молчание

Похороны — это обычно время для размышлений, событие, когда мы собираемся вместе, чтобы почтить жизнь ушедшего, поделиться воспоминаниями и найти утешение в присутствии других людей. В каждой традиции это происходит по-своему — в зависимости от веры, истории и ценностей общины.

У квакеров похороны как ритуал проникнуты простотой и тишиной, когда есть возможность помолчать и подумать. Они выглядят и ощущаются совсем не так, как более привычные христианские похороны, но цель у них та же: поблагодарить за прожитую жизнь и найти опору в присутствии других людей и — для многих — в присутствии Бога.

Отрывок из книги Джона Паншона «Встреча с молчанием»

Квакерство начиналось как движение обновления в церкви, но обновления бурного, провокационного, дерзновенного. Внутренний духовный опыт этого обновления был настолько живым и насыщенным, что традиционная символика показалась Друзьям мёртвой, и они расстались с ней. Молчание важно не столько тем, чем оно является, сколько тем, чем оно не является. Оно знаменует собой протест против облачения внутренней веры в пышные внешние формы одежд и развлечений с их музыкой, пением, красноречием и величественными формами.

Друзья видели опасность, которую несут в себе эти знаки и символы, и полагали, что их приверженцы остаются в плену старых обычаев, пребывают в букве, а не в жизни. Даже среди самих Друзей существовала опасность соскальзывать обратно во внешнюю сторону религии, поэтому нужно было избегать любых внешних проявлений — не только церковных украшений и облачений, но и видимой литургии, общего пения и соблюдения религиозных праздников. Ранние квакеры заходили так далеко, что даже не признавали никакого новозаветного «дня субботнего». На самом деле их символика была очень богатой, но исключительно внутренней, исключительно духовной и исключительно библейской.

В те годы, когда мы приезжали в Россию и жили там, то принимали активное участие в жизни московского собрания Друзей. Эта небольшая квакерская община не была программированной – мы проводили богослужения в тишине, ожидая внутреннего побуждения, чтобы выступить.

Российский историк Татьяна Павлова была человеком, вокруг которого постепенно сформировалось сообщество Друзей в России, начиная с конца 1980-х годов. Сама она была убежденной христианкой (мое интервью с ней о ее вере опубликовано в 1999 году в журнале Quaker Life), но собрание не требовало от участников явных христианских обязательств, и его разнообразие отражало духовное брожение и эксперименты, которыми изобиловали те первые постсоветские годы. 

Моим убежищем является мое любимое кладбище. Его легко не заметить, если вы точно не знаете, где оно находится. Обрамленное кустарником, оно спускается по склону вниз к реке. Снаружи моя жизнь протекает в спешке, и я теряю общую картину происходящего. Внутри него я брожу рядом с моими призрачными спутниками, слушаю их мудрость и нахожу видение будущего. Я начала свои прогулки среди надгробий после глубокой утраты. Там я проводила время рядом с теми, кто умер, погружалась в мирную тишину, находила и слушала мудрость. Это давало мне устойчивость в моем горестном состоянии.

С тех пор я возвращалась туда снова и снова, в разные периоды моей жизни, всякий раз, когда мне было больно, горестно, или когда мне нужно было послушать советы тех, у кого гораздо больше опыта жизни и смерти, чем у меня.

Однажды на своем собрании я услышала слова о том, что можно научиться слушать тишину. Я не могла понять смысл сказанного. И перестала думать об этом.

Несколько недель спустя на собрании я услышала те же слова и – решила попробовать. Я слушала. Никто не говорил, но тишины в комнате не было! Слышны были щебетание и крик птиц, грохот и шум работ во дворе. Я слышала звуки дорожного движения на улице и дальнем шоссе. В комнате время от времени кто-то шевелился или кашлял. И поэтому тишины слышно не было.

Один Друг встал и заговорил, и я с некоторым облегчением вернулась к словам. Пока я обдумывала то, что он сказал, меня осенило. Во время его речи я не замечала ни птиц, ни машин, ни звуки транспорта. Я слышала только то, что он говорил. Почему было так?

Я всегда огорчаюсь, когда замечаю при описании нашего богослужения акцентирование внимания на «молчание». И меня всегда воодушевляет, когда выделяют «спокойствие». Первое понятие принципиально негативное – отсутствие слов. Другое – позитивное, оно касается присутствия и бытия. Молчание – дело легкое; оно о том, чего нет. Спокойствие – это нечто сложное; оно о том, что есть. Молчание – это об акустике; спокойствие – это о состоянии нашего бытия. Первое – средство; второе – цель.

Наша современная культура настолько шумна, что тишина сама по себе может быть благословением, но духовно она помогает нам лишь частично. Истинное спокойствие ведет нас за пределы молчания, глубже слов, к нашему глубочайшему центру. Ранние Друзья знали это. Из четырнадцати упоминаний спокойствия в квакерской «Вере и практике» несколько относятся к тем самым ранним временам нашего движения. «Будь спокойным и хладнокровным… Стой в спокойствии и отстранись от своих дел», – сказал Джордж Фокс. «Сядьте в полном покое», – говорит Александр Паркер. Уильям Пенн писал о «спокойном, тихом голосе, который говорит с нами сейчас». Джеймс Нейлер посоветовал нам «пребывать в покое и не действовать».

В рамках работы Комитета по обновлению книги дисциплины [Британского годового собрания] мы экспериментировали, пробуя разные подходы к тому, что называется «голосом книги» – пояснительному тексту, который предваряет каждую главу.

Мы уже определились с некоторыми приоритетами – сделать язык понятным и доступным, предполагая, что читатели еще не знакомы с квакерской практикой. Мы ищем способы записать объяснение того, что делают квакеры и почему мы делаем это так, при этом признавая широкое разнообразие религиозного языка и понятий в Британском годовом собрании.

Работа комитета еще продолжается, текст еще не согласован, но я представляю мою собственную экспериментальную попытку из нашего последнего упражнения – подготовки краткого введения к главе о квакерском богослужении (за которым, по моему мнению, последует широкий спектр отрывков, отражающих опыт разных Друзей).

По крайней мере, не должны.

Есть много квакеров, для которых качество их богослужения измеряется качеством молчания на нем. Вплоть до того, что они с раздражением воспринимают «срывы», которые могут происходить от детей, от опоздавших, от людей с неустойчивой нервной системой или от людей, чьи манеры не вписываются в стандарты белого среднего класса.

И это не просто ошибочность. Это извращение самой цели квакерского богослужения. Это превращает непрограммированное богослужение в идолище, почти так же, как в ситуации с церковью XVII века, которую ранние квакеры обвиняли в формальном отношении к своим богослужениям и писанию. Цель любого богослужения, в том числе квакерского, состоит в том, чтобы привести собравшихся к большему пониманию и почитанию Божественного. В тот момент, когда вы каким-либо образом ставите механику богослужения (музыкой, чтением, молчанием либо чем-то еще) выше потребности его участников чувствовать себя желанными на вашем собрании и, таким образом, вообще иметь возможность молиться, вы делаете что-то не так.

Крейг Барнетт: Предлагаю вашему вниманию отредактированную расшифровку недавнего интервью, которое я дал для Би-би-си, Радио Шеффилд в передаче Рони Робинсона для дня концентрации на теме «тишина».

Р.Р.: Квакеры практикуют молчание – их богослужение подразумевает молчание. Вы сегодня уже молчали?

Да, я стараюсь взять за правило дома каждый день уделять время тихой молитве или медитации. Я просто считаю, что это очень помогает мне сохранять спокойствие в течение дня.

Когда вы храните молчание как квакер, к чему вы прислушиваетесь? Или вы думаете о Боге, или что вообще происходит?

Я думаю, главное – уйти от мыслительной деятельности. Большую часть дня мы в основном работаем головой. А ведь вместо этого так освежает и успокаивает – просто дышать, сидеть, чувствовать, как воздух касается кожи.

Я всегда была читателем. Насколько помню, еще маленьким ребенком я искала убежища в постели с книгой. Я вспоминаю то немалое количество часов, когда, укрывшись чем-нибудь, я читала: днем, ночью, летом у вентилятора, зимой с замерзающими ногами. В тишине, в своей постели, наедине с мыслями других людей – чтение всегда было для меня совершенным определением покоя.

Я подозреваю, что именно тишина – даже больше, чем книги – необходима для моего по-настоящему спокойного состояния. Я всегда предпочитала быть в тишине; и в детстве, и в молодости моим выбором чаще была тишина, что отражало мое глубинное, инстинктивное влечение к молчанию. С возрастом эта наклонность становится как сильнее, так и лучше понимаемой. В своем доме для создания фонового шума я не слушаю музыку и не включаю телевизор. Меня просто ошеломить громкими звуками или голосами множества людей, которые обращаются ко мне одновременно. Моя бедная семья терпит свое участие в молчании.

На прошлой неделе у меня была возможность поговорить с другом, у которого другое вероисповедание. После обычных расспросов о тонкостях и кратких ответах об основных моментах квакерства, мой друг наконец спросил, что же мне нравится в моем квакерском опыте. Без особого колебания я сказал, что это молчание, потому что молчание обладает усиливающей и преобразующей силой.

Будь то во время общения в молитвенном духе или же на собрании для богослужения, слова, которые приходят из тишины, являются более весомыми и имеют более глубокий смысл. Они исходят от Святого Духа, как любят говорить Друзья. Молчание дает немного больше времени для того, чтобы собраться с мыслями и подумать о том, являются ли наши реакции ведомые Духом. Молчание позволяет каждому иметь право голоса и быть частью обмена мнениями.

«Насколько ты верен Истине?»
Спрашивали ранние Друзья, приветствуя друг друга
Утром Первого Дня.
Я занимаю место в сельском доме собраний Пенсильвании,
Выстроенном из грубого камня,
И перевожу свой айфон в квакерский режим, присоединяясь к молчанию
Друзей, чьи ноги опираются о древние доски пола,
Учившие терпению и спокойствию с 1798 года.
Молчание окружило звуки, с которыми
Старик пытается прочистить горло,
Люди устраиваются на скрипучих деревянных скамьях,
И бесконечен стрекот цикад в лесу за окнами.

Некоторое время назад я познакомился с Твиттером – сервисом, который позволяет общаться, используя до 140 знаков в сообщении. Через неделю или около того я сдался. Для меня общение – это обмен идеями, а не короткими слоганами, заголовками, кусочками звуков. Обсуждение того, что действительно важно, не получается с таким крайним упрощением. И с такой скоростью. Оно похоже на фаст-фуд, который часто неудобоварим и не полезен для здоровья. Конечно фаст-фуд лучше, чем полное отсутствие пищи, хотя иногда самоограничение в виде поста полезно для души.

И вот теперь Фейсбук. Мне действительно приятно узнавать что-то от настоящих друзей и даже хороших знакомых, читая вдохновляющие статьи, которые они размещают, глядя на случайные картинки. Но иногда при обмене идеями на глубокую тему быстрота и отсутствие вдумчивости при ответах заставляют меня чувствовать, что Фейсбук может быть средством общения скорее перегретых самомнений, чем обменивающихся мнениями душ.