[начало – продолжение]
Седьмой месяц, 23-е [23 июля 1817 года]. Получил известие, что сегодня меня должны представить князю Голицыну (1); у меня было мало времени для приготовлений, но много и не требовалось, так как при мне не было никакой одежды, кроме той, в которой я прибыл, по причине того, что багаж мой был задержан таможней.
1 Князь Александр Николаевич Голицын (1773–1844) – российский государственный деятель, сторонник сближения христианских конфессий, активный проводник конфессиональной политики Александра I. В 1810 году возглавил Главное управление духовных дел иностранных исповеданий; инициатор создания в 1812 году Российского библейского общества, в 1803–1816 годах – обер-прокурор Святейшего Синода, в 1817–1824 годах возглавлял Министерство духовных дел и народного просвещения.
Соответственно меня провели в великолепный особняк князя, где у входа и на мраморной лестнице в стройном порядке стояли лакеи. На их лицах явственно прочитывались удивление и неодобрение, вызванные тем, что я всё так же не снимал моей шляпы. Нас попросили немного подождать в открытой галерее, пока князь был занят, после чего мы прошли в просторную комнату, на стенах которой вывешены были изображения всех представителей императорской семьи России, от первого до последнего. Через некоторое время явился посланник от князя с известием, что господин освободился, и нас провели в его просторные комнаты. Князь шагнул нам навстречу и был очень учтив; когда меня представили, он взял меня под руку и мы проследовали в другую часть комнаты, присев за письменный стол. Он был приветлив и задавал много вопросов на русском – мой спутник переводил наш разговор. Среди прочего он поинтересовался о наличии у меня семьи; получив ответ, он пожелал узнать, возьму ли я домочадцев с собою, если приеду жить в Россию. Я ответствовал: «Да, “не останется ни копыта”» [Исх. 10:26] (2), и при сих словах он стиснул мою руку, выражая своё довольство ответом. Затем он поинтересовался, что я собираюсь делать, не имея места для молитв и служения – ни собраний, ни общества. Я сказал ему, что служение Всемогущему Господу не стеснено ни временем, ни местом, что «и не на горе сей, и не в Иерусалиме» [Ин. 4:21] свершается оно; «на всяком месте будут приносить фимиам имени Моему, чистую жертву» [Мал. 1:11].
2 «…Пусть пойдут и стада наши с нами, не останется ни копыта; ибо из них мы возьмём на жертву Господу, Богу нашему; но доколе не придём туда, мы не знаем, что принести в жертву Господу, [Богу нашему]», – ответ Моисея фараону, который не желал отпускать с уходящими евреями мелкий и крупный скот.
Немного помолчав, он пожелал, чтобы эту последнюю мысль я подробно разъяснил ему. Затем он, судя по всему, вполне уяснил её себе, благоговейно склонил голову и, кажется, задумался над сказанным. В ходе разговора мой разум тяготел к молчанию, однако князь продолжал задавать вопросы один за другим, словно боясь, что утечёт время: мои ответы были краткими, и в конце концов я попытался объяснить моему спутнику причины молчания моего, но не смог донести их. Тогда разговор перешёл к земледелию, к почвам здешних мест и к императору; но так как я всё ещё испытывал затруднение при ведении разговора, то не могу вспомнить ни всех слов его, ни моих ответов на них. Наконец мы все, как по сговору, поднялись со своих мест; но прежде чем князь простился со мной, я понял, что час настал: и мне предоставился случай поведать князю об извечной первооснове – о самом Иисусе Христе, «твердыне вечной» [Ис. 26:4], что стал «для Иудеев соблазном, а для Еллинов безумием» но для тех, кто следует истине Его, в тайне сокровенной, это Христос распятый, «Божия сила и Божия премудрость» [1 Кор 1:23,24] ко спасению.
По мере того, как я останавливался в конце каждой мысли, мой спутник переводил, как будто уже имел привычку к подобному и заранее знал, что предстоит ему сделать. Завершив беседу, мы на некоторое время замерли, подобно статуям, а когда я двинулся с места, как бы закончив наш разговор, князь взял меня за руку и произнес: «Пусть языки наши разнятся, но духовный язык наш един». Он не выпускал руки моей, пока мы не оказались у двери, где я попрощался с ним и удалился, чувствуя внутри необычайную легкость. Не могу не восхититься тому, как направлял меня Господь; ведь когда я передавал князю то, что должен был сказать, в конце каждой мысли испытывал опустошение, как будто больше молвить было нечего: но пока … успевал перевести слова мои, дух мой пополнялся новыми. Тогда как, если бы я продолжил без остановки, то сбил бы сим потоком моего переводчика и миссия моя не состоялась бы. Так слепых ведут путями, которых они не ведают, и стезями, которых они не зрят: но воистину столпы скинии моей были сильно поколеблены. Да хранит меня Господь вовеки в смирении которым единственным благодарное сердце может славить Святое Имя, «избавляющего от могилы нашу жизнь, венчающему нас милостью и щедротами [Пс. 102:4].
После полудня, разбираясь с делами на таможне, я столкнулся с некоторыми очень унизительными обстоятельствами, которые, однако, дали мне почувствовать себя в воле Создателя.
[С этого времени по 15-е число восьмого месяца (до 15 августа 1817 года) Дэниел Уилер обследовал пустующие царские земли и болота в окрестностях столицы, составлял отчёты о своих исследованиях и т. д.].Седьмой месяц, 27-е, первый день [27 июля 1817 года, воскресенье]. Когда я уединился в своей комнате, чтобы провести молчаливое богослужение, его прервал визит человека, с которым я уже встречался ранее. Он живёт примерно в двадцати верстах (3) отсюда и приехал специально, чтобы поинтересоваться принципами Друзей.
3 Впервые в тексте возникает верста как единица измерения.
Ранее ему попадалась «Апология» Баркли (4), но так и не смог снова достать её, и я очень сожалел, что у меня нет этой книги, чтобы отдать ему. Он хорошо знаком со Священным Писанием, но жаждет получить его толкование и разъяснение. После долгой беседы я направил его к неизменному и единственному источнику истины – Святому Духу, которым Писание было ниспослано и без которого «душевный человек» (5) будет читать его напрасно, – а если, прочтя, сочтёт, что «знает что-нибудь», то «ничего ещё не знает так, как должно знать» [1 Кор. 8:2]. Он любезно пригласил меня наведаться к нему в гости, и мы дружески расстались.
4 «Апология истинного христианского богословия» – классическое изложение идей квакерства, написанное Робертом Баркли (1648–1690) и опубликованное в 1676 году на латыни, а спустя два года и на английском языке. В этом труде Баркли защищает учение квакеров о Внутреннем Свете, в том числе через критику кальвинистской веры и обрядности.
5 «Душевный человек» (1 Кор. 2:14) – земной человек, живущий интересами души, у апостола Павла противопоставляется «духовному человеку».
3-е восьмого месяца, первый день [3 августа 1817 года, воскресенье]. Я провёл день дома, посвятив его отдыху. Вечером над городом зажглась иллюминация, и, насколько понимаю, в загородном царском дворце в Петергофе было устроено большое представление из фейерверков и праздничных фонтанов в честь именин вдовствующей императрицы Марии.
15-е [15 августа 1817 года]. Я приступил к письму своей дорогой жене и уже завершил две страницы, как вдруг почувствовал, что не знаю, как его продолжить, и не мог понять причину сего. Я вышел во двор и прогулялся, чтобы подышать свежим воздухом; но вскоре получил известие о том, что император примет меня во второй половине дня, и что в пять часов пополудни мне надлежало явиться в имение князя Голицына, находящееся поблизости от входа в Каменноостровский дворец. Так как мне любезно помогли найти подходящую повозку, я прибыл на место вовремя, и князь принял меня со своим обычным чистосердечием. Примерно через полчаса явился посланник и, сам будучи без головного убора, провёл меня через сад и многочисленных стражей, которые так и уставились на меня. Наконец мы оказались во дворце, и, пройдя через ряд комнат, я попал в покои императора, который принял меня с церемониями, превысившими мои ожидания; но позже я решил, что проделаны они были перед прислугой, потому что, как только дверь за посланником закрылась, император взял меня за руку и сказал: «Садитесь, сэр». Я, однако, ещё не собирался садиться, ибо в сердце моем возникло приветствие благородному императору: «Благодать вам, милость и мир от Бога Отца и от Господа нашего Иисуса Христа да умножатся» (6) и т. д.
6 Характерное новозаветное благословение – см:. 2 Ин. 1:3, 1 Пет. 1:2.
Произнося это, я снял шляпу, в то время как император неподвижно стоял, пока я не закончил; и лишь после этого мы сели. Он задал несколько вопросов и выразил удивление и удовлетворение тем, что́ привело меня в Россию. Мне многое нужно было рассказать ему, и я мог высказать всё то, что приходило мне на ум. Он упомянул о моём прошении и, как мне показалось, затронул каждый отдельный пункт в нём, выразив свое полное согласие со всем написанным. Затем я подал ему бумагу, что была наготове в моей записной книжке, где излагались основные принципы нашего Общества; император прочёл её и подробно расспросил меня о них, что дало мне возможность обо всём высказаться. Мне также было, что рассказать ему о молчаливых собраниях. Помню, последними моими словами стало выражение пожелания, посетившего разум мой: «Пусть, когда время лишит тебя земного венца, твоим счастливым уделом станет “наследство нетленное, чистое, неувядаемое”, [1 Пет. 1:4], венец бессмертный». Некоторое время император крепко держал мою руку в своей и более не произнёс ни слова. Затем я возвратился к князю Голицыну и, покидая его, сказал на прощание несколько слов, которые были переведены ему. На следующее утро я завершил письмо к жене, чтобы успеть отправить его с почтовыми, и посчитал, что поездка в Петербург на этом завершена; однако вечером я обнаружил нечто вроде приглашения от тех местных англичан, что выразили желание присоединиться к моему богослужению.
На следующий день я пообедал с Дж. Патерсоном (7), и после этого он пригласил меня послушать их проповедь, от чего я отказался; но потом добавил, что если его друзья решат провести со мной собрание в большом зале Библейского управления, то я к их услугам, если же нет, то приношу свои извинения. Соответственно, было решено, что мы встретимся в семь часов следующего вечера.
7 Джон Патерсон (1777–1855) – шотландский проповедник-евангелист, первый управляющий Российского библейского общества.
Я отправился туда в указанное время и обнаружил, что количество собравшихся превысило мои ожидания и включало четверых проповедников независимого вероисповедания (8). Вряд ли кто-то из них ранее присутствовал вот так на молчаливом собрании, для меня же это было испытанием; мы сидели в благоговейном молчании. Мне, к радости моей, оказалось по силам сеять семена истины на этом собрании в течение трёх четвертей часа, и всё завершилось благоприятным образом, так как, кажется, они не желали расходиться, но я всё же был рад его окончанию.
8 То есть не принадлежащих к Англиканской церкви и независимых в вопросах церковного управления.
Большую часть 18-го и 19-го [18 и 19 августа 1817 года] я провёл в прощании с друзьями и подготовке к обратному путешествию. 20-го числа [20 августа 1817 года] я добрался в Кронштадт на стимботе и сразу же направился на борт клипера «Фортуна», отправлявшегося в Халл. Я решил переночевать на борту, хотя судно было не полностью готово к выходу в море. С наступлением ночи мне стало не по себе, я стал думать, не поторопился ли я более, чем следовало, и в спешке не выбрал ли неподходящее судно. До позднего вечера я гулял по палубе, и во мне зародилась готовность утром покинуть этот корабль, если потребуется. Это испытание в присутствии совершенно незнакомых мне людей, очень тяготило меня. Я удалился в свою каюту и немного отдохнул, а когда утром проснулся, обнаружил, что моих недоброжелателей нет более, и снова обрёл спокойствие; за что испытал благодарность. Вернувшись на берег в течение того же дня, я получил там долгожданное письмо из дома, и сердце моё наполнилось благодарностью к Подателю «всякого даяния доброго и всякого дара совершенного» [Иак. 1:17] за содержавшиеся в письме радостные вести.
Восьмой месяц, 23-е [23 августа 1817 года]. Сегодня утром мы обогнули дамбу, к нам на борт поднялись представители таможенного судна; к одиннадцати часам помехи путешествию закончились, и мы продолжили путь по заливу при попутном ветре.
24-е, первый день [24 августа 1817 года, воскресенье]. Проснувшись утром, я обнаружил, что корабль качает – это могло быть только в случае сильного попутного ветра, море подгоняло нас, что очень меня ободрило. После обеда я отправился в свою каюту, но осознал, что разум мой непокоен. Мысль о возвращении домой при попутном ветре слишком занимала мой разум, чтобы я мог на время забыть её; но я верю, что Отец милосердный созерцал мою слабость сострадательным оком.
31-е, первый день [31 августа 1817 года, воскресенье]. Не имея возможности провести молчаливое богослужение в каюте, я совершил его на палубе; и, несмотря на частые помехи, мне было даровано достаточно сильное душевное спокойствие. После полудня мы обогнули риф Фальстербу, на котором был заметен обломок крупного судна, и в пять часов мы подали сигнал лоцману, чтобы тот провёл нас по мелям, но никакого ответа не последовало. Когда я шёл по палубе, у меня промелькнула мысль о том, как быстро рушатся наши планы; и, выйдя на квартердек, я услышал, как матрос, который измерял глубину лотом, крикнул: «Глубина четыре, три и три четверти, глубина три, два и три четверти», – и сразу после этого я почувствовал, как корабль ударился о скалу; через несколько секунд произошёл повторный удар, а затем судно застряло. Команда, конечно, была в ужасе, а капитан почти лишился дара речи; и действительно, ситуация была серьёзной, так как во время удара корабль шёл на полных парусах и вдоль подветренного берега.
Первым делом опустили паруса, затем были спущены шлюпки и брошены два якоря на перлинях (9). За это время мимо нас прошло несколько кораблей, которым наш капитан махал шляпой, чтобы они не приближались; и, конечно, неприятно было наблюдать за тем, как корабли отзывают лоцманов и поднимают паруса, чтобы плыть дальше. Вскоре после этого проплыло большое судно, на котором было много матросов, с которыми капитан после долгих переговоров пришёл к соглашению, чтобы нас сняли с мели при помощи большого якоря: приготовления заняли некоторое время, а с наступлением ночи поднялся ветер, и стало жутковато.
9 Толстый корабельный трос.
Однако я почувствовал, что спокойствие пологом накрыло мой разум, и в сердце моём я попросил милосердного Отца, чтобы он благословил усилия трудящихся моряков. Пока на датском судне принимали якорь и трос, я, увидев, что не могу быть полезен, спустился вниз и растянулся на рундуке, подперев голову рукой. Я так и лежал всё время, пока матросы не начали натягивать трос, и, наконец, я отчетливо почувствовал, как киль судна заскрипел, двигаясь по скале. Точно убедившись в том, что корабль сдвинулся с места, я поспешил на палубу с приятным известием. В начале второго ночи корабль снялся с мели и вскоре снова оказался в глубоких водах, за что я почувствовал смиренную благодарность. В тот же день после полудня мы бросили якорь у берегов Эльсинора.
[Путешествие в Англию завершилось благополучно].
