Место для бесконечного // Томас Келли

Эссе «Место для Бесконечного» написано Томасом Келли в начале 1937 года. В нем нашли отражение как живой интерес Келли к восточной мысли, так и его исследования философии Эмиля Мейерсона.

Китайская пейзажная живопись часто приводит западного зрителя в недоумение. Пейзажи кажутся очень простыми и скудными. Один-единственный нависающий утес, грохочущий водопад, текущий из бескрайней дали ручей, трепещущее дерево над ручьем. А между этими объектами и вокруг них – обширные пространства, промежутки однообразного непрерывного фона, откуда и вырастают отдельные могучие холмы, или журчащие ручьи, или ритмично раскачивающиеся деревья. Возможно ли, что китайские художники владеют лишь зачатками ремесла и художественного чутья и просто не могут пойти дальше в своих работах? Неужели им не под силу заполнить лист целиком? При этом критики уверяют нас, что именно китайцы – лучшие в мире мастера пейзажа.

В этих изображениях есть глубина и тонкость, которую ни в коем случае не следует упускать. В их сердцевине кроется самая суть Вселенной. Такой пейзаж проявляет Бесконечное, Вечный фон и Источник всех вещей; он показывает нам бесчисленные частности как проступающие вовне воплощения Самости. Они исходят из Самого и возвращаются в Него же. Здесь нет места разобщению: конечное – фрагмент раскрытия Бесконечного, гармоничное продолжение той невыразимо полной Жизни, которая и порождает все эти фрагменты.

В таком пейзаже вовсе нет бесплодных пустот. Ибо открытые пространства в нем – самая наполненная часть ландшафта. Пространство окружает скалу или пронизанное ветром дерево и заключает их в свои нежные могучие объятья. Оно расстилается за объектами как общий для всего фон. Все незаполненные пространства – это одно Пространство. У всех вещей есть одно предельное Окружение и общая Мать. Присядьте перед рисунком с несколькими бамбуковыми деревьями, с несколькими пересечениями линий, что возникают тут и там из единообразного фона. Этого достаточно; человек благоговеет; человек не может и просить о большем.

Ибо открытые пространства – аналог молчания на собраниях верующих. Красота и полнота Бесконечного слишком велики, чтобы можно было ясно выразить их словами; только ничем не нарушаемая тишина способна запечатлеть их. Неспешно, неспешно и на ощупь мы возвращаемся к Матери мира, подобно тому, как ребенок находит дорогу в родительские объятья. Там же Неизъяснимое говорит само за себя – убедительнее любых уверений и увещеваний. Однако время от времени из этого фона появляются слова, всполохи Божественной Жизни: несколько предложений, изреченных во времени, но рожденных в Вечности – и земная материя помещается в космическое обрамление. Снова воцаряется молчание, и это не что иное как продолжение тишины: единообразное пространство раскинулось за утесом, за водным каскадом, за речушкой. До отказа заполнить полотно конечными предметами было бы настоящим бедствием, это затмило бы самую существенную часть картины.

Мы живем в секуляризованной культуре. Что же это значит? Это значит, мы до отказа заполняем полотно. Мы не оставляем места Бесконечному. Повседневные дела – одни только повседневные дела. Мы проживаем день, совершенно не замечая фона Бесконечной Жизни, вдохновенной, проявленной, раскрывающей себя, способной придать этому дню космический размах и достоинство. Примула на берегу реки – всего лишь примула. В секулярном сознании нет места изумлению, восторгу, благоговению. Лопата лишь лопата, святой состоит из атомов, Крест сделан из древесины.

Современному мирскому рассудку недостает глубины, недостает того измерения, где конечное связано с Бесконечным. Мы до отказа заполняем полотно. У нас не выключается радио, мы торопимся в кино или на очередную встречу, мы жаждем разговоров и суетимся в поисках еще троих партнеров для бриджа. Лоренс Биньон¹ в своей работе «Дух человека в азиатском искусстве» пишет, что западные люди боятся пространства – все заполняющего, все включающего в себя пространства. Внушающее ужас и трепет, оно охватывает всех нас. Но мы не осмеливаемся осознать его. Мы прикрываем его близким, местным, конкретным. А заполнив полотно таковым, утверждаем, что нет никакого Бесконечного Фона – теперь, когда мы замалевали его. Он очень наш, этот мирской рассудок, – и присущ нам как отдельным личностям, так и культуре в целом.

Но время от времени некоторые люди обретают способность жить так, что повседневные деяния обрамляются Вечностью. В такой жизни есть широкое приволье. Величественное пространство окружает ее. Неспешная и уверенная, эта жизнь дышит Бесконечным. Благоухание Безвременного исходит от нее. Ее безмятежность отзывается в нас и заставляет стыдиться. Потрясенные и притихшие, мы возвращаемся Домой.

Подобно окутанным Вечностью людям квакерское богослужение само по себе несет громадный смысл. Словно китайский пейзаж, оно запечатлевает Бесконечное и его связь с конечным, Неизреченное и Неизъяснимое и его связь с изреченным словом и с помыслами. Это разыгранная пьеса об истинной природе вещей, о человеке и Боге. Это антитеза мирскому уму. Оно содержит в себе саму тайну Реальности, ту самую тайну, которую ищет полунеудовлетворенная, полуразочарованная секулярность, не зная при этом, что именно ищет. Ибо эта тайна возрождает изумление, восторг, лучезарность, благоговение – глубочайшие людские реакции на глубочайшие секреты Бога и Его мира.

–