Панорама

Для выполнения работы Жизни мы созданы с разными дарованиями: осведомленностью, осмыслением, волей, сочувствием. Мы можем играть с этими дарами, и только играя с ними, мы учимся хорошо их использовать. Но в игре мы рискуем попасть в ловушки самопотакания, рискуем притупить и исказить важнейшие цели наших дарований и нашей жизни.

Религиозные структуры слишком часто напоминают многопользовательские ролевые онлайн игры. Группа людей соглашается придерживаться конкретной сюжетной линии, играть определенный набор ролей и получать особые награды. Бог, как своего рода флаг, возвышается над всем начинанием, означает его праведность и то, что нарушители не должны вступать в игру, пока не согласятся следовать программе.

На прошлой неделе у меня была возможность поговорить с другом, у которого другое вероисповедание. После обычных расспросов о тонкостях и кратких ответах об основных моментах квакерства, мой друг наконец спросил, что же мне нравится в моем квакерском опыте. Без особого колебания я сказал, что это молчание, потому что молчание обладает усиливающей и преобразующей силой.

Будь то во время общения в молитвенном духе или же на собрании для богослужения, слова, которые приходят из тишины, являются более весомыми и имеют более глубокий смысл. Они исходят от Святого Духа, как любят говорить Друзья. Молчание дает немного больше времени для того, чтобы собраться с мыслями и подумать о том, являются ли наши реакции ведомые Духом. Молчание позволяет каждому иметь право голоса и быть частью обмена мнениями.

Заявление квакеров Джермантауна, составленное в 1688 г., стало первым выражением протеста против афро-американского рабства от имени религиозной организации в британских колониях. Оно было составлено Францем Даниелем Пасториусом и подписано им и еще тремя квакерами, проживавшими в Джермантауне, штат Пенсильвания (ныне часть Филадельфии), от имени Джермантаунского собрания Религиозного общества Друзей. Заявление было направлено в месячное, квартальное и годовое собрания. С их стороны не последовало каких-либо дальнейших действий. По словам Джона Гринлифа Уиттьера оригинал документа был обнаружен в 1844 году Филадельфийским антикваром Натаном Кайтом и опубликован в журнале «Френд».

Исторические предпосылки

Пенсильвания была основана в 1682 году Уильямом Пенном как английская колония, где могли бы селиться люди из любой страны и любой веры, и где не было бы религиозных преследований. В качестве погашения долга перед отцом Пенна его сын Уильям получил от английского короля Карла II большую территорию земли к западу от Нью-Джерси, которую назвали Пенсильванией в честь отца Уильяма, адмирала Пенна. Пенн подружился с Джорджем Фоксом, основателем Общества Друзей, членов которого называли квакерами. Пенн обратился в квакерскую веру. За свои убеждения его несколько раз заточали в тюрьму. Король разрешил Пенну создать собственную колонию, где тот мог бы сам назначать губернатора и судей. Однако Пенн установил в колонии демократическую систему правления с религиозной свободой, справедливыми судами, избираемыми представителями и отделением церкви от государства.

Годовое собрание – термин, используемый членами Религиозного общества Друзей, или же квакеров, для обозначения организации, состоящей из собраний-учредителей (или церквей) в пределах одной географической территории. В большинстве стран мира собрания-учредители называются месячными собраниями. В Британии местные конгрегации теперь называются региональными собраниями. В Австралии месячные собрания называются местными собраниями. Термины «месячные» и «годовые» имеют отношение к тому, как часто организация собирается для принятия решений. Месячные собрания – это местные общины, которые обычно проводят богослужения по воскресеньям. В зависимости от организационной структуры годового собрания в нем могут также проводиться квартальные собрания, полугодовые собрания или региональные собрания, в ходе которых несколько месячных собрании из одного годового собрания встречаются вместе.

Также существуют годовые собрания для молодых квакеров, которые называются молодежными годовыми собраниями.

В среду вечером я пошел погулять по району, прилегающему к Бродвей-стрит в Данвилле, месте, где я вырос. Когда я проходил мимо нашего старого дома, мне вспомнились наши ссоры с Рикки Смитом, мальчиком, который жил через дорогу от нас. Дело редко доходило до драк. Мы в основном грозили друг другу, говорили: «Ну ты еще сильно пожалеешь!» Нам было лет по 12, так что все это было несерьезно, и обычно заканчивалось тем, что наши матери, уставшие от детского крика, выходили на улицу и загоняли своих «вояк» по домам. Как я помню, это было самым унизительным моментом всего события – когда тебя не уносят с поля битвы на щите, а уводит, цепко ухватив за ухо, твоя мама.

Как-то она завела меня в дом, усадила за кухонный стол и сказала: «Рикки – твой сосед, и вы с ним должны ладить, иначе у вас будут настоящие проблемы». Мне особенно запомнилось то, что ударение в ее речи было на слове «настоящие». Ей не нужно было объяснять, что именно она имела в виду. В ее словах уже все было сказано. Настоящие проблемы. После того, как мама умерла, люди подходили ко мне и говорили: «Твоя мама была такой ласковой женщиной». Да, была, но не всегда.

В течение последних пяти десятилетий квакерский путь значительно изменился. Либеральное квакерство, которое создавалось фигурами, подобными Джону Вильгельму Раунтри и Руфусу Джонсу, на рубеже XX века было явственно христианской церковью, имеющей много общего с другими либеральными протестантскими конфессиями. К началу XXI века оно стало чем-то совсем иным – плюралистичным и чрезвычайно разнообразным по вере, с преобладанием христианского лексикона, низводимого до сильно отредактированных и цензурированных цитат из небольшого числа исторических квакерских текстов.

За последние полвека у либеральных квакеров неуклонно происходит крупномасштабный переход от исключительно христианского мировоззрения к широкому разнообразию духовных и секулярных принципов, и это свершившийся факт. Можно легко недооценить масштаб этих изменений, если сосредоточиться лишь на преемственности в практике и организационных структурах. Но смысл и живой опыт ведения квакерами своих дел сильно различаются в зависимости от историй и образов, через которые они понимаются и интерпретируются.

Изучая мировые религии, я интересуюсь тем, как люди в разные периоды времени и в разных местах отвечали на вопросы, которые постоянно и повсеместно занимают человечество: Как объяснить существование зла и страданий? Почему все мы болезненно воспринимаем собственное несоответствие этическим идеалам? В чем смысл жизни, вселенной и всего сущего?

В процессе моих религиоведческих изысканий одним из знаковых моментов стала параллель между суфизмом и квакерством. Меня поразило, что суфии для ислама являются тем же, чем и квакеры для христианства. И суфизм, и квакерство основаны на представлении о том, что Бога можно узнать прямо и непосредственно. Оба эти течения включают внутреннюю и мистическую практику и одновременно предполагают сострадательное участие в делах внешнего мира. Оба подчеркивают мир, равенство, правду и простоту. Оба воспринимают Бога как любящее, благое, милостивое и неизменное присутствие. Оба вызывают подозрительное или даже презрительное отношение со стороны защитников ортодоксии своих религий.

Я понимаю, что тишина может быть ужасающей; большинство людей сделают все, чтобы избежать ее. Потому что в тишине нет ничего, что могло бы отвлечь нас от нас самих. Мы сталкиваемся с нашими страхами, неуверенностью, сожалениями, раскаянием и позором. Но она как раз и является основой для связи с Богом. Мы можем использовать наши страхи, наши крики боли, наши стоны отчаяния и стыда; они могут быть такой же молитвой, как и вознесение хвалы Богу. Для меня молитва и молчание не являются чем-то просто дополнительным. Я верю всем сердцем, что, поскольку наше единственно истинное счастье заключается в поиске и исполнении Божьей воли по отношению к нам, мы будем обречены на несчастье, если не будем находить время на пребывание в молчании и слушании голоса Бога.

Я верю, что молитва оказывает эффект, она изменяет меня, заставляет выполнять действия, которые могут изменять других людей и наш мир.

Конгресс в Сенека-Фоллз был первым конгрессом по правам женщин. Организаторы рассматривали его как «конгресс для обсуждения социального, гражданского и религиозного положения и прав женщин». Обсуждение проходило в городке Сенека-Фоллз, штат Нью-Йорк, с 19 по 20 июля 1848 года. Оно привлекло внимание широкой общественности, и вскоре состоялся ряд других конгрессов по правам женщин, в том числе прошедший через две недели Конгресс по правам женщин в г. Рочестер, штат Нью-Йорк, и, первый из серии ежегодных национальных конгрессов по правам женщин конгресс 1850 года в г. Вустер, штат Массачусетс.

Конгресс состоял из шести сессий и включал лекцию по праву, чтение юмористической пьесы и многочисленные дискуссии о роли женщин в обществе. Элизабет Стэнтон и женщины-квакеры подготовили два документа: Декларацию чувств и прилагающийся к ней список резолюций, которые должны были обсуждаться и корректироваться перед окончательным подписанием.

Ряд современников, в том числе квакер Лукреция Мотт, видели в этом конгрессе важный шаг в цепи многих других усилий женщин по отстаиванию своих основополагающих социальных, гражданских и моральных прав, а некоторые считали конгресс революционным началом борьбы женщин за полное равенство с мужчинами.

Университет Джорджа Фокса был основан в 1891 году, и его основатели преследовали две цели: обеспечить образовательную среду, стимулирующую знания, и сформировать сообщество, в котором студенты могли бы постоянно укореняться в вере во Христа. Акцент на полноценное развитие — то, что сегодня мы называем обещанием «Будь узнаваемым» — остается таким же актуальным и животрепещущим как и 125 лет назад.

Это обещание помогает нам заботиться о каждом отдельно взятом человеке, помогая ему обрести веру, обрести вдохновляющее видение на будущее и подготовиться к встрече с миром многообразия и постоянно меняющихся профессиональных возможностей. Наш христианский университет — старейший в Орегоне, и его цель — быть примером для других, учить мыслить инновационно и двигаться вперед к новой эре высшего образования. Одно лишь остается неизменным — наша главная ценность. В университете Джорджа Фокса вы никогда не будете просто учебной единицей. Вас будут знать.

У него спросили: «О чем ты думаешь?»
Он ответил: «Мы живем все вместе на этой хрупкой земле. То, что мы делаем, имеет свой смысл и свои последствия. У нас случаются неудачи и падения. Но мы можем любить и заботиться о других».

У него спросили: «О каком свете ты говоришь?»
Он ответил: «Порой он сияет. Он бросает тень. И освещает. Он согревает. И обжигает. Его можно найти в сердце каждого. Но он не принадлежит никому».

У него спросили: «Во что ты веришь?»
Он ответил: «В то, что Свет продолжает сиять, даже когда наши глаза закрыты – во время сна или ослепления страхом».

В прошлые выходные я ездил в Нью-Йорк Сити навестить своего старого друга и наставника Дэвида МакРейнолдса. Когда-то в 2000-х, еще подростком, я изо всех сил старался помочь его президентской кампании. Я всегда видел в Дэвиде пример отважного мышления и действий, что сочеталось с мягкостью, которую зачастую утрачивают активисты.

В субботу я встретился с Дэвидом в его манхэттенской квартире. Мы пили сельтерскую воду, и он познакомил меня со своим котом Шаманом. Затем мы отправились обедать в соседний ресторан. Приятно проведенный день.

Незадолго до того, как я должен был идти на поезд, у нас зашел разговор о квакерах. И Дэвид сказал то, что мне пришлось потом переваривать несколько дней. Если выбирать религию, – сказал Дэвид, – то он скорее стал бы католиком, чем квакером. Почему?

В декабре, наконец, выпал снег, покрыв всё белым одеялом. По этой причине наши прогулки ограничивались походами до соседней деревни, а также поездками в санях в близлежащую колонию в Воронцовке. В течение всего этого периода мы были полностью отрезаны от остального мира. Мы не получили ни одного письма ни из США, ни из Британии. В Москве хотя бы русские газеты держали нас в курсе событий на фронте. Мы знали о победах Союзных сил на Западном фронте, что Германия просила мира. Ничего не было известно об условиях капитуляции, или об эвакуации с оккупированных территорий Польши и балтийских провинций России. Редко когда нам удавалось увидеть газету в Знаменке. Информация о положении в России тоже была весьма скудной. Нам, однако, было известно, что Красная Армия продвинулась вниз по Волге, захватила вновь Казань, Симбирск, Самару.

Никакой весточки не было и от наших Друзей из Бузулука с того самого момента, когда мы покинули этот город в июле. Мы полагали, что наши коллеги эвакуировались из Бузулука в Сибирь, которая в то время удерживалась чехами и армией Колчака.

Осенью 1918 года многие российские семьи посылали какого-нибудь одного члена семейства, одев его попроще, в деревню, на поиски пропитания. Поезда были набиты такими людьми, причём результат такого рода поездок был совершенно непредсказуем. Какое-то количество пищи провезти с собой было можно. Но часто случалось, что добытое с большим трудом конфисковывалось на въезде в Москву. На железных дорогах царила сумятица. Толпы людей ежедневно въезжали в Москву и выезжали из города. Путешествовали в основном в товарных вагонах.

Зимой в вагонах устанавливали печки, дровами надо было запасаться на станциях. Поезда двигались очень медленно, задержки на станциях – длительные. Порой на преодоление пути длиной 300 миль уходило три или четыре дня. Во время такого путешествия на больших станциях удавалось раздобыть чая, но еду купить было сложнее. Обычно, отправляясь в путь, человек брал с собой какой-то запас хлеба, и это было основным блюдом во время путешествия. Спать в поездах было практически невозможно. На вокзалах люди, дожидаясь своего поезда, спали вповалку на полу. Передвижение по железной дороге зимой и поздней осенью становилось просто кошмаром, подобные испытания мог выдержать лишь человек с крепкой психикой и какими-то скрытыми внутренними резервами.

В России мы оба трудились в составе группы работников Помощи в Бузулукском уезде Самарской губернии, который находится на расстоянии приблизительно 800 миль на юго-восток от Москвы. Наша поездка в Москву, дальнейшая работа с детьми в этом городе, –  всё это было следствием моей предыдущей поездки туда в июне 1918 года. Я ездил тем летом в Москву за большой суммой русских денег, которые получал за счёт продажи кредита в фунтах в Лондоне.

Я был тогда потрясён трудностями, с которыми приходилось сталкиваться москвичам. Не хватало еды, топлива, лекарств, одежды. Особенно страдали дети. Много ребят бродило по улицам в поисках еды и пристанища. Меня познакомили с членами Пироговского Общества, – одной из толстовских групп, – я узнал об их работе на ниве помощи детям. Общество открыло четыре колонии в Воронежской и Тамбовской губерниях для 500 воспитанников нескольких московских приютов. Теперь Общество находилось в затруднительном положении: нужно было поддерживать жизнедеятельность во всех этих колониях. Кроме того, надо было думать о доставке детей осенью назад, в Москву. Пироговское Общество попросило нашей помощи в деле поддержания нормальной жизни четырёх колоний надвигавшейся зимой.

На следующее утро после кончины моей сестры я нашла маму, рыдавшую в постели умершей. Мама лежала на боку, повернувшись ко мне спиной, съежившись в комок поверх одеяла на старом, бугристом матраце. Она была одета как для выхода на улицу – в блузку и мягкие брюки. Я видела ее покрасневшее лицо, мокрое от слез. Теперь, помимо моей собственной боли, я ощутила беспомощность, увидев в таком состоянии мою бескорыстную, неуклонно верующую мать. Это казалось неправильным, и я незамедлительно заплакала сама. До этого момента я не испытывала гнева из-за того, что Бонни ушла от нас, но тут гнев запылал во мне, как горячий уголек, ищущий как бы обжечь.

«Мы уповали на Бога! Мы доверяли Ему, – причитала я, и слезы все лились у меня из глаз. – Как Он мог допустить, чтобы такое случилось? Мы верили! Он должен был исцелить Бонни! Мы верили!»