В детстве у меня был сосед по имени Роджер. Мы были одного возраста, может, лет семи-восьми, и у нас была общая песочница, своего рода коммунальная песочница, которую мы делили с несколькими соседскими котами. Каждое утро мы её вычищали, а потом играли в машинки, строили дороги, тоннели и горы — всё, что позволяло воображение. У Роджера была шикарная красная машинка, которая мне ужасно нравилась. Я просил маму купить мне такую же, но она сказала, что мы не можем себе этого позволить, что мы слишком бедны. И вот однажды, когда Роджер отвлёкся, я закопал ту шикарную красную машинку поглубже в песок, чтобы он её не нашёл, а перед самым сном выскользнул из дома, откопал её и спрятал у себя. Я планировал продержать её там, пока Роджер совсем про неё не забудет, а потом достать и сказать, что мама накопила денег и купила мне такую же. Идеальное преступление.
Но наилучшие людские планы часто идут прахом. В следующую субботу я отправился с семьёй в католическую церковь Святой Марии исповедоваться в грехах. Зашёл в исповедальню, встал на колени и сказал: «Благословите меня, отче, ибо я согрешил. Прошла неделя с моей последней исповеди». А потом перечислил свои обычные прегрешения: драки с братьями и сёстрами, непослушание родителям, нечистые мысли — обычные детские грехи. Обычно отец Маклафлин просто назначал епитимью, обычно молитвы, и говорил, что я прощён. Но не в ту субботу. Вместо этого он спросил: «И это всё?» И меня это напугало до смерти. Я подумал: «Чёрт, он узнал про ту машинку».
Я попался. И я выложил всё как на духу. Он сказал: «Верни машинку Роджеру, расскажи, что натворил, и попроси прощения». Мне совершенно этого не хотелось, но и в ад с неисповеданным грехом я тоже не желал, поэтому сделал, как велел священник. Пошёл домой, достал ту шикарную красную машинку из тайника, отнёс к Роджеру, рассказал, что сделал, вернул машинку и попросил прощения. Он тут же меня простил. А вот его мать не простила. Она сказала: «Я так и знала, что это ты. Беднякам нельзя доверять».
Мы были бедны, по словам моей матери. А Роджер — нет, и я это знал, потому что каждое утро на завтрак у него были пирожные «Хостес Твинки» и кока-кола, а тогда такое могли позволить себе только богатые. И раз мать Роджера была взрослой и говорила с такой уверенностью и авторитетом, я решил, что это правда: бедные люди — бесчестные, а богатые — нет.
Последние несколько недель я размышлял об отношении к деньгам, их роли в нашей культуре и их власти над нашей жизнью. Я размышлял о деньгах как об инструменте, а не оружии. Я размышлял о нашей склонности почитать богатство и тех, кто им обладает, и об обратной стороне — презрении общества к бедным. Мы относимся к бедным с подозрением. Когда я еду по бедному району или останавливаюсь рядом с человеком с табличкой на перекрёстке, я инстинктивно проверяю, заперты ли дверцы машины. Я чувствую угрозу.
Однако статистика говорит об обратном. Экономические преступления, совершаемые обеспеченными слоями населения, обходятся Америке более чем в 400 миллиардов долларов в год, тогда как уличная преступность, за которую чаще всего судят бедных, — всего в 15 миллиардов. И всё же мы бросаем в тюрьмы бедных, криминализируя их поведение, в то время как состоятельные отделываются лёгким испугом. Пусть отчаявшаяся женщина, движимая нуждой, торгует собой, чтобы прокормить детей, — мы предъявим ей обвинение, поставим на учёт, сделав будущее трудоустройство практически невозможным. Пусть бедный ветеран, чей разум и тело искалечены войной, заглушает боль наркотиками — мы посадим его в тюрьму. Но пусть богатые и влиятельные мужчины охотятся на несовершеннолетних девочек в уединённом убежище на острове — их имена останутся в секрете, в тайном списке, а единственная замешанная женщина отправится за решётку.
Криминолог Фреда Адлер сказала: «Преступление — это всё, что группа у власти решает запретить». Снова и снова мы видим, как действия бедных и бессильных криминализируются, а богатые и могущественные выходят сухими из воды. Нам внушают страх перед бедными — иммигрантами, цветными, которые статистически совершают гораздо меньше преступлений, чем коренные граждане. Целые политические кампании разворачиваются, разжигая наши страхи перед бедными, преувеличивая их опасность. «Они несут наркотики. Они несут преступность. Они насильники». Мы заявляем, что угроза от бедных так велика, что мы не обязаны предоставлять им надлежащую правовую процедуру или суд. Их содержат в бесчеловечных условиях, в душных палатках, по тридцать человек в клетке.
Фреда Адлер была права. Преступление — это всё, что группа у власти решает запретить. И теперь они решили запретить саму бедность, наказывая тех, кто живёт под её жестоким кнутом. Это не ново. Эта закономерность стара, как сама цивилизация. Вот почему Иисус особо выделял бедных и узников как людей, заслуживающих Божественного участия. Он слишком хорошо знал, что преступление — это всё, что группа у власти решает запретить.
Наше призвание, как квакеров, выражается ясно: дать людям знать, что есть любящее сообщество, которое ждёт их. Бедных, бессильных, чернокожих, забытых, заключённых, отверженных, одиноких, отчаявшихся.
Возможно не все квакеры согласятся с таким радикализмом. Но готов поручиться, мы все согласны, что бедным нужно помогать, а не наказывать. Готов поручиться, мы все согласны, что закон должен быть един для всех, независимо от их богатства или его отсутствия. Готов поручиться, мы все согласны, что нравственность человека нельзя измерить его банковским счётом. Готов поручиться, мы все согласны, что наше призвание — создавать любящее сообщество, где людей принимают, а не осуждают. Даже если они украли шикарную красную машинку.
Сейчас я с глубокой благодарностью вспоминаю священника, который не высмеял и не осудил меня, а только призвал исправить ошибку и попросить прощения. На днях я видел Роджера — он меня простил и уже не помнит той истории. Хорошо бы и нам научиться так же относиться к людям — с прощением и добротой.
Филип Галли
2025
Источник: блог автора (сокращённый перевод)
