Норвежский дневник

1940 – 1945

Миртл Райт

Впервые опубликовано в 1974 году Комитетом мира и международных отношений Друзей (Дом Друзей, Лондон)

Содержание

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Дневник

(1) июнь – сентябрь 1942 г.

(2) октябрь – декабрь 1942 г.

(3) январь – март 1943 г.

(4) апрель – июнь 1943 г.

(5) июль – сентябрь 1943 г.

(6) октябрь – декабрь 1943 г.

(7) январь – февраль 1944 г.

Глава V

Предисловие

Начало войны в сентябре 1939 года – второй по счету мировой войны в моей жизни – встретило меня без определенного места работы; я только что возвратилась из Индии. Ничего особо перспективного меня не ожидало, и мне казалось, что будет справедливым, если в воюющей стране меня мобилизуют на «работу государственной важности». К тому же у меня не было никаких альтернативных идей насчет того, как я – человек пацифистских взглядов – смогу конструктивно выступить против наступления нацизма, к тому времени ставшего угрозой для всех нас. Я обдумывала идею сделать что-нибудь «на той стороне», связавшись с теми, кто придерживается нацистских доктрин. Такое направление деятельности казалось более полезным, чем простое ожидание того, когда на меня начнут падать их бомбы.

Как эта пришедшая мне в голову мысль осуществлялась на самом деле и рассказывается на страницах этой книги. В целом, она является записью событий, переданных в ощущениях англичанки, разделившей тяготы немецкой оккупации с людьми, которые сначала были для нее посторонними, а затем становились все более и более близкими.

Совет Друзей на службе обществу – один из комитетов Общества Друзей Великобритании – попросил меня отправиться в январе 1940 года в Копенгаген, чтобы представлять там его интересы. Маленькая группа датских квакеров продолжала прилагать все усилия и изыскивать все возможности для вывоза евреев из Германии. Война прервала контакты британцев с Берлином, где все еще работали американские Друзья, и Копенгаген казался подходящим местом, из которого каким-то образом можно было поддерживать с ними связь.

То, что я прибыла в Осло 6 апреля, за три дня до вторжения немцев, было прямым результатом необычайно суровой зимы. Зная, что в Копенгагене у меня будет уйма времени, я решила навестить шведских и норвежских Друзей, а также выпускников Вудбрука (квакерского колледжа в Селли-Оук, Бирмингем) прошлых лет. В марте я побывала в Швеции, в начале апреля планировала отправиться в Норвегию, предварительно заехав в Данию. Из-за сильных холодов заливы между датскими островами были покрыты льдом, и паромы не ходили. Это вынудило меня изменить маршрут и сначала отправиться через Хельсингборг в Осло. Из-за этих морозов на остров Фюн в Дании я должна была прибыть 9 апреля. Но обстоятельства вынудили меня остаться в Норвегии до февраля 1944 года. С собой у меня был небольшой чемодан для двухнедельной поездки.

Не в первый и не в последний раз в своей жизни я почувствовала, что нахожусь под управлением сил, которые ведут меня сквозь настоящее к совершенно не предполагавшимся ранее впечатлениям. Я естественным образом выражаю это словом «водительство». Но если эти водительства и были духовными, источник их находился во мне самой, и мое взаимодействие с обстоятельствами, моя собственная инициатива были абсолютно необходимы. Чем больше я сталкивалась с обстоятельствами, которые были почти или полностью мне не подвластны, тем сильнее во мне росла уверенность. Если бы у меня был выбор, то я едва ли предпочла бы ситуацию изоляции и неопределенности, в которой оказалась в апреле 1940 года. Возможно, я бы избежала тех долгих дней и часов пребывания в душевных страданиях и эмоциональном напряжении, в скорби и сострадании к тем людям, которые стали действительно дороги мне и всему норвежскому народу, с чьей участью я оказалась так тесно связана. Но теперь, спустя время, я понимаю, какой это был для меня громадный жизненный опыт. Без него я была бы, без сомнения, значительно беднее, и беднее были бы последующие годы моей жизни. Оказанное мне доверие я полностью оправдала.

Это было время духовного обогащения, в которое оказалось вовлечено множество людей, и все, что я могу дать им в ответ, это наша продолжающаяся дружба.

Перечитывая этот дневник, я осознаю всю значимость моих длительных связей с сообществом Вудбрука и, соответственно, со многим норвежцами, учившимися там. В частности, целью моей поездки в Осло было встретиться с как можно большим числом выпускников этого колледжа. Насколько же она была более успешно выполнена, чем я ожидала! От всех них здесь должны были быть представлены имена Мари Люс Мор, главы сплоченной группы здешних выпускников Вудбрука, и ее секретаря Ранхильда Свердрупа, но на этих страницах будут упомянуты многие и многие другие имена. Эти люди всячески поддерживали меня в течение первых нескольких месяцев. Эрлинг Кьокстад был единственным членом Общества Друзей в Осло, и именно к нему я обратилась 9 апреля. Его духовное и просто человеческое сочувствие поддержало меня.

Наиболее близкими мне были Лунды, проживавшие на Тюенен Алле, 9, в Виндерене, пригороде Осло. В их широкий семейный круг входили сам Дидерих Лунд, инженер-строитель и пацифист, Сигрид Хеллисен Лунд, его энергичная и чрезвычайно способная жена, Бернти, их старший сын-школьник (именно он предложил предоставить мне комнату в их доме), и не на последнем месте – Эрик, 8-летний младший сын, умственно отсталый, но именно ему была нужна моя любовь и забота. И пока я присматривала за ним, он многому меня научил и помог мне освоить норвежский язык. Его не сдерживали никакие условности, и он без обиняков критиковал мое неверное произношение. Эти записи отражают историю семей Лундов и Хеллисенов, и не в меньшей мере – мою собственную. Дружба и помощь с их стороны, а также со стороны других людей, стали для меня бесценным даром.

Сначала мне и в голову не приходило вести дневник. Каждодневные события были чрезвычайно яркими, но захотел бы кто-либо прочесть о них в моем исполнении?

Моей первой проблемой было заполнить пустоту дней хоть чем-то значимым. Я не совсем полностью осознавала, что происходит вокруг меня. Но проходили месяцы, и я все больше утверждалась в мысли, что, несмотря на непредсказуемое будущее, настоящее является фрагментом истории, как оно есть, в неприкрашенном виде. К этому моменту мне уже не хватало времени, да и существовал риск, что некоторые мои записи потенциально могут представлять опасность для других.

Но к июню 1942 года желание вести и сохранять записи возобладало. События нарастали как снежный ком. Они непосредственно затронули семью, в которой я жила в Виндерене, и многих других людей, и, конечно, меня вместе со всеми. Бертни, которому еще не исполнилось восемнадцати, был арестован прямо в своей постели. Оказались в тюрьме и другие члены «моей» семьи и кое-кто из наших друзей, и стало невозможным не фиксировать детали происходящего. Решение подсказали наши тощие цыплята. Двойное дно в их коробке, стоявшей в сарае за гаражом, стало потайным местом. Стопка страниц дневника росла, и со временем мне показалось разумным найти для нее, за исключением текущих страниц в работе, более укромное место, и сестра Ханна Лунд предложила альтернативу. Она была одним из главных специалистов в университетской библиотеке, и под ее особым присмотром находилась коллекция тибетских манускриптов. Таким образом, мой неприметный дневник присоединился к ним, получив номер «Н.7.43» – с царским вензелем и годом размещения материалов!

Увы, несколькими месяцами позже, поиск нелегальных радиоприемников (а может быть и чего-то другого) привел в библиотеку с обыском гестапо. Для всех, кроме сотрудников, доступ в библиотеку был закрыт, и никто не поручился бы, что гестапо не заинтересуется и тибетскими манускриптами. В один из дней Ханна Лунд – высокая, видная женщина – пройдя мимо охраны, стоявшей у выхода, вынесла дневник, распластав его под одеждой на животе. Эта его первая часть была отправлена для лучшей сохранности в деревню и оставалась там до конца войны, а позже была объединена с остальными листами, тайно вывезенными вместе с другими вещами с Тюенен Алле, 9, когда мы в 1944 году бежали в Швецию. Сам дневник в его оригинальном матерчатом футляре хранится сейчас в Музее Внутреннего фронта в Акерсхусе, Осло.

После возвращения в Англию в октябре 1944 года я бесчисленное количество раз рассказывала о Норвегии периода оккупации. Моя память снабжала меня более чем достаточным количеством материала, и дневник тогда оставался для меня своего рода раритетом. Но когда я читаю его сейчас, когда факты трудной судьбы Норвегии в 1940-45 годах почти забыты, воздействие день за днем повторяющихся событий оживляет глубину моих впечатлений – напряженных, трагических, окрашенных юмором, сложных, изнуряющих тело и дух. Мне кажется правильным сохранить эти личные записи, как один из фрагментов истории нашего времени.

Но это не только история. Ни одна из оккупированных стран не оказывалась в совершенно одинаковой с другими ситуации. Особенность оккупации Норвегии в том, что период вооруженного захвата длился два месяца, борьба же против попыток навязывания народу Норвежской национал-социалистской формы правления продолжалась в стране пять лет.

У нас не было оружия, но оно и не было нужно. Тогда под угрозой оказалась вся политическая и культурная структура норвежского общества – демократия, деловая жизнь, вся система образования, церковь, профсоюзы, свобода слова, печати и мнений и, не в последнюю очередь, в результате расовой нетерпимости – жизнь людей еврейского происхождения. Борьба проистекала из-за необходимости, если не из-за убежденности – ненасильственная борьба против идей и ценностей, которые были абсолютно неприемлемы. Норвежцы не были пацифистами, но в эти годы возникло «поле боя», на котором пацифисты смогли оказаться на линии фронта рядом с большинством своих сограждан, нанося и получая идеологические удары, используя свой разум для разработки тактических планов, как по защите, так и по нападению.

Некоторые способы норвежского ненасильственного сопротивления в свое время привлекли значительное внимание, и, в частности, учительская сага широко известна за пределами Норвегии. Но и другие группы были равно успешны в отражении атак нацистской идеологии, пользующейся поддержкой со стороны полиции и военных. За всем этим лежали каждодневные решения и поступки отдельных людей, часто спонтанные и не обдуманные заранее – поступки бесчисленного количества мужчин и женщин, действовавших по своей собственной инициативе. Их реакция, изобретательность и мужество – вот на чем базировалась оппозиционная деятельность, и от чего приходили в уныние равно немецкие и норвежские нацисты. Во многом судьба Норвегии была определена единством мировоззрения в сочетании с индивидуальными особенностями действий, характерными для представителей этого народа. Вот почему рассказ о семье и о моем участии в событиях ее жизни и жизни постоянно расширявшегося круга людей могут представлять определенный интерес.

Начавшись незамедлительно в ответ на неспровоцированную иностранную агрессию, гражданское сопротивление приняло новые масштабы с приходом к власти Квислинга и его однопартийного национал-социалистского правительства, поддерживаемого немцами. Натиск нацистов не встречал открытого сопротивления, но часто оканчивался безрезультатно, однако не везде и не всегда. В дневнике показано, что, например, давление на студентов и призыв на обязательную трудовую повинность в 1943-44 годах вызвали лишь нерешительное и фрагментарное сопротивление. Как пережила бы все это Норвегия без надежды, а на самом деле - твердой уверенности, что союзники, в конце концов, победят? Зависели ли успехи сопротивления от становления стихийного руководства, и откуда появилось это руководство? Насколько моральная позиция и практические действия были совместимы с учением Ганди или радикальными христианскими пацифистскими убеждениями? Эти и другие вопросы мы задавали себе, часть ответов на некоторые из них можно найти на страницах этой книги.

Я сама все еще была под очарованием семимесячного пребывания в Индии – кульминации моего многолетнего интереса и увлеченности этой страной. Я встречалась с Ганди и многими из его близких соратников и собственными глазами видела, как осуществляется ненасильственный отказ от сотрудничества. В годы оккупации меня нередко просили рассказать о Ганди – из-за этого мне даже пришлось столкнуться с гестапо. Значимость «экспериментов с истиной» Ганди для нашей ситуации было очевидным. Стало также ясно, что решение о пути реализации этих понятий в действии должен быть найден индивидуально в контексте текущих обстоятельств, в которых находится человек.

Оценки могут быть различными, но норвежский опыт имеет отношение к той деятельности, которой пацифист должен постоянно заниматься – направленной против зла, в поисках того, как творить и усиливать добро. Он также дает представление о цене, которую возможно придется заплатить.

То, что происходило со мной, можно понять только на фоне всех событий 1940-45 годов в Норвегии. Вскоре после войны я записала свои еще свежие воспоминания, начиная со времени моего прибытия в Скандинавию и включая последующие два первых года оккупации. Они являются основой начальных четырех глав, подводящих ко времени, когда я стала вести дневник.

Ежедневные записи раскрывают что-то из той атмосферы, в которой мы жили. Однако было опасно упоминать некоторые события, которые оказали сильнейшее влияние на нашу жизнь. Типичным примером являются недели после ареста евреев осенью 1942 года. Дневник был при печати разделен на части охватом в три месяца, каждая часть начинается с вводных параграфов. С их помощью я пытаюсь обрисовать подоплеку событий и объяснить некоторые упомянутые факты. Текст наклонным курсивом не является оригинальным текстом дневника.

В течение восьми месяцев 1944 года, пока я находилась в качестве беженки в Швеции, я тоже вела дневник, но не регулярно, с перерывами. Это, а также его шероховатая текстура отражают отсутствие у меня в то время внутреннего чувства защищенности и травматичность для меня этого периода жизни. Последняя глава книги основана на этих записях. В ней повествование доводится до Дня Освобождения 8 мая, когда на смену военной разрухе пришла новая и по-своему непростая борьба за построение мирной жизни.

Благодарность

Не передать словами, насколько велик мой долг перед норвежским народом, с которым я провела трагический период 1940-45 годов. Нас чрезвычайно сблизили взаимные усилия по защите принципов свободы и честности в годы господства военной силы и военной диктатуры.

Я особенно благодарна тем людям, которые оказали мне помощь и стали моими друзьями. Имена многих из них встретятся на этих страницах. В особом долгу я перед семьей Лундов-Хеллисенов, с которыми очень сблизилась.

Именно Дидерих и Сигрид Лунды предложили мне передать оригинал дневника, который я вела, живя в их доме, в архивы Внутреннего фронта в Осло. Там он находится и сейчас. Пока я обрабатывала материалы дневника, они убедили меня сделать его доступным для широкой публики. Как-то раз Фред Эдмунд прочитал весь текст дневника, и ему захотелось большего. Его энтузиазм профессионального журналиста внушил мне уверенность в том, что мои записи, сделанные в тяжелые 1940-45 годы, могут быть интересны и другим. Копия полного текста также размещена в лондонском Доме Друзей, заведующий его библиотекой Эдвард Миллитан воодушевлял меня и оказывал помощь.

Мой муж Филип Рэдли был всегда готов взять на себя часть рутинной работы по подготовке рукописи. С его согласия я в качестве имени автора использовала свое девичье имя Миртл Райт; так меня звали во время запечатленных событий.

Я рада, что Комитет мира и международных отношений Общества Друзей публикует эту книгу, и благодарна его генеральному секретарю Кеннет Ли за то, что она познакомила меня с Франсисом Пинтером, который взял на себя ответственность за всю техническую работу проекта. Питер Сиби любезно составил карту для тех, кто не очень хорошо знает географию Норвегии.

Миртл Райт

Уайт Коттедж,

Уотлингтон, Оксфорд.

Май 1974 года

Глава I

Все началось с того, что одним солнечным январским утром 1940 года я села в самолет в Брайтоне. Шла война, и окна самолета были сделаны из матового стекла, поэтому разглядеть что-то в окружающем нас мире было нельзя. После того, как дверь закрыли, только ярко светившее на нас зимнее солнце напоминало, что существующий мир больше, чем салон с дюжиной-другой пассажиров. Произошел разрыв: случайный гость-англичанин, английские газеты, письма из дома – давностью в несколько недель и проверенные цензурой – добирались до меня по три месяца. Затем и эти последние, слабые связи были прерваны, и началась жизнь в чужой стране, оккупированной «врагами», отделенной от всего, что было в моем прошлом, настолько, насколько это только возможно в географическом смысле.

Вопреки тому, на что мы рассчитывали, когда строили планы по созданию небольшого квакерского центра в Копенгагене, пребывание в Дании лишь отчасти приблизило нас к Германии. Отсюда можно было писать напрямую Друзьям в Германии, но через цензуру не проходило ничего кроме личных новостей, а попытки сообщать что-либо «между строк» не всегда удавались. Американские квакеры в Берлине, которые должны были приезжать к нам для поддержания связи, так до нас и не добрались. Работа по оказанию помощи беженцам из Центральной Европы вскоре значительно осложнилась. Переправка евреев в Данию и далее в другие страны в январе-апреле 1940 года почти прекратилась.

С военных фронтов Европы новостей поступало мало. Для скандинавов наиболее интересным событием был захват в феврале британским эсминцем «Коссак» немецкого торгового судна «Альтмарк» в Йосингфьорде на западном побережье Норвегии. Британцы утверждали, что на этом невоенном судне перевозили военнопленных. Норвежцы были возмущены тем, что британцы преследовали «Альтмарк» во фьорде, войдя, таким образом, в норвежские нейтральные воды. Их гнев затем обратился на немцев, когда оказалось, что британцы, атаковавшие «Альтмарк», нашли на его борту пленных британцев, в то время как норвежские власти ранее никого там не обнаружили. Британцев перевели на британский корабль. Желания служить местом англо-германских столкновений не было ни у одного из скандинавских государств.

Однако Данию в большей степени затрагивала финско-советская война. В марте во время своей поездки в Швецию, которая завершилась как раз в тот день, когда было объявлено о прекращении военных действий, я прочувствовала это гораздо сильнее. Энтузиазм шведов в поддержке финского народа был необычайно высок и достиг больших масштабов: так денежная сумма, эквивалентная стоимости всех купленных за один день трамвайных билетов, была направлена в качестве помощи в Финляндию, а частные пожертвования достигали неслыханных размеров. Из Дании и Швеции мужчины уходили воевать добровольцами. Многие из них были без сомнения искренни в своих мотивах, но было неприятной неожиданностью увидеть витрины фотомагазинов, увешанные фотографиями добровольцев с прописанными именами и фамилиями, а те, которых я повстречала в поезде, были шумными и агрессивными типами. Последствия успехов русских освещались гораздо шире, чем сообщения о, в общем-то, пока еще бессобытийной войне между Британией и Германией. В Дании я провела несколько бесед «о мире», посвященных позиции пацифистов при иностранном вторжении. Однако мои собеседники имели в виду скорее русских, чем немцев. Позже мне часто приходил в голову вопрос, что сделала после вторжения немцев в Данию та женщина, которая говорила мне, что застрелит любого русского, посмевшего забраться в ее огород.

После возвращения из Швеции у меня была договоренность о проведении нескольких бесед. Моя встреча с квакерами и выпускниками Вудбрука в Норвегии была назначена на 6 апреля.

Когда судно вышло из Хельсингёра [город на севере Дании, – прим. пер.] в пролив на переправе в Хельсингборг [город на юге Швеции, – прим. пер.], за замком Кронборг садилось огненно-красное солнце. Я стояла на палубе и смотрела сначала на усиливающееся зарево, а затем на сгущающуюся темноту. И это были действительно последние мгновения перед тем, как мгла опустилась на эти северные земли.

Итак, рано утром, в субботу 6 апреля поезд без особых происшествий, насколько это только было возможно, пересек границу Норвегии. За два следующих дня я, до некоторой степени как посылка-бандероль, была доставлена на место. У меня не было ни времени, ни желания как-то самой ориентироваться в городе помимо района Розенкрансгаден, где по соседству с главной улицей Карла Йохана и университетом находился мой отель. Все остальные места, где я побывала, располагались вдоль многочисленных трамвайных маршрутов, чью тайну я тогда еще не постигла. Таким образом, мое знание местности едва ли далеко продвинулось к тому моменту (примерно через 60 часов после моего приезда), когда я обнаружила, что началось немецкое вторжение, что я совершенно одна, такси и трамваи просто не ходят, а я без языка, и единственной связующей нитью для меня служит ненадежная телефонная связь с одним из абонентов города. Произошло это все как-то слишком быстро. Собрание старинных выпускников Вудбрука, которое было основной целью моего визита в Осло, в тот субботний вечер происходило на квартире у Мари Люс Мор. После полуночи наша небольшая группа возвращалась в центр города через нескончаемую вереницу темных улиц.

Эрлинг Кьокстад , в то время единственный член Общества Друзей в округе Осло, приехал в город со своей фермы, расположенной недалеко от Лиера, это час езды поездом из Осло, и организовал утром в воскресенье маленькое квакерское собрание для богослужения. Вспоминаю, нас было шестеро. Четверо из нас пошли вместе обедать, и за едой разговор перешел в горячую дискуссию по поводу дела «Альтмарка». Я не знала, как норвежцы реагируют на это событие. Сочувствие к Британии в ее желании спасти заключенных перебивалось страхом перед любым событием, которое может навлечь на Норвегию беды войн других народов.

От Друзей в Дании я получила инструкции связаться с фру Сигре Хеллисен Лунд – руководителем работы Нансеновской организации помощи (Nansenhjelp) в Финляндии. Она также была членом Международной женской лиги за мир и свободу (W.I.L.P.F.), с ней я встречалась в Лондоне по линии исполнительного комитета этой организации. Я, соответственно, упомянула об этом деле Мари Люс Мор, которая была председателем национального подразделения Международной женской лиги, или Kvinneliga for Fred og Frihet, как она называется в Норвегии. Мы договорились, что я буду приглашена вечером в воскресенье на совместный ужин у Лундов вместе с Эрлингом, который взялся меня опекать. Дом находился на окраине города и остальные гости уже пришли: пять чешских евреев-беженцев – Нора Лустиг и ее сыновья, близнецы 17 лет, бизнесмен постарше Роберт Вэйнстейн и молодой доктор Лео (Шуа) Айтингер. До того как она попала в Норвегию, Нора Лустиг несколько месяцев провела в тюрьме, основанием для этого послужила ее деятельность по спасению евреев. За столом я сидела около одного из близнецов, и по мере своих возможностей говорила по-немецки. После трудного дня я устала, и обрадовалась, когда позднее оказалась рядом с инженером Лундом, он говорил по-английски. Разговор с ним был длинный и интересный. Он был пацифистом и очень интересовался моими впечатлениями от недавнего пребывания в Индии. В продолжение вечера я располагалась рядом с пятнадцатилетним рыжеволосым сыном семьи – Бернти, но моему главному намерению – услышать рассказ фру Лунд о ее работе в Финляндии, осуществиться не удалось, поскольку ее внимание было занято немецкоязычными гостями. Мои главные впечатления были связаны именно с ней – высокой дамой в черном на фоне тускло освещенного холла с красными стенами и большой уютной гостиной c дровяным камином. Тем не менее, потом обстоятельства предоставили мне богатую возможность испытать гостеприимство этого дома и, между прочим, услышать о работе по оказанию помощи в Финляндии!

Понедельник 8 августа должен был быть моим последним днем в Осло. Следующим утром в 9.30 я намеревалась сесть в поезд на Берген по пути в порт Ставангер. Мари Мор планировала, что я встречусь с президентом местного Ословского отделения Квиннелиги фру Ингрид Борхгревинк – крайне симпатичной и интересной особой. Затем мы вместе с ней должны были трамваем добраться в Нордстранд до школы Мари Мор. Утром в понедельник город был занят делом, на ул. Карла Йохана у магазина собралась толпа, и мы остановились заинтересованные, что же они там читают в витрине. «Британцы установили мины в норвежских территориальных водах», – сказала Мари и затем спокойно добавила: «Для нас это означает войну».

Находясь лицом к лицу с классом примерно в тридцать симпатичных девчат и ребят 15-16 лет, я должна была сконцентрировать свой разум на теме моего с ними разговора – квакерах, их идеях и деятельности. Мы прекрасно провели время вместе, но по возвращению в учительскую единственно, о чем мы говорили – это о британских минах. Никто, безусловно, точно не знал, каких можно ожидать последствий, но война Британии с Германией вдруг стала очень близкой к их собственным берегам. Мари Мор проводила меня до дверей отеля, и мы расстались, надеясь встретиться в следующий раз в менее тревожных обстоятельствах.

Вторую половину дня и вечер я планировала провести вместе с Эрлингом Кьокстадом. Я смогла самостоятельно добраться до Западной станции, а оттуда до фермы, где вскоре пила кофе и ела пирожные с кремом. Долина Лиер – это обширные садово-огородные угодья вблизи Осло, ее заполняют ледниковые отложения, создавшие отличную почву, как для овощных, так и для фруктовых культур. Дом был полон сувениров из Польши, коллекцию которых Эрлинг собрал, работая там по линии «Квакерской Помощи» в течение 8 лет после Первой мировой войны. Время текло быстро и с приятной легкостью до того момента, пока Эрлинг не услышал по радио передачу новостей, которые его очень встревожили. «Мне очень жаль передавать вам это сообщение: более ста немецких кораблей движется по проливам между Данией и Швецией, пункт их назначения неизвестен», – сказал он. Итак, происходило что-то важное – по-видимому, была какая-то связь между этим событием и британскими минами, но какая? Новость огорошила, но я не припоминаю, чтобы хоть какая-то иная мысль, кроме перспективы крупномасштабной военно-морской операции предположительно в Северном море, возникла в моей голове. Мы обсудили мои планы, и я решила отказаться от поездки в Берген, а вместо этого ехать по железной дороге вдоль южного берега прямо в Ставангер.

Приблизительно в 10.30 я отправилась поездом обратно в Осло. Когда по дороге в мой отель незадолго до полуночи я проходила мимо Стортинга (здание норвежского парламента), то подумала, не ведет ли кто-нибудь из политиков переговоры после вечерних новостей. На улице было несколько такси, и в одно из них – на  Карла Йохана – быстро усаживалось несколько человек. Но я еще не ознакомилась с Осло настолько, чтобы уловить что-то необычное в атмосфере. Ночной портье впустил меня и отправил лифт. Поезда до Бергена, на который надо успеть, рано утром не будет. Мне придется ехать в бюро путешествий, чтоб урегулировать вопрос с моими билетами и поменять имевшиеся у меня датские банкноты на норвежские, так как денег у меня едва хватало на оплату счета отеля, а теперь я могла задержаться еще на день. Необходимости паковать вещи ночью не было, я легко могла сделать это утром.

С этими мыслями я раздевалась, когда отключили свет, и раздался вой сирены воздушного налета. Я диагностировала этот факт, как нервный приступ со стороны властей, пробующих предупреждающий сигнал для использования «в случае соответствующего инцидента».

Но в тот вечер даже это не помешало мне моментально провалиться в глубокий, и я полагаю, без сновидений сон. Насколько часто, и когда, сирена воздушной тревоги звучала в ту ночь и рано утром, я не имею понятия, помню только, что где-то около 7.30 ее вой преодолел мои полусонные мысли о том, что сегодня вставать рано не надо, и я подошла к окну. Улица была полна людьми, спешащими на работу. В магазине электротоваров через дорогу открывались ставни, он оживал. Не было видно ничего, что я могла бы расценить, как необычное, хотя атмосфера и была переполнена беспокоящими звуками, и я решила одеваться. Не успела я одеться, как зазвонил телефон. Звонили из управления отеля, один из служащих сказал по-английски: «Вам следует немедленно подойти в управление. Вы знаете, что произошло?» «Думаю, что знаю», – ответила я, а могла бы сказать, что знаю, и не солгала бы. В сознании моментально пронеслось: корабли, они – немцы – уже здесь. Это звуки стрельбы, аэропланов и, возможно, даже бомб. Они внизу в гавани? Это далеко от отеля? Эти мысли пролетели в моем мозгу за те несколько минут, пока я завершила свое одевание. Затем несколько медленней и тщательней, чем обычно, я припудрила свой нос и вышла в коридор, готовая встретиться лицом к лицу с немецким вторжением. Не было никаких сомнений в том, что они находились здесь, хотя никто не знал в точности, где и каким образом. Наконец, что-то произошло в этой войне, и я, кажется, оказалась в самой гуще этого события. Похоже, я была близка к тому, чтобы испытать то, что неоднократно себе представляла – хотя и никогда в связи с Норвегией и ее селениями в качестве фона – себя, британскую подданную и пацифистку, в стране, оккупированной Германией!

Никто из привратников не говорил по-английски, но одного из них я смогла попросить позвонить в Британское консульство – ответа не было. Затем мы попытались связаться с Британским дипломатическим представительством. Оттуда нам ответил американский голос. Посол и сотрудники покинули представительство и его заняли американцы. Я объяснила, что приехала только три дня назад и еще не регистрировалась. Не могут ли они мне что-нибудь посоветовать? Нет, ситуация совершенно неясная, и он может дать единственный совет – переждать несколько дней. «Ждать?» Но ведь я должна хоть что-то разузнать. Единственным человеком, говорящим по-английски, с кем я могла связаться по телефону, была Мари Мор, я возвратилась в свою комнату и позвонила ей. Да, несколько немецких кораблей вошло во фьорд; она была дома со своей мамой. Я не могла даже подумать о том, чтобы отправиться к ней, так как остановились все трамваи и автобусы, а идти пешком, как я знала, было очень далеко. У нее не было денег, так как подобно многим, она держала при себе только небольшую сумму наличных денег для безотлагательных расходов, а все банки были закрыты. Не было и речи о том, чтобы попытаться поездом уехать в Швецию. Просачивались новости, что Дания также оккупирована, и не было уверенности, что Швецию не постигла та же участь. У меня не было ни шведской визы, ни денег на билет. После получения совета американца из представительства мне показалось лучшим вариантом остаться в городе, в котором у меня есть хоть какие-то связи. Мои мысли устремились к Эрлингу Кьокстаду, так как у меня появилась уверенность, что, как бы другие ни были заняты только собственной судьбой и судьбой своей семьи, он будет чувствовать определенную долю ответственности за меня; и я скорее чувствовала, чем знала – на него всецело можно положиться.

Между тем я решила еще раз попытаться связаться с представителями британских властей. С помощью телефонного справочника и карты на стене отеля я определила местонахождение консульства Британии в деловой части города, мысленно наметила план маршрута туда и отправилась в путь. Снаружи было шумно: стрельба, гул самолетов и в какой-то момент – треск пулеметного огня. Прохожие на улице старались по возможности проходить под прикрытием зданий. Консульство располагалось в большом офисном квартале, входная дверь была закрыта. Я постучала, появилось встревоженное лицо, меня и еще одного человека, пришедшего сразу за мной, впустили. Человек был одет по-спортивному, он присел на край стола и заявил: «Хорошенькая переделка». Подошла семья из четырех человек – муж, жена и два их сына. Муж был сотрудником компании «Левер Бразерс», он хотел узнать хоть какие-то новости или получить информацию, но его вопрос остался без ответа. Консул вывез свою жену из города, но не был в состоянии связаться с посольством. Я сообщила свою новость, что там, в представительстве сидят американцы.

Было похоже, что ожидание в консульстве нам ничего не даст, и мы все вместе ушли, решив, что от Британской Империи в данный момент помощи мало, и следует самим позаботиться о себе. Я решила попытаться обратиться в Американское консульство, которое находилось остановкой ниже, рядом с гаванью, и я опасалась, что в любую минуту могу вбежать в зону боевых действий. Мы еще не усвоили тот урок, что современное военное вторжение начинается с воздуха, и войска прибывают с аэродрома прежде, чем они приходят с моря. А дело обстояло именно так – новый тяжелый крейсер «Блюхер» был потоплен норвежской батареей во время прохода Дробакка – самого узкого места Ослофьорда. На «Блюхере» располагались элитные войска, намеревавшиеся захватить спящий город, а также подразделения гестапо с его документацией. Крейсер затонул, унеся с собой жизни многих людей, и этот сбой в планах немцев дал время королю и правительству выйти из трудного положения и на несколько недель отложил прибытие замены для гестапо. Американское консульство было закрыто.

У станции было много молодых людей, как в форме, так и без нее. Очевидно, они пытались присоединиться к норвежской армии. Мобилизация и то, как ее проводили, была крайне бессистемной и хаотичной. Кому-то удалось достигнуть места сбора своей части, но некоторые заставали там немцев, прибывших раньше них. Многие из воевавших против немцев так и не получили формы регулярных войск. Форма, имевшаяся в ограниченных количествах, распределялась так, чтобы каждый военнослужащий получил, по крайней мере, один из составлявших ее предметов – кто-то, возможно, одну только фуражку – для возможности идентифицировать его как солдата. Больше всего  повезло тем, кто надел лыжи и пошел прямо на север по хорошо знакомым лесным тропам Нордмарки [район к северу от Осло, – прим. ред.], и там, на свободном пространстве, организовал более или менее импровизированную армию за несколько дней до того, как немцы двинулись от Осло на север.

В то утро движение транспорта на улицах было минимальным. Не было видно личных автомобилей и общественного транспорта. Тем не менее, на улицах было полно народа и все спешили, хотя признаков паники не было. Невозмутимость, спокойствие – природные черты норвежцев, и их не смогла поколебать даже внезапная катастрофа и совершенная непредсказуемость событий последних нескольких часов. Только на следующий день в среду, когда стали распространяться слухи, идущие из многих казарм, в том числе и из полиции, что город должен быть очищен к 12 часам дня, действительно какие-то признаки паники появились. Многие в тот день в спешке покинули город. Другие же, у которых не было мобильных средств, просто ушли пешком в Нордмарку и, невзирая на снег и холод, провели ночь без крыши над головой. Было много и тех, кто по случайности или необходимости остался в своих собственных домах, и они-то, в конечном счете, оказались в наиболее выигрышном положении.

Вернувшись обратно в обезлюдевший отель, я решила опять позвонить Мари Мор. Я полагала, что мне следует дойти до американской дипломатической миссии, и, если уж ничего другого не останется делать, уехать к Эрлингу Кьокстаду. Американская миссия – большое здание из белого камня, расположенное на собственном участке земли – выглядело тихим и осиротелым. В холле под портретом Рузвельта усталый мужчина разговаривал с молодой девушкой. Я вкратце описала свое положение и спросила, что они мне могут посоветовать? «Уезжайте из города и ждите», – ответил он. Его жена была австралийкой, ее он уже отсюда отправил, фактически с двух часов ночи он был на ногах – не удивительно, что так устал. Казалось, что из сотрудников посольства только он один и остался. У него не было никакой информации для меня; мы сошлись во мнении, что хуже всего будет, если норвежцы окажут хоть какое-то действенное сопротивление. Пожав ему руку, я покинула этот тихий дом и вышла на улицу странного города, в котором была слышна отдаленная стрельба и гул самолетов над головой.

В моем мозгу сложилось решение – вернуться в отель, собрать чемодан и первым же поездом уехать в Лиер к Эрлингу Кьокстаду. Я шла вдоль Бигде Алле, вынашивая в голове эти мысли, когда опять раздался сигнал воздушного налета, он был мне уже хорошо знаком. Все заспешили по домам, но несколько полицейских на улице стали проводить людей в убежище. Меня присоединили к группе людей, которых направили вниз по откосу в подземный гараж. Я смотрела на незнакомые лица вокруг и думала: если со мной что-нибудь случится, ни один человек не знает, где я. Полагаю, именно тогда я наиболее остро ощутила свое физическое одиночество. А в этот момент власти Осло стояли перед выбором – сдать город к часу дня или подвергнуться бомбардировке. Они решили капитулировать, оборона была полностью бесполезна. В регионе не было организованных вооруженных сил, немецкие войска высаживались в аэропорте Фонебу и были готовы маршировать в город. Примерно через 20 минут прозвучал сигнал отбоя, мы вышли и разошлись по своим делам, не зная, какие важные решения были приняты.

Я дошла до вокзала, без затруднений купила билет и выяснила, что отправление поезда в Лиер назначено на 2.35. Во время обеда в отеле были слышны неоднократные пулеметные очереди и гул самолетов. Мои финансы находились в плачевном состоянии, и после уплаты счета у меня осталось 10 норвежских крон.

Поезд был полон людей, а когда мы, наконец, с получасовым опозданием отъехали от станции, он уже был набит до отказа. Большинство едущих составляли молодые люди, они стояли тесно прижатые друг к другу в коридоре, где примостилась и я. Аэроплан летел низко над нами и преследовал поезд. На подступах к городу железная дорога бежала параллельно Драмменсваен, главной дороге из аэропорта Форнебу. Здесь мы проехали мимо колонны солдат, движущейся походным маршем. Солдаты были с винтовками в стальных касках, в длинных зимних мундирах. Я никогда не видела норвежских солдат, да если на то пошло – и немецких – в военном обмундировании, но без сомнения это были немцы. В таких ситуациях мозг работает очень четко. Я смотрела на движущиеся войска, на самолеты, кружащиеся над головой, на серьезные лица норвежцев вокруг меня и воспринимала это почти как игру. Игру захватывающую и полную неизведанных возможностей, на которую смотрят, но не принимают в ней участия. Впрочем, я знала – будущее у меня, как и у них, весьма неопределенное.

Мы доехали до Лиера без происшествий. Я нашла место в такси, отправлявшемся в направлении фермы Эгге. Там я обнаружила, что я не первая – друг Эрлинга отправил к нему двух своих маленьких сыновей со служанкой. Каждый поезд привозил людей из города, тем или иным способом. Но они умудрялись приезжать нескончаемым потоком. Ранним вечером, взглянув на север, мы увидели огненный шар. Это был сбитый английский самолет. Экипаж хоронили через несколько дней в Силинге, члены Британского консульства присутствовали на похоронах.

Радио стояло на кухне. Я не знала норвежского языка, и мне оно мало чем могло помочь, так как для того, чтобы ловить Англию, оно было слишком слабым. Но что-то я смогла уловить из специальных сообщений. Так я впервые услышала имя Квислинг. В тот вечер он провозгласил себя лидером национал-социалистской партии* Норвегии.

* норв. Nasjonal Samling (Национальный союз) обычно употреблялось в сокращении N.S., что соответствовало немецкому Наци (Nazi)

Несомненно, то, что Квислинг взял на себя лидерство, для немцев оказалось ошибочным решением. Этот шаг был результатом контактов Гитлера и Квислинга, длившихся ни один год, и произошел благодаря негласному соглашению между этими двумя лицами о том, что Квислинг станет лидером норвежских наци, когда ему представится такая возможность. Но в апреле 1940 года это с самого начала вызвало противодействие со стороны норвежцев и сильно усложнило задачи немецких вооруженных сил. Несколькими днями позже, в результате проведенных интенсивных переговоров с немцами, в которых от Осло выступал и сыграл большую роль епископ Берграв, примас Норвегии, было решено создать Административный совет. Это был специальный орган, состоящий из семи членов, назначаемых Высшим Судом, главенствующей законной властью, оставленной в стране. Король Хокон был полностью информирован через норвежского посла в Швеции. Этот временный орган должен был поддерживать только гражданскую администрацию и не имел политических функций. Непременным условием было полная изоляция Квислинга. Сразу же по радио было выпущено сообщение, которое сделали судья Высшего Суда Паул Берг и очень недовольный Квислинг. Все семь членов Совета были хорошо известные и проверенные люди, и я прекрасно помню, какое облегчение почувствовал Эрлинг, когда услышал имя Паула Берга (который на самом деле не был включен в члены Совета). Им следовало стать буферной зоной между норвежским народом и немцами, и любой план, на который они давали свое согласие, требовал от людей проявлять к нему лояльность. На фоне насилия последующих двух месяцев, когда шла война между двумя государствами, несмотря на случаи физического уничтожения, жестокости и волнения людей при виде свастики, воспаряющей в центре их городов, внутренняя администрация сдерживала ситуацию, и объединенной или организованной оппозиции немцам, за исключением полей сражений, не было.

Вскоре после 9 апреля появились в обращении копии письма доктора Ульриха Ноака, давнишнего выпускника Вудбрука, к правителям Германии. Он и его жена, норвежка Валборг, были в Вудбруке моими однокурсниками. Уже некоторое время он жил в Норвегии, конечно, официально и поддерживая связи с Берлином. Он предоставил свои знания норвежского народа немецким властям. Он решительно советовал не использовать Квислинга и предложил кандидатуру другого норвежца – Виктора Магенса. Как человек более умеренных взглядов, тот с меньшей вероятностью спровоцировал сильное противостояние, что обязательно произошло бы в случае с Квислингом. Ноак совершенно правильно понимал ситуацию, и если бы его советом воспользовались, история немецкой оккупации Норвегии могла быть иной. 16 апреля по немецкому радио Ноак разъяснял детали образования нового Административного Совета, на следующий день после его создания.

Ошибка, допущенная 9 апреля, была повторена 25 сентября, и ее последствия для немцев были даже более разрушительными. Тогда Тербовен, немецкий рейхскомиссар, восстановил Квислинга в статусе вождя «Национального союза». Принято считать, что Тербовен действовал в этом случае не по своей воле, а по приказу Гитлера. Но в тот первый вечер мы об этом не знали ничего.

Кроме как по радио, новостей не было, только слухи. Я обварила себе кипятком ступню и была рада провести день под солнцем на застекленной террасе. Холмы за Драмменс-фьордом были постоянным источником вдохновения. «Обращаю взгляд свой к горам, откуда придет мне помощь», – часто возникало в моем мозгу. Никто кроме Эрлинга по-английски не говорил, соответственно, я проводила время за чтением, начав с первого из пяти томов квакерской истории. В течение всего дня подходили легковые автомобили и грузовики с людьми; вскоре дом и даже школа были заполнены. Однажды мы увидели разрозненную линию фигур, движущихся через поле вниз по направлению к точке на дороге около магазина. Это были тридцать норвежских солдат, пришедших купить хлеба, спустя примерно час, они экспроприировали автобус и уехали на север на Хёнефосс. Примерно через день после этого длинная вереница автобусов проехала по главной дороге на дальнем краю деревни. Это были немецкие войска, также направляющиеся в Хёнефосс. Местами дорога подрезала склоны холмов, и земля круто обрывалась вниз с одного из ее краев. Рассказывали, что два норвежца – водители на реквизированном транспорте – специально направили свои автобусы вместе с находящимися в них солдатами под откос с обрыва.

В четверг 11 числа на ферму Эгге прибыли еще посетители. Я ждала, что в любой момент могу получить предписание об интернировании, поэтому держала свои вещи в упакованном состоянии. В предписании, которое действительно пришло, было указано, что граждане Британии должны сообщить о себе в полицию. Мы позвонили местному полицейскому, он любезно подошел, детально рассмотрел мой паспорт и лишь порекомендовал мне хранить молчание. Это было время напряженности, больше из-за того, что, как казалось, ничего не происходит, и не было возможности с кем-либо связаться. Совершенно ясно, что все связи с домом были прерваны. Значительно позже я слышала, что Американская дипломатическая миссия пыталась найти меня, так как поезда в Швецию еще отправлялись в течение двух дней после 9 апреля; но или в отеле потеряли мой адрес или не было телефонной связи между Осло и Лиером – этого я не знаю. Американец, с которым я разговаривала утром 9-го апреля, несколько лет спустя в Швеции при нашей встрече посетовал, что его совет был совершенно противоположен тому, который следовало бы дать.

Новости по-прежнему были скудными. Произошло сражение около Хёнефосса. Правительство вместе с королем и кронпринцем переехало в Эйдсволл, Хармар и Элверум. В Осло было все спокойно, хотя солдат там было полным полно. И даже через 9 дней я не увидела ни одного немецкого солдата, за исключением походной колонны, идущей в Осло. Но уже во время своей следующей прогулки, идя по дороге, я услышала сзади шум мотора и, обернувшись, увидела два грузовика с солдатами, на каждом из них был автомат. Проезжая мимо, они махали руками и улыбались. Я смотрела только прямо перед собой и увидела, что поравнявшись с домом, во дворе которого стояла молодая женщина, они попытались привлечь ее внимание, но ни какой реакции не последовало. В тот момент и потом мы как-то стихийно повели себя как добропорядочные норвежцы: а именно, у нас нет ни места, ни времени для дружеского сближения, какими бы ни были наши внутренние мысли относительно взаимоотношений между отдельными конкретными людьми. К этому сводился весь мой опыт «военных операций» на протяжении первых двух недель норвежской кампании. Позднее, услышав рассказы, от которых поднимались волосы дыбом, о сражениях, следовавших по долинам по направлению на север, куда эвакуировалось так много народу из Осло, мы, пребывавшие в Лиере, смогли посчитать себя счастливчиками. Позже, когда английские войска высадились в Ондалснесе и двинулись вниз по долине Гудбрандсдал, некоторые бежавшие туда норвежцы оказались опять в зоне возобновившихся вслед за этим боевых действий.

Наконец, 22 апреля я получила по телефону сообщение, что американцы сообщили о появившейся возможности для британских подданных подавать заявление на разрешение покинуть страну. Показалось, что это почти означает возможность самого отъезда, и я начала составлять план, как организовать переезд уже из Швеции, у меня воскресла надежда снова увидеть Англию.

На следующий день Эрлинг предложил поехать вместе в Осло. Большой белый дом уже более не был тихим, и его сотрудники были явно загружены работой. Они сказали мне, что заявление нужно подавать в германское консульство на улице Клингенбергготе. Офисы консульства были заполнены народом, и когда я, наконец, дождавшись своей очереди, сказала мужчине, который, как мне казалось, рассматривал именно эти вопросы, что я британская подданная, он попросил меня следовать за ним. Он провел нас по коридору, затем вниз по лестнице, в руках у него была связка ключей, и я подумала – а что если нас здесь запрут. В нижней части здания был караул и офис явно военного образца, на который нам и было указано. Мужчина из консульства ушел, а нас впустили в другой офис, окнами смотрящий сверху на Адусплёс и гавань. В нем сидел офицер. Он поднялся и взмахом руки указал на стулья. Офицер прихрамывал, его левая рука была забинтована, у меня создалось впечатление, что эта работа была ему поручена вследствие непригодности после недавних ранений. На своем лучшем немецком я объяснила, что я британка и хочу уехать в Швецию. Затем он задал мне несколько несложных соответствующих ситуации вопросов – откуда я приехала и почему хочу уехать в Швецию. На второй вопрос я ответила, что я квакер, и у меня есть друзья – квакеры в Швеции. Офицер, как я выяснила, это был капитан Мейснер, позвал машинистку и продиктовал донесение. Мне показалось, что раньше он совершенно не сталкивался с офисной работой. Затем он, приложив к своему донесению мой паспорт, велел девушке отвести нас обратно в консульство, при этом добавив на словах: «Скажи, что она – квакер». Он вежливо поклонился, хотя и был надлежаще холоден, но меня переполняла надежда, и я чувствовала, что если решение зависело бы только от него, то я, безо всякого сомнения, получила бы необходимое разрешение. В консульстве все еще суетился народ. Девушка сунула документы в руки тому же человеку, который занимался нами ранее, но без устных добавлений. «Приходите в четверг или пятницу», – это было все, что он нам сказал.

Эрлинг занимался некоторыми делами вместе с Нансеновской организацией помощи. Один из ее секретарей рассказал нам о своих приключениях при попытке помочь беженцам – немецким евреям. Он привез несколько человек на своей машине, но затем должен был бросить машину севернее линии быстрого перемещения немцев и отправиться в Осло без нее. Но еще много беженцев опоздало.

Знакомая Эрлинга – фрекен Шуберт была так добра, что предложила мне остановиться у нее, если мне где-то нужно переночевать в Осло, и мы отправились к ней на квартиру. О, как было приятно после всех этих волнений полчаса полежать на диване, а затем пообедать. Перед тем как уехать, Эрлинг одолжил мне некоторую сумму денег, я поблагодарила его за доброту, и мы понадеялись, что к его следующему приезду в Осло я буду уже со шведской стороны от границы. Спать я пошла рано – в 9, так как очень устала, и к тому же было распоряжение соблюдать полное затемнение, а темных штор не было. Предыдущей ночью было сброшено несколько бомб, и этой ночью, где-то в полночь, прилетали англичане. По-видимому, мишенью был аэропорт Форнебу, примерно три мили от нас, поэтому ночь была далеко не мирной, и нам пришлось испытать десять таких ночей подряд. День также казался бесконечным – делать было нечего, оставалось только ждать.

Я подошла к консульству в четверг; там опять была очередь, и когда я, наконец, смогла обратиться к человеку, в ответах предпочитавшему слово «нет», решения еще не было; мне было предложено подойти через неделю или дней десять. Я была отнюдь не единственная, кто чувствовал, что не может выдержать уже ни дня, но альтернативы не было, и мы с фрекен Шуберт сели на трамвай и, доехав до Холменколлена, утопили наши печали в чашечках кофе и заели пирожными. Место это было заполнено немцами – солдатами и офицерами, они любовались видами фьорда и, очевидно, интересовались новыми для себя местами. Итак, эта неделя прошла с бомбежками по ночам и дневными ожиданиями прихода того времени, когда я смогу опять сделать запрос.

За это время я нашла несколько старых выпускников Вудбрука. Одна из них очень беспокоилась о своем брате, студенте-медике, который ушел вместе с армией; она совсем не имела от него известий. Позднее, когда он возвратился домой, мы услышали рассказ о его приключениях. Немцы пришли в госпиталь, где он работал. Его и еще нескольких норвежцев поставили к стенке, чтобы расстрелять, но в последний момент отпустили. Затем он работал – и очень успешно – с доктором немцем, но остаться и ухаживать за ранеными немцами ему было не по душе. Он переоделся в гражданскую одежду и исчез, дав ходу обратно в Осло.

В это время мы слушали о британских войсках, высадившихся в Ондалснесе, об их продвижении на юг, на Лиллехаммер, а затем об их отступлении. Были сообщения о бомбежках городов – Молде, Кристиансунн, Ондалснес, Намсус. Знали мы сравнительно мало, но молва восполняла недостающее.

На Троицу фрекен Шуберт взяла меня с собой в Хаслюм, в красивую старую церковь на окраине Осло. Люди стояли вплотную друг к другу, свободного пространства не было. Ни слов религиозного гимна, ни слов проповеди я понять не смогла, но восприятие, ощущение той атмосферы было сильнейшим. Меня не удивило, когда фрекен Шуберт сказала, что священник проповедовал о любви. Его голос был полон сострадания и доброты, и вся печаль и беспокойство наших сердец окропились слезами в молитве и стремлении. Не думаю, что в церкви была хоть одна пара сухих глаз. Другой подругой по Вудбруку была Нанна Мишле. Она пригласила нас посетить единственный в Осло социальный клуб «Сетльмент», которым она руководила. В начале месяца Нанна также пережила свою долю волнений. Она увезла свою мать и отца из Осло 9 апреля и возвращалась по Драмменсваен. Там ее остановили немцы, к ней был приставлен солдат с винтовкой, и она была вынуждена ездить от аэродрома в Осло и обратно и перевозить немецких солдат в город в течение всего дня после полудня. Ее знакомый, встретившись с ней позднее, сказал: «Ты не выглядишь такой злой, как 9 апреля, когда я в последний раз тебя видел. Тогда ты вела по Осло машину до отказа набитую немцами». Теперь ее мысли занимал «Сетльмент».

Британские попытки помочь Норвегии в военном отношении уже показали свою несостоятельность. Постоянно ходили слухи о качестве британских войск, недостатке снаряжения и подготовки. Часто обещаемое наступление переходило в отступление. Если бы союзники пришли несколько раньше, то и тогда было сомнительно, что они смогли бы предотвратить немецкую оккупацию. Поведение некоторых британцев производило на норвежцев наихудшее из возможных впечатлений. То, что они не только реквизировали, но и попросту воровали, и воровали не только то, что им было необходимо, а также и просто то, что попадалось на глаза, подтверждали из множества мест. Их дисциплина невыгодно отличалась от немецкой, и только сильные чувства братства с британцами и общей ненависти как-то сдерживали критику. На все можно было закрыть глаза, если бы они были хорошими солдатами. Как мне рассказывали очевидцы, первые подразделения, прибывшие в Лиллехаммер, были оснащены пулеметами, но у них не было танков, а в некоторых случаях, они отступали просто при виде немцев. Будет очень трудно поменять образ британских вооруженных сил, сложившийся в умах норвежцев. О французских частях, стоявших на севере до конца, общепризнанно сложилось совсем иное мнение.

То, что англичане высадились, было доводом, использованным немецкой пропагандой – дескать, они пришли, чтобы защитить норвежцев от британцев. Но норвежцы, за исключением членов Н.С. (Национального союза), так не считали, зато это заявление было существенно для жителей Германии.

В этой связи Ингеборг Слеттен, моя подруга по Вудбруку, рассказала мне о своем интересном разговоре с одной австрийской девушкой, с которой она была некоторое время знакома. Девушка была замужем за норвежцем, но потом развелась. В данный момент она работала в одном из немецких офисов; она оказалась машинисткой капитана Мейснера, немецкого офицера, которого я уже видела и знала. Она сказала Ингеборг, что немцы убеждены в том, что британская военная операция была подготовлена до 9 апреля. В доказательство этого она сослалась на имеющийся у немцев список молодых англичан, которые останавливались в марте в отеле Розенкранс в Осло (то есть в том отеле, где останавливалась и я). Они заявляли, что следуют в качестве сотрудников корпуса медицинской помощи в Финляндию. Она утверждала, что список, взятый в Нарвике, и находящийся в офисе Вермахта, включает имена нескольких таких англичан, и это ясное подтверждение тому, что их реальной целью была Норвегия. На самом деле эти «вестники» британского вторжения в Норвегию были квакерами из Санитарной службы Друзей. (Они прибыли в Финляндию как раз в то время, когда война России и Финляндии подходила к концу).

При моем следующем визите в консульство очередь там была настолько длинной, что и спустя пару часов она выглядела так, что, казалось, требуется еще пара часов, прежде чем я смогу войти. Вдруг я подумала, а не спуститься ли мне вниз в контору Вермахта. Там сидела та же девушка, что и прежде. Она была вежлива и принесла мне стул. По другую сторону стола сидел мужчина в гражданской одежде с партийным значком. С 9 апреля прошел уже месяц, и он был, я уверена, из гестапо – предположительно из другого подразделения, прибывшего взамен тех, что погибли на «Блюхере». Я рассказала все ту же историю – что я прошу разрешения поехать к друзьям – квакерам в Швецию, и что я не смогла получить ответа из консульства. Он посоветовал мне обратиться туда опять, и если ответ меня не удовлетворит, я смогу вернуться к нему. Я провела еще один час в очереди и получила все тот же ответ, что дело еще не решено, и вернулась на этаж ниже. Офицер уже выходил из дверей и двое часовых отдавали ему честь, я не хотела останавливать его, но он заметил меня и вернулся в офис. Я сообщила ему, что не получила определенного ответа, и он велел машинистке напечатать мое имя, адрес и что я хочу уехать в Швецию, а еще, – добавил он, – что я – квакер. Сначала она пропустила эту последнюю часть, но он отослал ее обратно, чтобы это допечатать. Я это точно знаю, поскольку машинистке пришлось спросить, как это слово пишется. Она сказала, что в течение нескольких дней я буду уведомлена по телефону.

Последующие дни были самыми труднопереносимыми – мне пришлось не только ждать, но быть, до известной степени, привязанной к дому. Телефон мог позвонить в любой момент, но когда он звонил, всякий раз это было не ко мне. На четвертый день я уже не смогла устоять и отправилась в консульство. Из приемной извещение было послано некой загадочной личности, в руках которой были судьбы всех нас. Лично собственной персоной вышел молодой человек, в его руках была бумага и мой паспорт. «Ну вот, – подумала я, – теперь это действительно произойдет». И когда он спросил, есть ли у меня фотографии, моя душа взлетела еще выше. Через несколько минут вышла девушка с моим паспортом и довольно резко пихнула его в мои руки. «Es ist nicht erlaubt (Не разрешено, – нем.), – сказала она. «Nicht erlaubt?» – переспросила я. «Nein, gar nichts (Нет, не позволено)», – ответила она и скрылась.

Делать было нечего, только уйти. Кудрявый молодой человек в приемной, из-за которого я прежде понервничала, и который был крайне сух и официален, подошел открыть мне дверь. «Ну, Вы получили разрешение?» – спросил он. (У меня возникло ощущение, что за последние несколько дней он утратил некоторую долю своего могущества и заменил свою манеру «Я знаю и выношу решения по всем вопросам» чем-то вроде заинтересованной внимательности. «Нет, – сказала я, – а ведь в управлении Вермахта мне это было практически разрешено». Он пожал плечами и сказал: «Ничего не поделаешь. Возможно, вы сможете обратиться с просьбой позднее».

Ничего не чувствуя, я вышла на улицу – это был конец моим надеждам на Швецию и моей мечте о возвращении домой. Когда я завернула за угол на Руаль Амундсенсгота, последствия всего случившегося стали для меня реальностью, как вкопанная я остановилась посреди улицы. Мне придется остаться здесь в Норвегии, в незнакомой стране, где я практически никого не знаю – на совершенно неопределенное время – практически пока война не кончится; в то время как каждый день будет приносить новые события и переживания, как мне, так и моим близким дома. Нет работы, нечем заняться, без денег. Господи, что можно сделать одной, стоя на улице в Осло, во время величайшей в истории войны?

После нескольких минут мой мозг снова включился в работу, стала ясной незамедлительность следующего действия – возвращения к фрекен Шуберт; будущее – как совсем близкое, так и отдаленное – должно определиться само собой. За последние недели я соприкоснулась с несколькими людьми. Всех захлестнули неожиданные и непредсказуемые события, происходившие вокруг. Многие оставили Осло, а война продвигается все дальше на север. Но с этого самого дня я все больше понимаю, среди каких добрых и отзывчивых людей я оказалась. Пришлось и мне стать норвежкой и быть свидетельницей того, как развивается война по эту сторону Северного моря.

В тот самый день, 10 мая, когда я получила от немцев окончательный отказ, я отправилась в Американское посольство. Атмосфера была гнетущая, и секретарь сказала: «Похоже, у вас нет оснований для особых надежд». Я спросила: «Почему же?» И она ответила: «Разве вы не слышали, что сегодня рано утром немцы перешли границу Дании?».

Глава II

А затем следовали удар за ударом. Ранхильд Свердруп, один из моих друзей по Вудбруку, взял за правило приглашать меня к обеду каждый вторник. И когда я поднималась из метро и читала новостные афиши, мне казалось, что каждую неделю плохих новостей все больше и больше: падение Бельгии и капитуляция короля Альберта, растущая серия поражений в Голландии, Дюнкерк и падение Франции.

Стала насущной проблема – где жить. Ее на некоторое время разрешила добрая Мари Мор, она предложила мне занять комнату ее матери; пожилую леди вывезли из города. На следующий день после переезда я опять встретила Сигрид Хеллисен Лунд, которая была готова к поездке в Кристиансунн и Молде от Нансеновской организации помощи. Эти города в то время, когда король и правительство находились на их территории, подверглись сильной немецкой бомбардировке. Центр Молде был полностью разрушен, а Кристиансунн сгорел в пожарах. Сигрид Лунд вместе с Сигне Хирш, невесткой Одда Нансена и секретарем канцелярии Нансеновской организации помощи, ехали на двух грузовиках, груженных кухонной утварью. Немецкие военные были крайне удивлены, обнаружив двух женщин, руководящих подобной экспедицией; они попытались задержать их, но в итоге победа осталась за женщинами!

Я продолжала возобновлять контакты со старинными выпускниками Вудбрука. Мне следовало утвердиться в качестве постоянного жителя, и они, разумеется, были моим связующим звеном. Без моего ведома Мари Мор разослала письма, в которых написала, что мне было бы приятно встретиться с ними и, кстати, не смогли бы они внести свою лепту в стоимость моего питания. Результатом этих писем стал поток приглашений, шедший с конца мая и до того момента, пока в июле я не уехала. Мне они принесли большую пользу. В частности учительница и вдова Ракель Стенсруд, проживавшая в Люсакере, пригласила меня приезжать по воскресеньям. И как же это восстанавливало силы – проводить часы в ее доме и саду, вдали от центра города. Впоследствии мы, в небольшом числе, встречались у нее регулярно каждое третье воскресенье на маленьком квакерском собрании для богослужения.

Дом был недалеко от аэропорта Форнебу, и 9 апреля было очень тревожно из-за гула самолетов и выстрелов. Затем в течение десяти ночей были бомбардировки, и семейство Стенсруд, подобно многим, сидело в погребе и страстно желало, чтобы бомбы падали. Эта жажда бомб может показаться невероятной, но она отчасти основывалась на вере в британцев, что нас-то они бомбить не будут. Воздушная тревога, которая обычно извещала о британских самолетах, продолжала быть источником положительных эмоций у норвежцев – реакция прямо противоположная той, которая была у нас в Британии. Было трудно противостоять чувству «о нас помнят», которое приносила сирена. Сестра фру Стенсруд и ее муж рассказывали о своих приключениях, которые с ними, как и со всеми остальными, случились в апреле. Они эвакуировались на ферму в Рингерике, к северо-западу от Осло. Туда пришли немецкие войска, и люди с фермы нашли прибежище в погребах. Немцы, проводившие поиск норвежских солдат, приказали им выйти, затем обыскали их, нашли двух молодых мужчин в гражданской одежде и увели их, потому что, как сказали немцы, те в них стреляли. Ферма затем была сожжена, а они стояли и смотрели.

Как-то вечером, когда мы с Мари собирались идти спать, раздался звонок в дверь. Это была Ингеборг Слеттен. Они с Мари организовали побег из города чешских евреев-беженцев. Среди них были и те, с кем я когда-то встретилась в доме Сигрид Лунд. Кто-то из беженцев уехал в Гаусдал вместе с Ингеборг, другие уехали в Ромсдал. Там в Лешаскоге у Мари Мор был деревенский дом. Обе группы оказались в зоне военных действий. Дом в Лешаскоге был расположен между железной дорогой и шоссе, которое соединяло Ондалснес с долиной Гундбрандсдел в Домбасе. Британские войска продвигались по этой единственной линии железной дороги и узкому шоссе под пристальным вниманием немцев с воздуха. Британские самолеты приземлялись на лед того озера, у которого стоял дом. Самолеты быстро обледеневали. Британцы совсем не имели навыков работы в условиях оледенения, и на неподвижно застывшие самолеты немцы сбрасывали бомбы. Группа, уехавшая в Гаусдал, оказалась в более благоприятном положении, какое-то время их дела шли просто прекрасно.

Было уже далеко за полночь, когда Ингеборг закончила свой рассказ. Вскоре после того, как британцы отступили из Лиллехаммера, она оказалась в том самом месте в лесу, где расположилась группа из пятнадцати британских солдат, потерявших связь со своим полком и оказавшихся в полной изоляции на территории, к тому моменту занятой немцами. Они совершенно не знали, что им делать, поскольку местным жителям было крайне опасно помогать британцам. Это были молодые, «зеленые» призывники из угольного бассейна Южного Уэльса, плохо обученные, вооруженные только винтовками и, как оказалось, недостаточно экипированные, особенно это касалось обуви. Ингеборг несколько лет назад была в трудовом лагере в этих валлийских долинах и сумела быстро наладить с ними контакт. Она предложила провести их верным путем к шведской границе. Но между ними и границей со Швецией располагались две главные – шедшие в направлении север-юг долины центральной Норвегии – Гудбрандсдел и Остердел, на которые наседали немецкие войска. Единственный путь шел прямо на восток через леса, в стороне даже от незначительных дорог, но в обеих этих долинах пришлось бы пересекать шоссе, железную дорогу и реку. Расстояние до границы составляло около 100 миль! Ингеборг имела обыкновение принижать значимость своих действий, но в эту ночь она поведала нам целую сагу. Перепуганные и беспомощные молодые солдаты не могли справиться с ситуацией самостоятельно. Она шла с ними две недели. Она находила им ночлег в фермерских домах, что было рискованно для хозяев. Она убирала за ними, когда они выбрасывали предметы явно британского происхождения. Она даже изымала из их рюкзаков серебряные ложки, когда они были нужны как «сувениры». Она смогла заменить их униформу  гражданской одеждой, в частности, нашла им обувь, так как британские армейские ботинки полностью износились. Она вела их, минуя все препятствия, и, наконец, на прощанье помахала им рукой среди гор у шведской границы. После этого она сразу же вернулась обратно в Осло.

В июне Дидерих и Сигрид Лунд пригласили меня съездить вместе с ними в Харестуа, там, в лесу  у них был домишко под названием Лавли. Место это находится примерно в 45 км к северу от Осло, по железной дороге на Берген, как раз севернее резкого сужения долины. И именно это место норвежские вооруженные силы избрали для своего первого сопротивления наступавшим немцам. 10-го апреля Сигрид со своими двумя сыновьями и двумя помощниками отправились в Лавли и вскоре обнаружили, что находятся в самой гуще сражения. Теперь на том самом месте я услышала, как все это происходило.

8 апреля Дидерих Лунд выехал из Осло ночным поездом в Стокгольм, откуда он должен был ехать в Нарвик. После прибытия, рано утром 9 апреля, совершенно ничего не ведая о событиях прошедшей ночи, он отправился в парикмахерскую побриться. Пока он сидел в кресле с бритвой у горла, парикмахер комментировал чудовищные события в Осло. В этом довольно стеснительном положении Дидерих услышал новости о немецкой оккупации, которые в то раннее утро распространялись по Стокгольму. Ночным поездом ему удалось уехать обратно в Осло.

Тем временем вечером 9 числа Сигрид была дома вместе с секретарем нансеновской организации помощи. Они сжигали документы, касающиеся беженцев, которым, как они полагали, лучше было не попадаться на глаза любознательным немцам. Как же было велико удивление всей семьи, когда на следующее утро они увидели, что снег в саду стал черным от пепла сожженных ночью бумаг! В самый разгар этой напряженной работы, происходившей внизу в печном подвале, пришел племянник Сигрид, чтоб убедить ее покинуть город, поскольку никто не знал, подойдет ли сюда линия фронта. Поэтому в среду 10 числа в 8 часов утра она посадила в машину своих двух мальчиков, няню и двух помощников и поехала прочь из города. Немцев они не повстречали и безопасно достигли Харестуа. Дидерих Лунд приехал домой вскоре после того, как они покинули Осло, и последовал в Харестуа поездом. Приехал он туда в пальто, легких ботинках и галошах, предполагая вернуться обратно вечером того же дня. В Харестуа лежал снег толщиной с метр, и его одежда никак не соответствовало окружающей обстановке. Ночью они услышали сильный взрыв. Когда Дидерих пришел на станцию, чтобы возвратиться в Осло, то оказалось, что мост, по которому идет сообщение с югом, разрушен и все связи перерезаны. К вечеру прибыли норвежские войска и приготовились к обороне. Над ними барражировали немецкие самолеты. Все предвещало беду, и они решили отправить младшего из мальчиков с его няней к их другу в Ардал (Фагернес), от того места это в трех часах езды на машине. Дидерих предполагал взять машину и отвезти их, а затем попытаться заехать за норвежскую линию обороны и там предложить любую посильную помощь не военного характера. Они получили разрешение у норвежских военных и отправились в путь утром в воскресенье.

Для тех, кто остался, день прошел без особых происшествий, за исключением мощнейшего снегопада. Однако к вечеру началась стрельба, и они поняли, что пришли немцы. Стрельба продолжалась с возрастающей интенсивностью всю ночь. Они нормировали запасы еды и во время завтрака услышали, что стрельба становится ближе. Дом стоял на склоне холма, на открытом месте, переходящем в лес, примерно в 10 минутах от станции и дороги, проложенной по дну долины. Немцы передвигались по долине, но выстрелы шли прямо вверх, в сторону дома. Вверху в воздухе летали самолеты, и сражение с каждым часом становилось все более интенсивным. В течение 24 часов невозможно было выйти из дома. Затем так же внезапно, как это началось, грохот стих, а несколькими минутами позже в долине стали слышны команды на немецком языке. Они поняли, что норвежские подразделения, видимо, отступили на север. Затем послышался гул грузовиков и тяжелых транспортных средств, который не стихал всю ночь понедельника. Наконец, во вторник они сошли обычным путем вниз, а далее им пришлось пройти пешком пять миль до следующей станции, откуда, как сказали немцы, автобус мог доставить их в Осло. Дорога была в ужасном состоянии – вспученный снег вперемешку с грязью, поваленные деревья и брошенное снаряжение и орудия, но странным образом никаких признаков присутствия живых или мертвых душ. По пути в Осло их автобус проезжал мимо подводимых немецких подкреплений – грузовиков с пушками, небольших танков, лошадей, повозок и пехоты на марше. Это были войска и боевая техника, которые через несколько дней повстречали и нанесли поражение британским частям, уже высадившимся в Ондалснесе.

Тем временем Дидерих оставил Эрика и его няню, как он надеялся, в безопасности в Ардале. Но в течение десяти дней немцы смогли продвинуться до долины Валдрес, и Эрик вместе с остальными людьми провел целый день, лежа на снегу в канаве наверху склона горы. Все это время долину бомбили, и некоторые фермерские домики пострадали. Дидерих уехал один в Лиллехаммер, там он несколько дней провел за работой на телефонной подстанции, затем вынужден был уехать. Из-за немецкого наступления ему пришлось бросить свою машину и в итоге добираться до Осло другими способами.

Но в июне Лавли был тих и безмятежен. Таинство леса восхищало, а подлесок с его многообразием камней и мхов был неописуемо красив по всей огромной территории, предоставленной любителям прогулок на природе.

Остались позади совершенно непредсказуемые дни в Осло. 7 июня норвежское военное сопротивление завершилось, спустя два месяца после своего начала. Король с кронпринцем и правительством покинул норвежскую землю, отплыв на катере из Тромсе в Северной Норвегии в Англию. Отныне король Хокон VII стал символом норвежской свободы.

Квислинг на короткое время был смещен, но, несмотря на подписание перемирия командующим Рюге, мир заключен не был. Немцы поняли, что достичь мира можно только в том случае, если король будет свергнут своим собственным народом, а правительство в изгнании перестанет быть его представительством. Если короля и правительство можно будет заменить Государственным советом, учрежденным по соглашению с норвежским народом, этот орган впоследствии сможет заключить мир с Германией. Административный совет таким органом быть не мог, так как учреждался по соглашению с королем и признавал свою подотчетность ему и правительству, находящимся теперь в Лондоне.

Немцы потребовали от реанимированного парламента, Стортинга, созванного 13 июня, рассмотреть вопрос о свержении с престола короля и организовать выборы нового правительства, которое будет работать, пока не закончится война. Так или иначе, предложения были вынесены на рассмотрение в Президентскап, орган, состоявший из 6 членов – президентов и вице-президентов трех палат парламента. К ним были подключены Поль Берг и епископ Берграв. Совместная группа отказалась принять это предложение. Позднее собрался один Президентскап, ослабленный в виду отсутствия некоторых лучших своих лидеров (большинство из них было в Англии с правительством) и сильного давления со стороны немцев. Для ответа ему был дан крайний срок – 8 часов вечера 17 июня.

По меньшей мере, два фактора сильно их тяготили. Первым было опасение, что в противном случае немцы возьмут все административные функции на себя, и молодые норвежцы призывного возраста будут интернированы в Германию. Вторым фактором была все ухудшающаяся военная ситуация. Они согласились написать королю и попросить его отречься от престола. 27 июня было отправлено письмо с соответствующим содержанием. Эти действия Президентскапа были крайне непопулярны. Фердинанд Скельдеруп, близкий друг семьи Лундов и судья Верховного Суда, 5 июля уехал из Осло в пятинедельную поездку, которую он большей частью проводил на ногах. А ноги пронесли его через обширные территории южной Норвегии, позволили ему посетить деревенские поселения в горах и по берегам фьордов. И везде он ощущал одно и то же – горечь и озлобленность по поводу предложения королю уйти.

Наше облегчение было огромным, когда пришел ответ короля, датированный 3 июля. Как и первый документ, он был выпущен и распространен «подпольно». Король отказался принять рекомендации за истинное выражение народной воли. Этим он показал, что понимает реакцию народа. Нет сомнений, что ее передавали ему и правительству в Лондоне путями, которые нам были неведомы. Ответ, адресованный Президентскапу, заканчивался словами:

«Свобода и независимость народа Норвегии для меня первый и наивысший принцип Конституции. Я намерен следовать этому принципу и могу гарантировать интересы норвежцев, придерживаясь этой позиции и задач, поставленных передо мной людьми в 1905 году».

Популярность короля выросла, также как выросла его значимость в качестве представителя свободной Норвегии. Именно с этого момента «Внутренний фронт» начал обретать очертания.

В это время наша борьба была направлена только против немцев, норвежские наци еще не обратили на себя внимания. Многие норвежцы чувствовали, что втянуты в войну, с которой они ничего не могут поделать; и если британцы не могут их спасти, то наилучшим вариантом будет пережить оккупацию, как только можно безболезненней и поверить примирительным словам, навеваемым немцами. События наступающего сентября и опыт последующих нескольких лет ясно показали «человеку с улицы» невозможность чего-либо другого, кроме объединенного и бескомпромиссного фронта, поскольку эта борьба, с которой норвежцы ничего не могли поделать, была против духа, против идеи самой жизни. Участвовали ли они в военных операциях или нет, они были обязаны сообща взяться за руки в борьбе против идеи нацизма, который угрожал их стране не меньше, чем другим.

Еще одна дополнительная возможность для меня изучать Норвегию появилась, когда Сигрид Лунд пригласила меня поехать с ней и ее двумя сыновьями на ферму на южном берегу моря около Рисера. Концом нашего путешествия был 20-минутный спуск пешком через лес вниз к фьорду, оттуда мы погребли на лодке к его дальнему краю, где и находилась ферма Глуппекьер. Восьмилетний младший сын Сигрид Лунд пришел нас встретить, сбежав по травяному склону вниз. Я слышала, что он не совсем нормален, у него болезнь Дауна, но даже не подозревала, какой это счастливый и забавный человечек.

После напряжения и резких перемен последних двух месяцев красота и покой места изумляли. Уже следующим утром я стала проявлять постыдные грани своего поведения. Я ушла из дома после завтрака и исчезла. Я бродила не так уж далеко от дома, сидела среди деревьев, смотрела сверху на фьорд и на далекое открытое море. В первый раз за много недель я была одна и в безопасности. Шло время, я знала, что вежливость требует от меня возвратиться, но искушение было слишком велико, и я сидела там, наблюдая, думая, засыпая – одна с чувством сильнейшего облегчения, которое трудно описать. Все последующие дни были замечательны – прогулки, плавание под парусом, купание и знакомство с семьей, с которой моей судьбе будет суждено так переплестись в дальнейшем. Ситуация внешнего мира была совсем далеко; но однажды маленький Эрик встал и представил нам всю слишком реалистичную картину – с самолетами и бомбами, которую он видел в Валдресе.

После этого мы с Мари Мор должны были отправиться в ее дом в Лешаскоге, в Ромсдале. Тревожное волнение не покинуло нас и здесь, как будто шло за нами по пятам. Это просто чудо, что у дома не было повреждений, хотя он находился на линии наступления и отступления британских войск. С нами были племянник Мари Мор и его друг. В озере были видны сбитые британские самолеты, и мальчики без устали гребли, собирая соответствующие «сувениры». Было поразительно, как мало попаданий пришлось на шоссе или железную дорогу, но некоторые фермы были разрушены, а на станции стоял остов сгоревшего поезда. В какое-то утро, спускаясь вниз по лощине, я свернула в поле полное цветов. Я села на камень полюбоваться видом лощины и гор Ромсдал. Мое внимание привлек белый бумажный предмет, лежащий недалеко от моих ног. Это был дешевенький несессер для письменных принадлежностей, и слова, напечатанные на нем, были английские. Внутри я обнаружила конверт с адресом, написанным карандашом, и письмо от английского солдата к родителям. Оно было начато в Англии в поезде, идущем в какой-то незнакомый порт. После нежных приветствий шла просьба позвонить по указанному телефону в Блэкберн. Я сидела и размышляла, где же этот Джим сейчас и какую историю он мог бы рассказать, что делал он и его товарищи на этом поле со следами пожара, и что заставило его вдруг покинуть это место, позабыв свой несессер?

Мы планировали провести несколько дней в пешем походе по горам, вернуться через Молде и Ондалснес и посмотреть, какая ситуация там. Итак, в один прекрасный день вчетвером мы отправились в путь. Накануне произошла серия взрывов – саперный отряд немцев очищал окрестности от множества неразорвавшихся бомб. На одной из них было написано мелом на шведском языке «Gott straff England» [Хороший штрафной от Англии], она лежала у самого железнодорожного полотна вблизи нашего дома. Едва мы выбрались на главную дорогу, как к нам подъехал грузовик, и с него спрыгнул, размахивая красным флагом, человек. Он прокричал «Verboten, verboten» [Запрещено, запрещено, – норв.] и объяснил, что все подготовлено к взрыву бомбы, и мы должны ждать. Но что-то пошло не так с сигнализацией, человек с флагом и водитель грузовика посовещались о чем-то и затем, в той же быстрой взвинченной манере, так отличающейся от обычного для норвежцев темпа, буквально затолкнули нас в грузовик. Он был заполнен оружием и коробками с динамитом, на которых были нарисованы черепа со скрещенными костями. Только мы очутились внутри, как водитель отъехал с бешеной скоростью, с грохотом подпрыгивая над дорогой, и вдруг был остановлен небольшим военным автомобилем. Когда мы вышли, раздался ужасающий взрыв. «Вот она», – сказал он. Мари спросила, много ли таких еще. «О, да, – ответил он, – материал некачественный».

Мы повернулись спиной к бомбам и динамиту, и перед нашим лицом открылась панорама гор. На вершине был вереск, под нашими ногами среди камней росла карликовая береза, а вверху над нашими головами были ветер, солнце и облака. Мы пошагали вдоль журчащих ручьев, чувство подавленности, отсутствия свободы, неопределенности и одиночества были забыты при виде красоты и чистоты вечных холмов. Уже ближе к вечеру мы, счастливые и голодные, спустились к группе домишек, разбросанных по берегу озера Гатжан. Тут жены фермеров коротали летние месяцы со своими коровами. Очарование таких хуторов (seters*), наверное, одна из самых радостных достопримечательностей Норвегии. Природа, дикая и пустынная, простой уют бревенчатой хижины и правильная регулярная жизнь с поправкой на время года и капризы четвероногих правителей маленького сообщества так хороши. Позднее лихорадочная деятельность немцев и их потребность в электроэнергии стали угрожать миру этих seters у Гатжана. Воду озера и реки планировалось отвести на много километров в сторону в другую лощину, где она должна была давать электричество. После нескольких месяцев активности и начала строительства дороги проект был заброшен; как и в случае многих других больших программ, немцы справиться с задачей не смогли. Но в августе 1940 года ситуация складывалась так, что казалось, это на долгие годы.

* seters (произносится как «сетеш») – фермы с домиками в горах, куда летом семьи перегоняют коров на выпас.

Спустя еще несколько дней мы сели в автобус на Молде. Путь вился по краю фьорда и привел нас в центр города, где когда-то были торговый и бизнес центры. Теперь там находились горы мусора и обломков. В таких маленьких городках как Молде, с числом жителей до 10 тысяч, много деревянных домов, поэтому, наряду с бомбардировками, не меньше разрушений произвели пожары. Отель был стерт с лица земли, остались только каменные ступени церкви. Школа избежала этой участи, там мы нашли несколько рабочих из организации Nasjonalhjelpen*. Они располагали арсеналом мебели и одежды для распределения. Нас провели в подвал, где были расположены ванны и душевые, именно сюда король, правительство и иностранные дипломаты, последовавшие за королем, все вместе прибыли во время отступления. На окраине города в саду полном чудесных цветов стоял большой дом. В этом доме король жил четыре дня во время своего пребывания в городе. Владелица и очаровательная распорядительница дома показала нам место в лесу, выше за домом, где она сама и ее царственные гости в течение восьми часов лежали на снегу, пока не закончилась бомбежка.

* Nasjonalhjelpen («Нашиналхелпен») – организация помощи, основанная в 1940 г., по согласованию с германскими властями, чтобы оказывать поддержку пострадавшим от военных действий. Председатель – проф. Йохан Холст, председатель детского комитета – его преподобие Ингвальд Б. Карлсен.

Свой следующий визит мы нанесли небольшой группе чешских беженцев – Нора Лустиг, два ее сына и Роберт Вейнстейн жили теперь на ферме в Ромсдалсфьорде. Пока они находились в доме Мари в Лешаскоге, люди спускались в Ондалснес и Молде, пытаясь уйти вместе с британскими военными частями. Они же пришли слишком поздно, но нашли здесь тихое пристанище. Шуа Айтингер, молодой врач, смог получить должность в госпитале Буде, и его с ними не было.

Отсюда моторная лодка перевезла нас через фьорд в Ондалснес. Причал представлял собой массу обугленной древесины. Не удивительно, что отчаявшийся английский офицер, говоривший по радио, жаловался, что такого небольшого причала и одного единственного крана вряд ли будет достаточно для того, чтобы высадить Британский экспедиционный корпус. Единственным зданием, не подвергшимся разрушению, была станция. Она была заполнена немцами. Мы начали свой путь назад в оккупированную Норвегию.

Через несколько дней после нашего возвращения в Осло, если точнее – 15 августа, примерно в восемь часов, когда я только что встала и была в ванной, раздался звонок в дверь. Я услышала, как отозвалась фрекен Юэль – домашняя работница Мари, и мужской голос произнес: «Sprechen Sie Deutsch?» (Вы говорите по-немецки?). В такую рань это был отнюдь не желанный посетитель. «Интересно, кто – я или Мари – удостоился такой чести, наверное, первая из нас», – подумала я. Тем не менее, вскоре выяснилось, что дама, которая им нужна, была Мари, но она им заявила, что еще не завтракала и не готова! Они хотели, чтоб она пошла вместе с ними в помещение Квинелиги (W.I.L.P.F.), национальным председателем которой она являлась. Мы сели и стали есть под наблюдением мужчины в штатском из гестапо, а также солдата в полной боевой выкладке, в стальной каске и с винтовкой. Гораздо позже, мы узнали имя гестаповца – Фехмер, со временем он стал очень влиятельным, если не сказать печально известным. Мари и фрекен Юэль обсуждали меню обеда гораздо дольше, чем обычно, и я вставила несколько знакомых мне норвежских слов, стараясь создать впечатление, что я одна из членов семьи. Человеку из гестапо надоело рассматривать картину на стене, и он выразил свое нетерпение, но неторопливость в приготовлениях Мари не претерпела никаких изменений. Тогда, в самом начале, людей из гестапо можно было заставить ждать! Наконец, она была готова, и они отбыли. Ее продержали до двух часов, вместе с президентом Kvinnesaksforening – Квинесаксфоренинга (Национального Совета женщин), которая работала с ней в одном офисном помещении. В конце концов, было изъято множество документов, и дамы были отпущены домой. На словах им было сказано, что ассоциации их распущены, никаких других более официальных сообщений ни тогда, ни потом сделано не было.

Мой первоначальный план посетить квакеров в Ставангере был ранее пресечен в зародыше, но теперь, когда сообщение вернулось в более нормальное состояние, я стала готовиться к поездке в конце августа. Вопрос о моем собственном будущем стал опять острым; я не могла безгранично долго занимать диван в гостиной у Мари Мор. С июня я стала получать десять фунтов стерлингов в месяц от Британского министерства иностранных дел; выдавались они через Американское консульство (позднее, когда Америка вступила в войну, мне платили через швейцарское консульство). Я стала, таким образом, более независимой и смогла приобрести что-то необходимое из одежды, но самым важным оставался вопрос – где жить? Сигрид Лунд приехала с радушным приглашением пожить вместе с ними. Я отправлялась в Ставангер с легким сердцем, сознавая, что у меня есть место, куда можно вернуться, и близкое по духу окружение.

Как хорошо оказаться снова среди Друзей; здесь было то, что я знавала в давние времена в Лондоне. Воскресное молитвенное собрание было немногочисленным, приходило всего от восьми до двенадцати человек, и проходило оно в довольно пыльном помещении цокольного этажа. И, тем не менее, было хорошо опять вместе с другими проводить время в тихой молитве. Очень скоро после моего приезда пришла печальная новость, что в возрасте 96 лет умер Друг – Нильс Воген. Он жил на дальнем краю фьорда у Сола. Мне было предложено вместе с двумя Друзьями из Ставангера поехать на похороны, паром должен был доставить нас туда менее чем за день.

Члены семьи Стэкландов были квакерами с самого начала становления Общества в Норвегии, т.е. с начала XIX столетия. В течение более сорока лет эта семья беспрестанно штрафовалась за неуплату налога церкви, за отказ от военной службы и другие действия. Иногда штрафом являлось изъятие животных. Примерно в 1850 году на земле, принадлежавшей владельцам фермы, было построено здание Дома Собраний, а прилегающую землю отдали под захоронения. Мари Стэкланд – жена фермера и уже бабушка, была дочерью Нильса Вогена, мы провели с ней предшествовавшие похоронам дни. Еще одна квакерская ферма, Орек, находилась на дальней стороне водоема, позади нее возвышались голые скалы.

В их гостевой книге были вписаны имена английских и американских Друзей, годами навещавших это уединенное место, и здесь в этой тиши я остро почувствовала единение с более широким братством, от которого я, в физическом плане, недавно оказалась полностью отделена.

Возвращение в Ставангер было подобно возврату из свободной страны в оккупированную. Город был полон солдат. Напротив того места, где я остановилась вместе с одной женщиной из числа Друзей, стоял дом, реквизированный под гостиницу для немецких офицеров. Гостиница служила источником сильного раздражения, поскольку офицеры не прилагали никаких усилий для светомаскировки, в то время как ограничения для норвежцев были суровыми. Крайне напряженным было движение автотранспорта, так как строились два аэродрома. Многие строители приехали из других мест в надежде на более высокий заработок. Позднее оплата стала даже выше, но спустя примерно два года произошло ее резкое падение, сопровождаемое введением строгих правил, которые мешали свободному передвижению. Начиная с 1942 года постоянный поток людей, которые хотели избежать фактического рабства, потек в Швецию, особенно из северных районов, где граница была совсем рядом. Многие рабочие, хотя отнюдь не все, с готовностью продавали себя в этой войне, и это была одна из удручающих особенностей всей ситуации.

Британцы еще продолжали время от времени бомбить Ставангерский аэродром, и немцы, чтобы сбивать с толку атакующих, разместили деревянные макеты самолетов на взлетно-посадочных полосах. Путешествуя автобусом, я проехала мимо грузовика, загруженного этими макетами. Одной из забавных вещей, которые поднимали нам настроение, была такая: некоторые неразорвавшиеся британские бомбы, сутками державшие немцев в нервном напряжении, пока их не находили, тоже были деревянными!

Ставангерские Друзья планировали перенести свое годовое собрание с июня на сентябрь. Это была небольшая группа примерно в тридцать человек. В один из вечеров я рассказала им о моих индийских впечатлениях. Все местные школы были отобраны для нужд немецких войск, но одна учительница из числа Друзей проводила обучение в своем доме. Там я также рассказывала об Индии, я говорила медленно и понятно, и дети могли следовать за моим рассказом, хотя за их плечами был только лишь один год изучения английского языка. Среди учеников была девочка из тех чешских детей, которых Нансеновская организация помощи перевезла в Норвегию. Она могла немного говорить на четырех языках.

Весь сентябрь приходили новости о воздушных атаках на Англию, но меня больше тревожили постоянные слухи о приготовлениях к вторжению. Распространялись рассказы о лодках, отходящих от берегов Норвегии, о немецких солдатах, упражняющихся в плавании в форменной одежде, в управлении лошадьми или прохождении сквозь горящую нефть. В небольшой расщелине фьорда я увидела полностью укомплектованных солдат в стальных касках, которые гребли веслами, сидя в чудных овальной формы суденышках, изготовленных, как казалось, из резины. Можно было получить хоть какое-то успокоение от их вида – явно безмерно несчастного и неуверенного даже при мирном окружении на совершенно спокойной воде. Немцы отменили отпуска норвежским рабочим, потому что, как они сказали, те отъезжают в Англию. Естественно, что из авиационного флота примерно в 200 самолетов с их экипажами лишь немногие вернулись к тому, что им было уготовано. В эти дни стало очень тяжело быть так далеко от близких тебе людей.

Путь обратно в Осло проходил через Флеккефьорд, и я остановилась в этом небольшом и приятном рыболовецком порту. Ряд местных жителей были приглашены послушать мой рассказ об Индии. Собрание проходило в небольшом зале, но должно было быть частным, поскольку публичные собрания не допускались, и согласно приглашению оно, конечно же, не предполагало выступления англичанки! Тем не менее, пришло около тридцати человек, и мне умело помогал переводчик. Он был учителем, и на следующий день я выступила со своим рассказом перед некоторыми из его учеников; их тоже выгнали из школьного здания.

В мой последний вечер, 25 сентября, мы с моей хозяйкой были приглашены в дом к учителю гимназии. В этот вечер рейхскомиссар Тербовен должен был сделать важное заявление по радио, и среди присутствующих, а было нас дюжина или около того, не было никого, кто не послушал бы его перед тем, как уйти из дома, и эта речь стала главной темой разговора. Теперь, во второй раз, но уже с полномочиями от немцев, Квислинг должен быть признан лидером норвежской национал-социалистской партии – Национального союза (Н.С.), который становится единственной политической партией в государстве. Даже Административный совет, который продолжал функционировать с апреля, был распущен. Норвегия, таким образом, отдавалась правителям, представлявшим лишь малую часть населения (в апреле их поддержка составляла примерно 2,5%), чья точка зрения была не только прямо противоположной мировоззрению большинства, но и тесно связанной с идеологией нацизма оккупантов. Королевский дом и правительство теперь, как сказал Тербовен, лишились своей значимости, и сотрудничество с ними было запрещено. Оранжево-красный крест Святого Олафа – символ Н.С., должен заменить красно-бело-синий норвежский флаг.

* Национальный союз далее везде пишется в аббревиатуре – Н.С.

Это новое положение ознаменовало решительный момент – перелом в политическом развитии страны. Его последствия определили ход всей истории оккупационных лет. Норвежцы восприняли его в качестве события, которое, как ничто другое, сплотило их в объединенный фронт и спрессовало огромное большинство нации в решительно сопротивляющееся сообщество, каким оно стало впоследствии. Для норвежцев это было чревато большими затруднениями, но и немцы потом признавались, что это была одна из их наиболее катастрофичных ошибок.

Вечеринка в тот вечер была отягчена плохими предчувствиями. С легким добрым юмором, на который норвежцы большие мастера, мы прошлись по менее серьезным темам, но как только мы начали расходиться, мысли из глубины выплеснулись наружу. Когда мы в маленьком холле разобрали свою одежду и сказали слова прощания, водрузилась тишина, и кто-то из нас затянул с первой строки «Да, мы любим эту землю» («Ja, vi elsker dette landet» – национальный гимн Норвегии), и стоя там, мы допели его до конца. Это был один из моментов, когда я почувствовала себя единой с норвежским народом, и я поняла – предстоит борьба, в которой я, теми способами, какими смогу, тоже должна принять участие.

Итак, далее я поехала автобусом на Кристиансанн; согласно немецким предписаниям этот участок железнодорожного сообщения от Осло предстояло завершить (но завершен он так и не был) в течение более поздних этапов войны. Здесь жил еще один Друг – Вильгельм Орек. Он преподавал английский язык в педагогическом колледже. Колледж был изгнан из своего здания и нашел временное неудобное помещение в начальной школе, которое он делил с немецкими военными. Я наслаждалась, выступая с рассказом о Ганди перед тремя классами и Студенческим обществом. Вильгельм Орек привык заканчивать свои уроки английского языка пением английских песен. В данном случае студенты выбрали «Да благословит Бог нашу родную землю» («God bless our native land» – англ.), мотив которой созвучен не только с британским национальным гимном, но и с норвежской «Королевской песней», бывшей тогда под строжайшим запретом. Немецкие военные из внешнего мира, казалось, не замечали ни нашего пения, идущего от самого сердца, ни его значения.

Меня пригласили на чай к морскому капитану, жена которого была родом из Йоркшира. Обстановка в доме была пропитана знакомой мне атмосферой, а чай с его обычной для северных стран выпечкой, как-то сделал меня ближе, чем я была последние месяцы, к Британским островам. Бегство молодых людей в Англию к тому времени было очень распространенным явлением, и один из сыновей этой семьи намеревался бежать. Его маленькая парусная лодка как раз в этот момент лежала под домом.

Даже еще в Ставангерском округе люди мне говорили о той легкости, с которой можно предпринять путешествие на запад, если меня заинтересует это действие. Но у меня подобных намерений не было, даже когда в Осло мне делали более определенные предложения, что я могу уйти маршрутом на восток через границу в Швецию. Меня удерживала не только значительная неприязнь к Северному морю в таких условиях. Прежде всего, я чувствовала, что побег из этой принудительной ссылки не следует покупать ценой свободы и, возможно, жизни других людей. Для меня все переменилось позже, в 1944 году, когда мое присутствие перестало быть совершенно несущественным, и напротив, я стала потенциально опасной для других, если бы осталась. В самом деле, тогда у меня уже не было другого выхода, так как руководство Сопротивления решило, что я должна сопровождать Дидерих и Сигрид Лунд в Швецию. Опять же я могла подвергнуть опасности жизни других британских граждан. Немцы пока не выражали желания от нас отделаться и не были еще готовы к нашему интернированию, но если некоторые из нас тайно сбежали бы, это могло нанести ущерб другим. Я никогда не сомневалась в правильности своего решения – как и не жалела о нем впоследствии.

С 9 апреля и до осени я пассивно воспринимала ситуацию. На меня изливалось много доброты, которую я приняла с благодарностью. Тем не менее, я сознавала, что это делалось собственно не столько ради моего личного блага, сколько из-за того, что я британка. Норвегия и Англия теперь стояли вместе; говорить по-английски или слушать английскую речь было содействием, символом нашего общего дела. Слушать по Би-би-си из Лондона национальные гимны союзников или включать англичанку в какую-нибудь группу были действиями одинаковыми по значимости, ведь машина немецкой пропаганды относила британцев к «Врагам».

Вскоре после моего приезда с семьей Лундов, их соседи напротив через дорогу прислали приглашение на вечеринку с обедом, прибавив: «Приводите с собой вашу английскую гостью». Когда мы пришли, на обеденном столе для каждого гостя лежала именная карточка. Я без труда поняла, что карточка, на которой написано «Враг», моя. Я оставалась «врагом» еще долгие годы после того, как кончилась война, и они по отношению ко мне оставались «Друзьями врага». В 1943 году на мой день рождения эта пара подарила мне серебряную брошь, на обратной стороне которой была надпись «Врагу – чтобы ты не забыла». Я не забуду это никогда.

Но не всегда так уж легко быть зависимой беженкой – накормленной и с крышей над головой, но почти без гроша в кармане, с благодарностью принимающей подержанную одежду, но без работы, свободной, окруженной доброжелательными людьми, но очень одинокой, жаждущей общения, но не владеющей языком в достаточной мере. И как эти норвежцы разговаривают! Я не была знакома с «нормальными» норвежскими условиями, но каждый день, в каждый момент они ощущали нежелательность присутствия военных на своих улицах, видели, что их дома и пищу конфискуют. В отношении любой оккупационной армии формируется раздражение. Уже после войны, 17 мая, в день национального праздника я наблюдала, как длинная процессия тысяч школьников с лентами и флагами заворачивает на улицу Карла Йохана, чтобы пройти перед дворцом, где в течение нескольких часов стоял король, подняв свой цилиндр в ответ на приветствия. А как я смотрела на «свободную» Норвегию в канун первого для меня «17 мая» 1940 года! Та картина всегда стоит у меня перед глазами. Тогда все демонстрации были запрещены (да и как могли мы праздновать день норвежской конституции 1814 года под контролем иностранных войск?). Мы ускользнули в лес, прочь от глаз и ушей города, с корзиной яиц и миской, чтобы в ней приготовить традиционное блюдо «эгидосис». Мы скорбели из-за происходящего в настоящий момент порабощения, и в то же время с отчаянной уверенностью говорили о его конце.

Нам надо было обсудить большое количество вопросов, а не просто выразить прямое недовольство. Вмешательство Квислинга привело к резкому обострению антагонизма со стороны народа. Наиболее горько было сознавать, что кто-то из наших же людей мог предать свой народ, и появилось слово «квислинг». Обозначать преданных родине норвежцев стали словом «йосинг», вошедшим в употребление от Йосингфьорда, где пыталось скрыться судно «Альтмарк» – еще одно свидетельство значимости этого события для норвежцев. Но это имя, символизирующее позитивную концепцию верности и надежности, не перешло в словари мира, как перешло туда имя презренного предательства – «квислинг».

Все усилия немцев свергнуть с престола короля только раздували пламя его и так уже возросшей популярности. В каждом доме был портрет его, а иногда и кронпринца, и принцессы, и трех детей королевской крови. И это несмотря на запрещение продажи таких портретов. Вензель короля – I7I – стал у народа знаком неутолимой жажды свободы. Его рисовали и использовали все и по всей стране вместе со словами «Leve Kongen» (Да здравствует король, – норв.), дополняя соответствующим «Ned med Quisling» (Долой негодяя, – норв.). Одним из тех маленьких открытий, которые наполняют радостью нашу жизнь, стало то, что мой домашний адрес – Кембридж, Хантингдон роуд, 171 – можно было написать, используя этот знак – I7I. Множество норвежцев, попав в Англию, находили мою маму, используя этот простой способ запоминания.

Британская пропаганда снабдила нас знаком V, и его употребление распространилось подобно пожару. Возможностей для его использования было множество: мы стучали в двери кодом азбуки Морзе – три точки и тире, я получала письма, на которых марки в 5 эре были наклеены в том же ритме. Я видела группу детей, которые приветствовали проходящий поезд, лежа на спине с поднятыми ногами в виде буквы V. Единственно эффективным ответом немцев было завалить нас знаками V. Вернувшись в Осло после отсутствия в выходные дни, я увидела стены расписанные буквами V и лозунгами «Германия побеждает на всех фронтах» («Tyskland vinner på alle fronter», – норв.), нанесенными по трафарету между оружием. Сделано это было по немецкому приказу, но норвежцы, выполнившие эту работу, применили смекалку – символы были сгруппированы по три, а в окраске использованы национальные цвета Норвегии – красный, белый и синий.

У среднего норвежца возмущение и противодействие выразились в серии изобретательных и самопроизвольных действий, которые давали возможность осознать возникающее единство и братство. Норвежские флаги появились на лацканах пиджаков и были запрещены. На смену им пришли обычные канцелярские скрепки для бумаг, они означали «мы стоим вместе». Для раскрытия этого значения времени много не понадобилось, и невинная вещица из канцтоваров стала центром конфликта, что сделало почти невозможным использовать ее по прямому назначению.

Немцы тогда систематически нас грабили. Началось это с шерстяных одеял в сентябре 1941 года, когда события на русском фронте поставили немцев вплотную перед неизбежностью зимней кампании. Каждый подыскал у себя самое плохонькое одеяло, и те, что были собраны, едва ли могли создать впечатление о благоустроенных, хорошо оснащенных домах. Оплата была по весу, но многие денег не брали, так как это предало бы всей операции видимость законной сделки. В ноябре того же года вышел приказ сдавать рюкзаки. С ними было уже похуже, чем с одеялами, ведь рюкзаки были совершенно необходимы для предпочитаемых норвежцами видов отдыха – хождения по горам летом и лыжных походов зимой. Так как у многих были участки земли вдали от дома, а проблемы с транспортом становились все тяжелее, рюкзаки постоянно были в обиходе. Они были просто жизненно необходимы. Естественно семьи сдавали самые худшие из имевшихся у них, а так как выполнять приказ были обязаны только норвежские подданные, я временно стала владельцем самого лучшего рюкзака в семье!

Курсировали постоянные слухи и о конфискациях других предметов, особенно из серебра, меди и сплавов олова и свинца. Мы закопали в саду три ящика, и, к сожалению, не все они вернулись к нам обратно.

Каждый день приносил свою толику слухов и предположений вперемешку с сообщениями о реальных событиях. Летом 1941 года приходили все более тягостные новости с европейских полей войны. Разговор варьировался в зависимости от рода информации и способности присутствующих разобраться в существе вопроса, но материала хватало на все случаи жизни, даже если он ограничивался только личным опытом. Так как возможностей для общественной, социальной и культурной жизни поубавилось, возросла необходимость взаимообмена и товарищества. Собираться в частных домах стало необходимостью. Мы нуждались друг в друге во многих отношениях и практически по любому поводу. Любое пусть небольшое событие (а позднее и если просто удалось достать что-нибудь из более качественной еды) служило достаточным поводом для маленького общественного собрания. Но встречи в группах проходили регулярно, и обсуждение некоторых согласованных вопросов становилось общим по мере того, как шло время. Что касается так называемых «швейных собраний», я не припоминаю, чтобы видела хоть одну реальную нитку или вязальную иглу, кроме как, вероятно, на самом раннем этапе. Собрания также были возможностью планировать любого рода действия и проводить обмен документами, находящимися в «подпольном» кругообороте. Происходило много такого, о чем стоит рассказать. Женские посиделки, стук в дверь – что означало приход полиции, но только для проверки светомаскировки. Кроме хозяйки дома никто не шевелился, у всех были непроницаемые лица, по которым не скажешь, что все люди сидели на оказавшихся у них в этот самый момент «нелегальных» документах.

Круг наших знакомств вырос через такое вынужденное приватное гостеприимство, вырос вместе с нашей уверенностью и знанием друг друга. А это было крайне важно, так как давление возрастало, и мы были вынуждены сотрудничать и вместе работать. И нам было необходимо знать возможности и способности тех, к кому мы обращались за помощью.

Глава III

Понедельник, 30 сентября – в этот день семья на Тюенен Алле [улица в Осло, – прим. пер.], дом 9, была готова меня принять. Итак, приехав ночным поездом из Кристиансанна, я поднималась по Тюенен Алле. Все мое имущество поместилось в одном маленьком зеленом чемодане. Было примерно 8 утра, и я сомневалась, что хоть кто-нибудь бодрствует и примет меня, и еще я размышляла о том, что же меня ожидает в будущем, и чего никто не может определить заранее, даже Гитлер и Черчилль. Но как только я позвонила, весь дом сразу ожил. Дверь отворилась и оттуда вылетела собака, а за ней Бернти, Сигрид и Дидерих Лунд – все в домашних халатах. В те дни, можно было послушать новости Би-би-си в 7.45 утра, и основанием такого гостеприимства всей семьи в этот раз была не столько я, сколько желание послушать Би-би-си. После нескольких месяцев пребывания в разных домах в качестве гостя, где я всегда жила в проходных комнатах, я обнаружила, что располагаю собственной отдельной комнатой, могу вести свободную жизнь, и помимо этого со мной обращаются, как с постоянным членом семьи. Как это было чудесно – быть снова сама себе хозяйкой и обрести защиту дома. Вынужденное безделье и отсутствие возможности применить свои силы (мне было запрещено искать работу) стало для меня существенной проблемой, но не более тяжелой, чем для многих беженцев; самой пройти через это было полезно.

Мои ничем не занятые часы скрашивал младший мальчик, Эрик. Поскольку семейный автомобиль стал жертвой войны, я каждый день на трамвае возила его через весь город в маленькую школу для умственно отсталых детей. Общение с ним заставляло меня совершенствоваться в понимании норвежского языка, а он был очень доволен, когда я садилась читать ему детские книжки. Я не уверена, что ему было понятно все из того, что я прочитала, но слушатель он был благодарный.

Мое спокойствие в одну из суббот было временно нарушено телефонным звонком, мне предложили посетить в понедельник головное отделение гестапо на Виктория Террассе, где ранее располагались правительственные учреждения. Террассе представляло собой удивительно уродливое здание, напоминающее свадебный торт бледно серого цвета. Располагаясь на высоком месте, оно устремляло вверх все свои угрожающие детали. При заведении на кого-то дела ему выдавали напечатанную форму, в которую следовало вписать фамилию, имя и адрес, а также номер кабинета, куда его направили и точное время приема. При выходе эту форму, подписанную человеком, который с ним занимался, и с пометкой времени ухода, нужно было отдать охраннику.

В том кабинете, куда меня направили, я увидела молодого белокурого немца, который проводил меня из своего офиса сквозь череду небольших помещений, дверей и проходов, как через кроличью нору, в небольшую комнатку. Он начал беседу словами: «Sie sind zu uns unbekannt» (Вы нам неизвестны, – нем.), на что я про себя ответила «Gott sei dank» (И слава Богу, – нем.). Было очевидно, что их заинтересовал мой визит в Ставангер. Обо всех моих передвижениях, а также о каждом месте, где я останавливалась, докладывалось в Норвежское ведомство по делам иностранцев, так что на этот счет у меня угрызений совести не было. Но Ставангер был на западном берегу, и это вызывало у них подозрения. Я, как могла, объяснила, почему оказалась в Норвегии, и какие у меня здесь дела, и это естественно привело к вопросу о квакерах. Сначала не замечалось ровно никакой ответной реакции, но, когда я упомянула «Quakerspeisung»*, реакция была незамедлительной. Да, это заведение ему знакомо. После прошлой войны в Германии было так тяжело, он и его братья шли в школу, взяв в руки для еды по картофелине, только это и могла дать им мама, картофель выдавали в «Quakerspeisung». Он сказал, что все его четыре брата теперь на войне, и попросил дать точное определение, кто такие эти квакеры. Я сказала, что они – религиозное общество. А в его понимании они были некой организацией помощи. Я попыталась объяснить, что помощь такая, какую мы только способны осуществлять, есть позитивная сторона нашей пацифисткой заповеди. Пацифизм был недоступен его пониманию, и он подумал: «Они люди мира любой ценой». «Мира, но не любой ценой», –  сказала я, и на моем весьма ограниченном немецком языке попыталась объяснить ему, что мы заинтересованы не в войне, а в построении дружественных взаимоотношений. Я думаю, он посчитал, что мое неприятие войны противоестественно для англичанки. В свою очередь он пожелал ознакомить меня с немецкой точкой зрения: в конце концов, мы все – британцы, норвежцы и немцы – германского племени и могли бы быть братьями. Но Англия никогда не понимала, какое тяжелое время пережила Германия, и в особенности не признавала ее колониальных притязаний, так что очень жаль, что нам приходится воевать. Как бы то ни было, Гитлер не хотел этого. Если бы я прочитала «Майн Кампф», я бы не нашла ни слова об этом. Эта речь подавалась короткими фрагментами, пока он составлял обо мне рапорт. Я была почти готова принять его за «брата», но не преминула заметить, что есть еще и «не германцы», которые не подлежат таким взаимоотношениям. Когда, наконец, с рапортом было покончено, он сказал, что сожалеет, но должен будет отобрать у меня паспорт. Большинство британских подданных распрощались со своими паспортами ранее, в ходе первых же допросов в полиции, но мой паспорт полицейский в Лиере не тронул. Без паспорта я почувствовала себя довольно беззащитной, хотя было совершенно ясно, что повода к его незамедлительному использованию у меня не будет. Он отметил, как с нами великодушно обошлись; с немцами в Англии была бы совсем иная история. Спорить я не стала. Допрос был закончен, он провел меня обратно вверх по лестнице и был слегка ошеломлен, когда я, сказав ему спасибо, протянула руку для рукопожатия. Он был в полном порядке, когда допрашивал британскую женщину – вражескую чужестранку – чье пребывание в Норвегии не совсем понятно. После этого на протяжении всей осени, моя личная жизнь протекала тихо, без особых событий, я была скорее пассивным свидетелем напряженной борьбы.

* «Quakerspeisung» нем. (англ. «Quaker feeding» ) – название, данное квакерской организации, оказывавшей помощь в Германии после Первой мировой войны.

Начался учебный год, и при наличии в нашей семье 16-летнего юноши нельзя было не знать того, что происходит в школе и с детьми. Некоторые школы были реквизированы под военные объекты, и школа Риис, которую посещал Бернти, поместилась в одном здании со школой Уллерн, расположенной неподалеку. Все лето дети участвовали в многочисленных демонстрациях протеста. После назначения Квислинга главой правительства и передачи власти, по крайней мере, номинально, в руки Н.С., члены единой молодежной партии Хид (Hird) все чаще стали проявлять себя на улицах. Началась серия столкновений между ними и молодежью йосингов. Один из способов, каким молодежь могла выразить свое неприятие, заключался в следующем – одевали лыжные или спортивные костюмы, а на голову натягивали красные шерстяные шапки. Красный – это любимый цвет норвежцев, он очень уместен и весело смотрится на фоне снега. Единодушие, с которым молодежь вдруг поголовно выбрала этот цвет, не могло остаться незамеченным, и было расценено Н.С. как демонстрация против них и как символ солидарности с их противниками. Члены Хид, не менее молодые, стали срывать такие шапки с тех, кто их носил, даже с совсем маленьких детей. Борьба бушевала всю зиму, а с началом войны с Россией разгорелась с еще большим ожесточением. Стало модно носить не только красные шапки, но и красные шарфы, носки и блейзеры, и возникло это все, как по мановению волшебства. Можно сказать, немецкое нападение на Россию мгновенно окрасило Норвегию в красный цвет. Можно было встретить вереницу державшихся за руки девочек, которые расхаживали по дороге, и на каждой какая-то часть одежды была обязательно красного цвета. Красные шапки потом были запрещены полицией, особое возражение выдвигалось против так называемой «нисселуе» или шапки гнома с кисточкой на макушке. В полиции было даже отделение Нисселуе. Все, кто шел в красном, подвергали себя опасности быть задержанными за демонстрацию; семья не разрешала мне выходить на улицу в красном летнем блейзере, который я получила для расширения моего гардероба, поскольку они чувствовали, что мне следует избегать дополнительных осложнений. Когда летом 1942 года Бернти был арестован и увезен прямо из дома, полиция после проведенного обыска его комнаты, наряду с другими вещами, изъяла красную шапку, трость с красной дужкой и подставку под сигареты с красным верхом.

Красные шапки послужили поводом для одного из первых и наиболее ожесточенных столкновений. Оно произошло на Тривансетер Хат в Нордмарке, это лесистый район недалеко от города. Волнение началось в одно из воскресений, когда кто-то из группы подростков Хид сорвал красную шапочку с одной из девочек. Это послужило сигналом к драке, которая приняла значительные размеры. Сторонники Хид были в безнадежном меньшинстве, и одному из них досталось настолько серьезно, что его пришлось уносить на носилках. Самого Бернти там не было, но некоторые из его школьных друзей были и пришли потом рассказать то, что они видели собственными глазами. Впервые вкусив «вкус крови», кто-то почувствовал, что таким образом было отомщено недавнее нападение на Хандельсколе (Коммерческий колледж). Но другие, их было немного, были недовольны поворотом событий, они разглядели в физической борьбе грубость, которую посчитали недостойной и более того перенятой, и даже с восторгом, из брутальных методов Хид. Один подросток написал публичный протест, который он распечатал под копирку и распространил анонимно настолько широко, насколько смог – это был один из первых случаев, когда отдельные лица пытались повлиять на общественное мнение через печатное слово. Конечно, было невозможно написать что-либо с подписью, все публичные периодические издания и газеты были недоступны для свободного выражения мнения. Пишущая машинка и копировальный автомат – это два самых действенных вида оружия ненасильственного фронта.

Беспорядки в коммерческом колледже случились тогда, когда группа Хид вошла на его территорию под предлогом оказания «защиты» ученикам колледжа – сторонникам Н.С. Они вызвали ректора из класса, где он проводил урок, и в результате последующей беседы в коридоре он подвергся физическому воздействию со стороны группы Хид. Два других учителя получили урок такого же обращения. Еще одно сражение произошло на одной из деловых улиц города. Непосредственным поводом к нему стала привычка некоторых норвежцев носить норвежский флаг на лацкане пиджака или пальто. В этом случае такую эмблему юнцы Хид сорвали с пальто пожилой женщины и ударили ее по лицу. Немедленно после этого собралась толпа, как из тех, кто выступал в качестве подкрепления Хид, так и тех, кто хотел защитить женщину. Волнения привлекли на место происшествия норвежских полицейских, но так как им был отдан приказ ничего не предпринимать против Хид, для защиты женщины они были совершенно бесполезны. Среди этой неразберихи сверху из окна офиса на массу дерущихся людей сторонний наблюдатель скинул кувшин с водой, которая намочила некоторых из Хид. Они впали в ярость, ворвались в здание и приступили к поиску обидчика. В своем нетерпении они разбивали стеклянные двери офисов и, в конце концов, вышли с некоторыми представительницами женского персонала к полиции.

Зараза очень скоро распространилась по школам, где ученики – почитатели Н.С. – просто выпали из дружеского общения с другими детьми. В школе Риис были три девушки, которые были то ли членами Н.С., то ли выказывали дружеское расположение к немецким солдатам. В школе это было известно и считалось постыдным. Давление общественного мнения было настолько велико, что из трех девочек одна вообще отказалась ходить в школу, другая поменяла школу, а третья подкорректировала свои пристрастия и отыграла позиции в глазах товарищей. Позднее в школу поступил мальчик из нацистской семьи, но его жизнь в школе с самого начала так не задалась, что он, спустя несколько дней, навсегда исчез из поля зрения, а Риис удостоился чести быть совершенно «чистой» школой в городе.

Предчувствие того, что будет дальше, постепенно стало складываться и у учителей. Был издан приказ, рекомендующий повесить портрет Квислинга во всех школах. В качестве первого иностранного языка немецкий язык должен был заменить английский, и скорее всего за этим должна была произойти ревизия учебников истории и учебников по другим предметам. А потом от учителей потребовали сделать заявление о своей лояльности Н.С. и государству. Порядка 90% учителей выполнить это указание отказались, некоторые из них были уволены или посажены в тюрьму. О провале этой акции можно судить по оценкам, сделанным в начале 1941 года – только 1,5% всех учителей были членами Н.С. или как-то ассоциированы с ним. Относительно них, тем не менее, учителя предостерегали друг друга, были налажены контакты между школами разных городов, которые сослужили хорошую службу, когда прессинг ожесточился и быстрые коммуникации, неминуемо подпольные, были жизненно необходимы для координации решений и действий. И, между прочим, сотрудничество между учителями и детьми было превосходным.

И может быть, знаменательно, что одна из первых групп, занявших позицию протеста против контроля со стороны Н.С., пришла из спорта, из атлетики, и состояла она в основном из молодых людей. Координационный центр атлетической организации получил информацию о том, что освобождены от обязанностей избранные ими лидеры; две большие атлетические организации создали один новый единый центр и приготовились к противоборству. Но новый созданный Квислингом правительственный департамент спорта на этот счет имел совсем другие представления. Он распустил добровольную организацию и назначил на пост спортивного лидера юриста, который должен был организовывать атлетическое движение всецело на принципах фюрера. Следует подчеркнуть, что председатель распущенного движения, майор Олаф Хелсет, был вскоре после этого посажен в тюрьму. Ответ всех спортсменов был прямой, хотя и стоил им дорого. Было решено – никакой лояльности – норвежцы не будут принимать участие ни в одном спортивном событии или соревновании, пока сохраняется нацистский контроль. Этого решения придерживались строго, что тем более замечательно, если принять во внимание крайнюю ограниченность времени, когда спортсмен находится в своей лучшей форме. Не было лыжных соревнований, не было даже ежегодных мероприятий на знаменитом лыжном трамплине Холменколлена, и зрители, как и спортсмены, бойкотировали спортивные стадионы.

Здесь кажется необходимым отметить и другие изменения, которые с приходом Квислинга и его нацистского правительства, как первые раскаты грома перед грозой, внедрялись в жизнь норвежского народа. С этой даты, 25 сентября 1940 года, власть находилась в руках Квислинга и его «министров», полиции Н.С. и Хида, пусть даже их власть зависела от присутствия немецкого рейхскомиссара, его полиции – гестапо – и, в качестве крайней меры, поддержки немецкой армии и войск СС.

Министерство, с которым постоянно были конфликты, заведовало делами церкви и образования. Этот объединенный департамент правительства возглавлял Рагнар Сканке из Тронхейма. Противоречия возникли очень скоро, они усилились весной 1941 года и достигли кульминации в 1942 и 1943 годах.

Учебный год в университете начинается в первую субботу сентября, и уже за несколько дней до речи Тербовена по радио, т.е. до 25 сентября, отсюда раздался воодушевляющий призыв. 21 сентября состоялось собрание студенческого союза. Заявленная тема – оценка политических событий 1905 года, тогда Норвегия и Швеция, избежав военного противостояния, аннулировали свой союз, который существовал с 1814 года. Докладчиком был семидесятилетний доктор Шафенберг – политический писатель и общественный деятель. Название доклада никого не обмануло. В 1905 году Норвегия решила призвать датского принца Карла, который под именем короля Хокона VII занял трон ставшей тогда свободной и независимой Норвегии. Он дал свое согласие и был предан этому призыву. Низложить его может только весь норвежский народ – подчеркнул доктор Шафенберг. Король теперь стал символом права на самоопределение. Не смотря на то, что немецкие войска оккупировали страну, что полиция рыщет повсюду, что беспредельно суровое наказание грозит даже просто за одно упоминание имени короля, Шафенберг выступил с призывом быть преданными этому человеку, который теперь олицетворяет саму душу народа. Реакция восьми сотен студентов была потрясающей – вся аудитория вскочила на ноги и оглушительно зааплодировала. Когда шум, в конце концов, стих Шафенберг встал и сказал: «Помните, к чему такое заключение вас обязывает». Возобновившиеся аплодисменты, как рассказал один из присутствующих там, были подобны подтверждению клятвы. Через несколько дней после этого доктор Шафенберг был арестован и препровожден в тюрьму Моллерготен. 11 октября был распущен студенческий союз.

28 сентября еще один призыв прозвучал в статье «Норвежцы не для продажи» редактора одной ставангеровской газеты. Критикуя действия парламентских лидеров, предложивших королю отречься, он, не выдержав этого позора, попросил об отставке. «У нас только один выбор – служить как можно лучше в интересах нашего народа; мы не можем втаптывать в грязь наше наследие, также как искать что-либо лично для себя. Норвежцы не продаются. Сотни норвежцев уже положили свои жизни. Молодые люди Европы погибают тысячами, также сокращается гражданское население. Сейчас не время обсуждать наше персональное благо. Будущее нашего народа поставлено на карту». Трубный зов прозвучал совсем не двусмысленно, однако Трун Хейна и его газета получили немедленно приказ прекратить публикацию.

Министерство образования назначило несколько пронацистских профессоров от Н.С. на должность в университет – их лекции бойкотировали. Игнорировали нескольких студентов-наци. Университет по-прежнему был под твердым и мудрым руководством ректора, профессора Дидрика Сайпа. Но весной 1941 года министр попытался заставить юридический факультет принять новую экзаменационную комиссию, в которую бы входили члены от Н.С. Профессор Сайп, поддерживаемый коллегами и студентами, отказался выполнить это требование; непоколебимость позиции профессора Сайпа становилась очевидной.

Тем временем, в день речи Тербовена епископ Берграв, примас церкви, был вызван в Управление по делам церкви, где ему было дано указание изъять всякое упоминание короля из церковной службы. Молитву, в которой, как было заведено, упоминаются король и королевская семья, требовали изменить таким образом:

«Держи твою защищающую руку над нашими соотечественниками в дальних краях и на морях. Дай мудрость и христианское наставление всем, кто несет ответственность за наше государство. Укрепи каждого и всех на его месте в жизненной борьбе».

В первый и последний раз Церковь приняла указ от квислинговских властей. Изменения были введены, как бы от лица епископов, 12 октября 1940 года. Часть духовенства проигнорировало постановление и придерживалось оригинальной версии – один священник делал это вплоть до ареста в 1943 году. Сами эти слова имели двоякое значение. Когда произносилось «наши соотечественники в дальних краях и на морях», то и не надо было ссылаться на короля, правительство и на тех, кто находится за рубежом, чтобы помолиться за них. Многие священнослужители (в том числе и самые близкие наши знакомые в церквях Риис и Уллерн) не произносили всю молитву целиком, а держали в этом месте службы продолжительную паузу. В наступающем затем молчании было больше смысла, чем в любых произнесенных словах. Проповедь Епископа Берграва в Вербное воскресенье 1941 года мне привелось услышать самой, в часовне в Бигде, которую часто посещал король. Говорят, он не мог позволить себе проехать мимо, не вспомнив «тех, кто имел обыкновение молиться здесь».

Непосредственное воздействие на Церковь оказало образование Христианского Совета, объединившего фракции, многие годы существовавшие внутри Церкви. Среди его восьми членов были епископ Берграв, профессор Холлесби, преподобный Людвиг Хоуп (двое последних из евангелического крыла) и Ингвар Карлсен – приходской священник.

В декабре был арестован Рональд Фанген. Это был хорошо известный и глубоко почитаемый христианский писатель – его «преступлением» стала статья о «Лояльности», в которой он цитирует немецкого историка Фихте, описывавшего позицию Пруссии при Наполеоне в 1807 года:

«Мы побеждены – добавится ли потеря нашей чести ко всем прочим потерям в будущем, зависит от нас. Вооруженная битва закончилась; новая битва зависит от принципов, морали, характера».

Его арест вызвал ужасный переполох, ничто другое не смогло бы с такой убедительностью показать, что его слова услышаны в Норвегии и за ее пределами. Движение «Оксфордская группа» было запрещено в то же время. Решение о том, в чем есть «политика», оставалось за рейхскомиссаром. Молодежные организации, женские организации (включая Международную лигу женщин за мир и свободу), Ротари Интернэшнл*, масоны – все были запрещены, а фонды конфискованы в пользу нацистской партии.

* Ротари Интернэшнл – всемирное благотворительное общество бизнесменов и профессионалов, образовано в 1905 году.

В течение осени одним из наиболее существенных событий для норвежского народа в целом стало противостояние «министра» юстиции, Рииснеса, с судьями Верховного Суда, которое в результате привела к их отставке 21 декабря. Верховный Суд был единственным оставшимся защитником законных прав по норвежской конституции, и атака на него Квислинговского правительства была неминуемой. 14 ноября 1940 года Рииснес заявил, что имеет право заменять присяжных по своему усмотрению. Верховный Суд цитировал Гаагскую конвенцию, по которой «оккупационные силы должны уважать законы оккупированной страны». Рииснес вынес решение, что можно обойтись и без присяжных. 5 декабря министр объявил о снижении возраста выхода на пенсию судей-членов Верховного Суда с 70 до 65 лет. Смысл этого шага легко просматривался: те, кто вдруг стали обязанными уйти на пенсию, заменялись бы министром, а его ставленники были членами Н.С. Вдобавок к этому 30 ноября один из судей Верховного Суда, Эмиль Стэнг, был арестован и задержан без предъявления обвинения и приговора. Верховный Суд принял единственное оставленное ему решение и 21 декабря объявил об отставке. Организации адвокатов и стряпчих поддержали позицию Верховного Суда, как и вся верноподданная норвежская общественность. Был упразднен последний конституционный орган, связывающий настоящее с прошлым демократическим государством, существовавшим до 9 апреля. Отныне и до того дня, пока не вернулся король, защитник свободной Норвегии в Лондоне, норвежцы должны были идти по жизни самостоятельно без посторонней помощи.

13 декабря 1940 года вышло распоряжение полиции, аннулирующее право духовенства сохранять конфиденциальность приватной информации, полученной от прихожан. Настало время Церкви перейти в наступление. 15 января 1941 года всем конгрегациям было разослано письмо, подписанное всеми семью епископами. В нем обращалось внимание на насилие Хида, на отставку Верховного Суда и на снятие привилегий духовенства. Распространение этого письма, известного как «Hyrdebrev» («Письмо к пастве», – норв.) совершалось подпольно. Копии этого письма, а напечатано их было 50 тысяч экземпляров, разыскивались полицией. Мы же получили возможность потренироваться в распространении запрещенных документов.

В конце января 1941 года все религиозные радиотрансляционные службы были взяты под контроль министерством Церкви и образования при взаимодействии с департаментом пропаганды. Вследствие этого духовенство отказывалось проповедовать по радио, так как все проповеди подлежали цензуре.

Ярость немцев и правительства Квислинга все более концентрировалась на Берграве.

Зимой 1940–41 годов я получила возможность встретиться с некоторыми лидерами норвежской общественности – среди них было немало тех, кто позднее отсидел длительный срок в тюрьме. Одд Нансен и его жена были хорошо известны семье Лундов благодаря тому, что Сигрид работала от Нансеновской организации помощи с беженцами из Центральной Европы. Одним из главных инициаторов этого дела был профессор Фредрик Пааше. Он со своей женой-шведкой уехал из Осло в самые первые дни оккупации, и, в конечном итоге, перебрался в Швецию. Там он все свои силы отдавал делу норвежского освобождения, и в Норвегии многие считали его своим рупором-проводником в Швеции. У меня не было возможности встретиться с ним лично, но я постоянно ощущала родственную близость с его семьей вследствие того, что мой скудный гардероб, вынужденный переносить тяготы длительного пребывания в Норвегии, был значительно пополнен из той части одежды фру Пааше, которую она не взяла с собой. Одд Нансен – крупный, жизнерадостный человек, архитектор по профессии, компетентный, замечательно разбирался в проблемах беженцев. Его личностные характеристики были крайне привлекательны, а как одновременно и организатор, и пропагандист он очень подходил для той работы, которую взвалил на себя. Главная инициатива создания Нансеновской организации помощи исходила от него.

С ректором университета Дидриком Арупом Сайпом я познакомилась летом, когда он был членом Административного совета. Его фигура плотного сложения, жесткие короткие волосы и суховатый юмор производили освежающий эффект даже в компании норвежцев, которые редко воспринимают жизнь трагически и никогда – сентиментально. Несомненной страстью норвежцев была Норвегия, ее природа, народ, ее обычаи, и ее способ жизни – все это в итоге после июня 1940 года выразилось в преданности королю Хокону. В феврале 1941 года, когда я встретила Дидрика Сайпа на вечере у Лундов, он был уверен, что празднование 17 мая придется уже на мирное время. Он был неискоренимым оптимистом, но никто лучше его не знал, чего стоила эта борьба. Ежедневно он был задействован в переговорах относительно университета. Ему приходилось и самому прокладывать путь, минуя преграды, и в то же время наставлять и контролировать студентов, при этом всецело сочувствуя их стремлению к сопротивлению. Неудивительно (и не только из-за его позиции, как ректора, но и по его личностным качествам), что он был посажен немцами в тюрьму в сентябре 1941 года, а позднее они ограничили его прямое влияние, отправив в Германию. Его жена была датчанкой, ее обаяние и уравновешенность позволили ей пережить страх и тревогу и не сломаться.

Профессор истории норвежской литературы Фрэнсис Булл был человеком совсем другого склада и совсем не походил на типичного норвежца. Он был бледен и элегантен, хотя скроен крепко, по манере своей речи почти жеманный, ни в коем случае не спортсмен, но мягкий, добрый, производил впечатление человека, интересы которого полностью сконцентрированы на интеллектуальной деятельности. Его лекции были всегда самыми посещаемыми. С самого начала он был одним из наиболее откровенных и смелых преподавателей университета, и на его лекции стали приходить даже больше, чем раньше. Его арест был связан с деятельностью по руководству Национального театра. Он никогда не прибегал к физической грубости, обладал утонченным темпераментом, и, тем не менее, безоговорочно завоевал всеобщее восхищение. Завоеванный им авторитет, интеллектуальный и духовный, был в своем роде уникальным.

Иного типа человеком был Олаф Кульман, но и его имя осталось вписанным в историю Норвегии. Однажды вечером меня привели на небольшое собрание людей из «Интернационала противников войны». Эти собрания было решено проводить время от времени, чтобы поддерживать связь друг с другом. На втором из них, проходившем на квартире пастора Эдвина, я обменялась рукопожатием с одним из присутствующих, мы остановились и посмотрели друг на друга. «Я уверен, мы с вами встречались раньше», – сказал он. Не сразу, но, наконец, мы вспомнили нашу прошлую встречу в Международном студенческом клубе, который проходил в Доме Друзей в Лондоне. Этот человек какое-то время его посещал и был активным участником дискуссий. Мы выяснили, что он был морским офицером, но уволен со службы за свои откровенно пацифистские принципы. Он имел пламенную душу, критиковал британский империализм, осуждал применение насилия любой нацией. После апреля 1940 года он странствовал по Норвегии, проводил беседы и лекции, пока не был арестован летом 1941 года. Несколько раз ему предлагали свободу в обмен на обещание отказаться от выступлений и открытой пропаганды. На Пасху в 1942 году он вместе с ректором Сайпом и другими людьми был отправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен в Германии и умер там в июле того же года. (См. запись дневника от 13 июля 1942 г.)

В ноябре семью потрясло известие, что Ник Стан, брат классного руководителя Бернти, был схвачен и посажен на Моллерготен, 19. Эта тюрьма располагалась при главном управлении полиции, но вскоре перешла во владение к немцам. Было известно, что это место для особо серьезных случаев и с самыми тяжелыми условиями. Она не была оснащенной на современном уровне, зато была постоянно переполнена. В крепости Акерсхус находилась немецкая военная тюрьма. Туда также приводили норвежцев, главным образом тех, кто был приговорен к смертной казни или проходящих по делам, находящимся под военной юрисдикцией. Часть другой тюрьмы, Окебергваен, была отведена норвежской полицией Н.С. под политических заключенных. Бредвет, построенная, как реформатская школа, но используемая вплоть до 1940 года как временная женская тюрьма, также перешла в ведение полиции Н.С.

Около Берума, за чертой города, располагалась недавно построенная тюрьма Грини. Когда число политзаключенных сильно возросло, ее также присвоили себе немцы, и в 1941 году они превратили ее в концентрационный лагерь. Были отстроены бараки. Они в конечном итоге вмещали около 2000 мужчин, заключенных женщин содержали в главном здании. Одиночные камеры использовались для наказаний или для заключенных в особых случаях. Кроме них все остальные заключенные организованно привлекались к постоянной работе. Возможность установления дружеских отношений и кооперации вылилась в развитие общественного чувства, которое для норвежцев долго оставалось ассоциированным со словом «Грини».

Отчет об этих годах был бы неполным без упоминания места в Осло, которое легло мрачной тенью на жизнь столь многих людей, – Террассе. Ни один человек, вызванный в главное управление гестапо, не шел туда без тяжелых предчувствий, даже чтобы получить сведения о своих родственниках и друзьях. Никто не ходил туда без страха. Это было также место, куда многих заключенных доставляли для перекрестных допросов; там совершались темные и страшные дела. Если бы я вспоминала только те случаи, о которых имела непосредственную информацию, я смогла бы рассказать лишь о тревоге, возникавшей всякий раз, когда мы слышали, что кто-то был переведен, допустим, из Грини или какой-то другой тюрьмы в Террассе. Или рассказать о нескольких лично мне известных людях, которых там пытали, после чего, по крайней мере, один из них умер. Но все мы знали о заключенном, который выпрыгнул с четвертого этажа и умер, или слышали истории, рассказанные кем-то, кто слышал своими ушами или видел своими глазами страшные свидетельства таких инцидентов. Возможно, достаточно процитировать одно-два предложения из рассказа человека, которого там пытали, но которому потом удалось сбежать в Англию. Его повествование заканчивается словами:

«Если бы стены Виктория Террассе могли говорить, они рассказали бы о сотнях норвежцев, которые подвергались пыткам и наказаниям, о слезах и крови, о сильных и молодых норвежцах, вошедших сюда сильными и здоровыми, которых вынесли отсюда умершими или физически изнеможденными. Но эти стены могут рассказать и о мужестве и стойкости, о любви к отечеству и вере в то, что настанет день, когда восторжествует добро, о надеждах, которые не покидали их, даже под жесточайшими пытками».*

* «Гестапо в Норвегии» – публикация Норвежского правительства, 1942 г. (Лондон), с предисловием виконта Саймона.

Арестованным угрожала еще одна опасность – быть отправленными в Германию. Тех, для кого это становилось реальностью, отправляли главным образом в концентрационный лагерь Заксенхаузен, но могли распределить и по другим местам. Некоторые норвежцы получили тюремные приговоры в Германии. Обычно, в условиях лагерной жизни обращение с норвежцами и датчанами было заметно иным, нежели с заключенными «не нордического» происхождения. Они получали больше посылок и пользовались теми привилегиями, какие были в лагере. Их статус, как они понимали, накладывал на них моральное обязательство делиться своими скудными ресурсами. Разлука, тревога и страх – этого хватало с лихвой. Мы не занимались расспросами, слушая приходившие оттуда вести, – это  могло лишь усилить бремя друзей и родственников заключенных.

Мы свыклись с успехами немецких вооруженных сил и сообщениями новостей о стойкости британцев под бомбардировками, но не было случая, чтобы это поколебало веру, которая жила во всех нас – кроме особо пессимистичных по своей натуре – в то, что Англия, в конце концов, победит. Мало кто заглядывал вперед дальше, чем на несколько месяцев войны. Обычно думали, что она закончится месяца через три. Это была вера, которую многие пронесли через годы, пока длилась война. Победа в битве за Британию осенью 1940 года воодушевила нас. Мы были благодарны британскому народу за его стойкость. Нервное беспокойство немцев в августе и сентябре, которое мы объясняли приготовлениями к военному вторжению через Северное море, утихло, и мы вздохнули с облегчением.

Но немцы постоянно были близко, рядом, среди нас. Поведение немецкого рядового солдата в обществе было достойно подражания. Особенно в трамвае или поезде, где с самого начала их рассматривали в некотором роде, как паразитов. С завидным постоянством место рядом с немцем всегда оставалось незанятым, в то время как на некотором отдалении каждый дюйм квадратной площади был занят стоявшими людьми. Это продолжалось годами; это было так очевидно, что ни один солдат не смог бы этого не заметить, и все же я не помню, чтобы кто-то из них внешне проявил обиду или возмущение. Напротив они держались подчеркнуто вежливо, часто, прежде чем войти самим, ждали пока войдут не только норвежские женщины и дети, но и мужчины. Также редко можно было встретить пьяного или даже чуть навеселе немца, а ведь в течение этой первой осени с наступлением вечера становилось сразу темно, и среди народа распространялись бесконечные слухи о женщинах, к которым приставали на улицах, и страшные истории об изнасилованиях и даже убийствах. Несомненно, что некоторые случаи, о которых говорили женщины, и в правду происходили, но они были далеко за пределами тех неприятностей и беспокойств, которые имели место в реальности. Я сомневаюсь, что обстоятельства были очень серьезными. Сама я ходила пешком по улицам Осло в полной темноте часами в течение продолжительного периода времени, и никогда, ни при какой ситуации не доходило до того, чтобы мне показалось, что какой-то солдат пытается приблизиться ко мне. В одной из ранних проповедей, произнесенных по радио, нацистский священник, обращаясь к волнующим событиям современности, сказал: «Мы можем услышать шаги Господа рядом с нами». Это высказывание стало причиной мрачной шутки, что одним из самых привычных звуков является бренчание армейских ботинок, которое частенько раздается из темноты позади вас.

После первой же осени слухи исчезли почти полностью. Основанием к этому был тот прискорбный факт, что некоторые девушки были совсем даже не против провести вечер в компании мужчин любой национальности, не зависимо от того, в униформе они или нет. А позднее устойчивый приток немецких женщин, по крайней мере, в Осло обеспечил оккупационные войска женским обществом.

Немцы были главной причиной исчезновения товаров в магазинах. Немецкие офицеры и солдаты были активными покупателями всех видов товаров. В 1940 году такими товарами были одежда, ткани и все пищевые продукты. В течение весны и лета каждый день с утра до вечера киоски и кондитерские обслуживали постоянный поток покупателей в форме. У каждого магазина были свои покупатели, сначала британской шерсти, промтоваров, а затем мехов. Также устойчиво раскупались предметы из серебра. Позднее стали попадаться на глаза солдаты, собирающиеся в отпуск, с маленькими деревянными бочонками соленой сельди – основного блюда норвежского стола, которая, как считали норвежцы, всегда будет для них доступна. К осени 1942 года охранник Грини, который раньше довольствовался бы чаевыми за отведение взора, теперь за это же предпочитал получить баночку сардин, которую он мог взять домой в следующий отпуск.

Раздражающая неустроенность повседневной жизни в той же мере, что и возрастающая интенсивность сопротивления, отошли временно на второй план с наступлением Рождества – первого Рождества в оккупированной Норвегии. Но большинство привычных пищевых продуктов были доступны, как и рождественские елки с подарками. Если на сердце и была грусть, то был и дух рождественского настроения и надежда, что следующее Рождество, возможно ... Я была захвачена теплотой празднества, центром которого стала большая объединенная семья Сигрид Лунд, включая семью Хеллисен и кузенов Бернти, тетушек и дядьев, отмечавших «Юлафтен» (Сочельник, – норв.) вокруг освещенной огнями рождественской елки с колядками и детским смехом. Кончились рождественские дни. Молодые и те, кто постарше, встали на лыжи, другие на праздники уехали; путешествие поездом не представляло чрезмерной трудности.

Признаки нехватки продовольствия уже беспокоили домашних хозяек. По мере исчезновения очень многого из магазинов и конфискации запасов народ начал понимать, что уже введенное нормирование (система продажи по карточкам) никак не защищает резервы от поглощения. Они поедаются или уносятся одетыми в зеленую униформу захватчиками, быстро получившими прозвище «gresshopper» (кузнечик). По-норвежски этим же словом называется саранча. Постоянно ходили слухи, что завтра или на следующей неделе те или иные товары будут ограничены, и все кто мог, пополняли свои запасы. Большинство народа полагало, что к весне 1941 года в стране будет подлинная нужда. Мы уже знали, что в некоторых европейских странах – Финляндии, Франции и Испании, еще хуже, чем у нас.

В один из дней февраля я с трудом поверила своим ушам, когда, подойдя к телефону, услышала американский голос, произносящий мое имя. Это был Джеймс Вайл, член Американского комитета Друзей на службе обществу. Он сообщил, что вместе с другим американским Другом – Гарольдом Эвансом находится в Осло, и ему дали мой адрес. Со всей скоростью, на какую только была способна, я примчалась в Гранд-отель, где действительно увидела двух живых Друзей, почти из дома! Причиной, по которой они смогли проделать такой далекий путь через Европу и достичь Норвегии, было полученное ими задание исследовать ситуацию с продовольственными ресурсами в разных странах. Под управлением германского Красного креста они смогли получить разрешение на двухдневное пребывание в Норвегии. Немец, сопровождавший их, и которого мы сразу же прозвали «нянькой», жил не в отеле, и у меня с ними был час до его прихода – его я никогда не увидела. Тем не менее, нам удалось организовать для них поездку на Тюенен Алле и встречу с Эрлингом Кьокстадом, одним Другом, и Оддом Нансеном. Они также посетили епископа Берграва, который потряс их своими словами: «Ненависть – наш главный противник». И у нас, и у них было много того, о чем можно было бы рассказать и поговорить, но, принимая во внимание официально заявленную цель их визита, сначала мы выразили некоторый скепсис относительно надежности любой информации, которую они могут получить. Ведь получали они ее от немцев и по каналам, контролируемым Н.С. Мы сделали все возможное, чтобы их предупредить, и обнаружили, что они хорошо подготовлены. Хотя правительственные учреждения были под управлением Н.С., штат сотрудников зачастую оставался прежним. И два американца разработали такую тактику – пока один из них полностью блокировал немца-сопровождающего (я полагаю, эту функцию выполнял Джеймс Вайл, чей немецкий был лучше), второй задавал определенного рода вопросы в тех помещениях, где это можно было сделать без свидетелей, и после проверяли официально предоставляемые факты. Их главный вывод о том, что поставки основных продуктов питания продлятся, по крайней мере, до июня, мы приняли с некоторым недоверием. Но это оказалось, действительно так, и даже сверх установленных сроков. Хотя пища в основном стала очень плохого качества и ограниченного ассортимента, сказать, что до лета 1942 года действительно была реальная нужда, нельзя. Картофель тогда был попорчен болезнью еще до сбора урожая, а потом и без того ограниченные поставки рыбы и мяса прекратились почти полностью, за исключением тех продуктов, которые можно было достать в сельских районах, несмотря на то, что это «противозаконно».

Пока я шла из метро в отель на встречу с приехавшими американцами, у меня возникло ощущение, что что-то затевается. Слышались крики и приветственные восклицания со стороны королевского дворца. Он стоял на вершине холма, возвышаясь над центром города, и был окружен открытым для посещения парком. Я не стала задерживаться для выяснения обстоятельств, но позднее слышала, что там была целая школа детей младшего возраста, которых привели на недавно открытую Выставку нацистской молодежи. Всем школам было приказано приводить на нее своих школьников. Группа детей из начальной школы, вспомнив о том, как они когда-то в более счастливые времена шли перед дворцом и приветствовали короля в день нации 17 мая, в спонтанном восторженном порыве, проходя, прокричали «Leve Kongen, Leve Kongen» (Да здравствует король, – норв.). Немедленно возникла полиция и отправила этих взволнованных малышей в «Черную Мэри». Ходила такая молва, что маленький мальчик подбежал к одному из (полицейских) фургонов с криком: «Возьмите и меня тоже!».

Эта была только кульминация показа, а занимала она нас несколько дней. Первыми посетили выставку учащиеся средних школ. Дети решили (я слышала об этом обсуждении от Бернти), что пойдут, иначе у учителей, которым был отдан приказ, могут возникнуть большие неприятности. Но посетить выставку это еще не значит обязательно просмотреть экспозицию. И вот до тысячи или более подростков, из какой бы то ни было школы, попав в график посещений, несутся по залам на максимальной скорости, и даже ведут учет затраченного времени, и соревнуются за то, какой школе можно будет присудить рекорд. Рекорд со временем три с половиной минуты от захода до выхода показала школа Риис Бернти. Когда очередь дошла до младших школьников, власти перекрыли выходы, но эти ребятки, среди них было много девочек, с бантами красного, белого и голубого цвета на головках, вошли и тихо стояли, смотря себе под ноги, совершенно игнорируя выставку. Вот так дети ответили на первые попытки вовлечь норвежскую молодежь в нацистскую организацию.

Но дело на этом не закончилось – давление на самих детей и недовольство насилием со стороны Хида привело к первым школьным забастовкам в Осло, Бергене и других местах. Дети отказывались посещать школу, но многие при этом собирались в частных домах, и при участии учителей обучение в таком виде продолжалось неделями. Это противостояние, в котором инициативу в свои руки часто брали дети, было поддержано их семьями, и таким образом все мы оказались вовлеченными.

Попытка привлечь молодых парней также потерпела полный провал. 12 января 1941 года Квислинг по радио предпринял попытку завербовать новобранцев в «Полк Нордланд». Призыв звучал так: «с Германией против Англии и за великую Землю Германцев». В Осло в конце того же месяца приезжал Гимлер и внес в списки первых волонтеров, но их численности никак недоставало для хоть какого-то «полка». Меньше чем из ста человек, пришедших первыми, был сформирован норвежский СС. Им была выдана униформа с эмблемой СС и норвежским крестом Св. Олафа. Юнас Ли, один из наиболее ненавидимых квислингов, отвечающий за полицию, создал «Standardfȕrher». Гимлер при повторном визите в мае принимал у них клятву «Адольфу Гитлеру, вождю Германии» и Квислингу, – это была еще одна нацистская мечта, которой не удалось осуществиться.

Несмотря на германскую оккупацию, Нансеновской организации помощи, в основном занимавшейся еврейскими беженцами из Центральной Европы, до 1942 года не препятствовали, и финансовая помощь продолжала оказываться. Первоначально под покровительством организации было примерно 200 человек, многие из них поддерживали себя сами. После апреля 1940 года некоторые из них пропали из виду, перейдя шведскую границу, но было обнаружено, что вдобавок к тем, кто остался в Норвегии, организация должна помогать целому ряду других беженцев, которые раньше поддерживались фондом Трудовой партии для пострадавших за свои политические убеждения социалистов. Средства Трудовой партии были конфискованы после того, как в сентябре 1940 года партия была запрещена. Общее число беженцев, с кем Нансеновская организация поддерживала связь в период между весной 1940 и осенью 1942 года (когда повсеместно произошли аресты евреев), составляло примерно 60 взрослых. Плюс группа из 37 еврейских детей, которая была вывезена Сигрид Лунд из Чехословакии в 1939 году – ее сопровождала Мари Мор. При содействии норвежского консула в Праге дети были выбраны квакерской службой при условии, что их родители смогут покинуть Чехословакию в ближайшем времени. Но с началом войны в сентябре 1939 года эмиграция из Центральной Европы практически прекратилась. После того как Норвегия тоже была оккупирована, преимущества для детей от того, что они пребывали в стране свободной от нацистского контроля, нивелировались, а разлука с родителями наносила им ощутимый вред. Поэтому Нансеновская организация вела переговоры с родителями о возвращении детей обратно, при этом надеясь, что от немецких властей в Норвегии может быть получено разрешение на переезд. После некоторых затруднений, в ноябре 1940 году Нансеновская организация, наконец, получила соответствующий документ с разрешением на возвращение домой 20 детей, чьи семьи могли их принять. 17 детей остались пока в Норвегии. Сигрид Лунд должна была сопровождать детей до Треллеборга в Швеции, где они пересели на паром в Германию. Там их взяла на себя организация немецких евреев. Детский коллектив был забавно смешанным, даже лишь за один год дети научились говорить по-норвежски, и их речь была с акцентом, соответственно тем районам, в которых они проживали –  бергенским, ставангерским или района Осло. Некоторые практически забыли немецкий или чешский языки. Один маленький мальчик отказывался покидать своих приемных родителей и уезжал весь в слезах. Из этих детей, возвращенных в Чехословакию, все были, в конечном счете, отправлены вместе с родителями в концентрационные лагеря на смерть. Случилось это даже раньше того, как начали арестовывать евреев в Норвегии.

Работа с норвежскими детьми занимала у Сигрид также много времени. Осенью 1940 года в «Национальной помощи» был учрежден специальный комитет под председательством пастора Ингвальда Карлсона. В него входили представители Красного Креста, «Организации здравоохранения», «Народной помощи» Трудовой партии, а также Сигрид от Нансеновской организации помощи. Целью комитета было поддержать норвежских детей, пострадавших непосредственно от войны. Масштаб работы значительно вырос, когда членам комитета пришла идея об «усыновлении», посредством назначения попечителей особенно нуждающимся семьям. Ответственность за подбор попечителей и контроль над осуществлением этой схемы пала на Сигрид, как на секретаря комитета, и она почти каждый день на какое-то время отлучалась в офис просматривать обращения.

Обращения свидетельствовали о многих личных трагедиях. Кто-то потерял отца на войне, но сначала большинство из них были от тех, чьи дома оказались разбомблены или сгорели в Молде, Кристиансунне, Стейнхьере, Намсусе, Нарвике и в других местах. Из Тромса и Финнмарка комитет получил рекомендацию помогать семьям, которые, хотя и не потерпели материального урона, однако были в тяжелом финансовом положении. В этих северных областях страны стандарты жизни всегда были ниже, чем на юге, и пока на севере шла война, они оказались в совершенной изоляции. Многие семьи жили рыбной ловлей, и нехватка бензина для двигателей моторных лодок стала для них тяжелым ударом. Учитывая наличие дефицита и рост цен, можно было предположить, что все семьи определенного экономического уровня испытывают недостаток и в еде, и в одежде. Ситуация на севере резко изменилась летом 1942 года, когда мужчин стали нанимать на немецкие оборонительные работы.

Север Норвегии в этот момент был очень важен для немцев, и со временем эта территория стала одной из наиболее сильно укрепленных областей Европы. Когда 22 июня 1941 года Германия напала на СССР, Черчилль вечером того же дня провозгласил: «Любая страна, которая сражается с нацизмом, получит нашу помощь ... Из этого следует, что мы дадим России все, что сможем». Северный берег Норвегии господствует над морскими маршрутами в российские северные порты, он был превращен в базу для атаки на грузовые конвои союзников. Немцы также боялись нападения союзников и вхождения их в фьорды, патрулировался весь берег. В районе Харстада были построены гигантские фортификационные сооружения, и по приблизительному подсчету в это время на дальнем севере на 70 тысяч местного населения приходились около 100 тысяч немцев.

Из многих анкет следовало, что причиной семейных затруднений было то, что отец или, возможно, сын в период 1939 и начала 1940 года находились за границей. Ясно, что эти обращения были поданы членами семей моряков с рыболовных судов или торгового флота, которые 9 апреля 1940 года были за пределами страны и потом уже не вернулись в Норвегию или в гавани, контролируемые странами «Оси», а теперь предположительно были на службе норвежского правительства и союзников. Соответственно, в глазах немцев эти люди были на службе у «врагов», и деньги для помощи их семьям приходили из Швеции и распределялись анонимно.

Дети брались на попечение группами. Одним из спонсоров был парень 18 лет, который сэкономил некоторую сумму и написал, что был бы рад отдать ее на помощь кому-то из детей. Комитет выбрал мальчика, который, как им показалось, был бы ему интересен. Какое же нас постигло разочарование, когда пришла новость, что этот донор вступил в Норвежский легион, и с тем же идеализмом, который он проявил в отношении нуждающегося ребенка, «пошел воевать с большевизмом на восточный фронт». Он написал своему «приемному» ребенку и был разочарован тем, что не получил ответа, и спрашивал, не связано ли это с тем, что он вступил в Н.С. Из России от него пришла открытка полная надежд и энтузиазма. Такое вот было ослепление у молодых людей, которые попали под влияние пропаганды Н.С., но, конечно же, тех, кто пошел туда чистейшими идеалистами, было очень мало, этот случай был одним из немногих. Немецкие военнослужащие с презрением относились к личному составу Норвежского легиона. Они были в их глазах даже более достойны презрения, чем те норвежцы, которые у себя в стране пытались выменять у немцев табак и алкоголь в обмен на масло и другую пищу. Они знали, что эти последние совсем не типичны для норвежского народа, который в большинстве своем их также презирает.

Весной 1941 года было арестовано несколько наших личных друзей. Ингеборг Льюснес – член Международной женской лиги и фотограф по профессии – отказалась фотографировать немецких офицеров. Ей позвонил знакомый клиент и попросил исполнить заказ, но, как оказалось, не для него, а для немецких офицеров, проживавших в пансионе друга. Ингеборг ответила по телефону, что не будет фотографировать «подлых убийц», об этом донесли, и это стало достаточным поводом для ареста. Ее держали в одиночной камере, а затем приговорили к году лишения свободы.

Британцы 4 марта 1941 года внезапно совершили нападение на Лофотенские острова, и когда они вернулись в Англию, с ними ушло много норвежцев. Последствием этого события стал арест в качестве заложников большого числа жителей района, они были сосланы во временный лагерь в Хаккедал около Осло. Это была первая форма концентрационного лагеря. Оле Олден, директор школы Св. Свитана в Ставангере, квакер и хорошо известный пацифист, был арестован на Пасху в 1941 году вместе с другими известными гражданами Ставангера. Кажется, не по каким-либо особым причинам, а просто как заложник. Спустя несколько недель он был переведен в Осло, где его присоединили к Лофотенским заложникам, примерно в то время, когда их переводили в Грини.

Заключение Оле Олдена длилось до декабря 1941 года. В это время некоторые из его друзей получили от него рождественские открытки, пришедшие разными окольными маршрутами. На линогравюре над главным фасадом здания тюрьмы Грини было изображено рождественская елка, увенчанная звездой. Ниже были слова, написанные по-норвежски: «Ничто не может помешать звезде сиять».

Подруга Сигрид, Биргит Йенсен, провела десять дней в Окебергваене за распространение «секретных документов». Предположительно на нее донесла сотрудница, работавшая в ее конторе – член Н.С. Арест не смог охладить ее энтузиазма, и она продолжала после своего освобождения печатать подобные «нелегальные» материалы на печатной машинке той самой дамы, пока та отсутствовала в конторе!

Вскоре я вторично повторила опыт посещения главного управления гестапо, но к счастью без серьезных последствий. Я стала контактировать со студенткой из Ставангера Энн Эмили Йёстейн, которая ранее посещала Международный студенческий клуб в лондонском Доме Друзей. Она попросила меня разговаривать с ней по-английски. Это переросло в приятное общение в студенческом общежитии, где она жила, и где несколько студенток также попросили у меня помощи. У них вошло в привычку собираться вместе каждый вторник вечером, в это время они чинили свою одежду. Во время одного из этих собраний я присоединилась к ним и рассказала об Индии и, в частности, о Ганди. Эти дружеские отношения расширили мои возможности и очень помогли мне, ввели в круг людей, близких мне по духу. Но, увы, конец был близок. В один из дней по телефону меня попросили через два дня в 11 утра подойти на Виктория Террассе. Мне дозволено было возразить, что это время мне неудобно, но я могла бы прийти в 12. Причиной была моя договоренность о встрече в это утро с одной из студенток. Это событие, тем не менее, меня весьма встревожило. Я совершенно не представляла себе, что могло послужить его причиной. Мне оставалось только надеяться, что меня не посадят.

Это был все тот же молодой гестаповец, который уже меня допрашивал. Я выяснила его фамилию – Виттиг. Он начал с вопроса, как я достаю деньги на жизнь. Единственно возможным предположением было такое: этот человек не знает официальных соглашений о том, что британский подданный, находящийся на попечении, получает ежемесячно 10 фунтов в месяц через американскую миссию, а их выделяет  британское правительство, – но может быть он это и знал. Его следующим вопросом было, знаю ли я что-нибудь о Ганди. Так вот что! Мои мысли перенеслись на статью, написанную мною для Олдена в «Квекерен» («Kvekeren» – квакерский ежемесячник). Но гестаповец перешел к университету, и все стало сразу ясно. Он утверждал, что я регулярно бываю в университете и провожу консультации по английскому языку. Правду об этой истории было легко рассказать, и я сообщила ему больше, чем ему было нужно; это могло создать впечатление, что я более наивна, чем на самом деле. Я призналась, что разговаривала по-английски с некоторыми студентками (он знал имена двух из них), но отрицала, что я бываю в университете за исключением одного собрания университетского Английского клуба, «А.Б.С.». Развязка была следующей – мне было запрещено проводить консультации (на что я, собственно, никогда не считала себя способной) и иметь контакты со студентками. Об этом он написал заявление по-немецки, оно сулило мне суровое наказание за любое нарушение ограничений, и потребовал моей подписи. Я попросила дать мне копию заявления, ведь можно, по крайней мере, разрешить изучить наедине заявление, подписанное тобой, но написанное на иностранном языке, однако он только рассмеялся в ответ. Так как этот документ скорее сдержал угрозу для меня, чем давал обещание с моей стороны, я подписала, что осознаю результат невыполнения приказа. На словах он объяснил, что я могу разговаривать со знакомым, которого случайно повстречаю на улице, но мне нельзя быть в компании двух или трех человек одновременно. В течение нашей беседы он был подчеркнуто официален, но вежлив, а к концу разговора стал чуть более человечным. Он даже закончил словами, что если мне когда-либо что-то станет «не по сердцу», я смогу прийти к нему за советом. Я вздохнула с облегчением, когда смогла выйти на свободу, но результаты стали для меня настоящим разочарованием, ведь я надеялась, что эти связи со студентками будут продолжены и из этого может что-нибудь получиться. Резон изолировать меня от молодежи был мне хорошо понятен, исходя из немецкой точки зрения: так, помимо того влияния, которое я могла бы оказать на них, само общение с англичанкой был простейшим способом своего рода демонстрирования нелояльности. Я продолжала свои контакты в урезанной и приватной форме, главным образом с Ханне Сайп (дочерью ректора университета) и ее женихом Пером, который приходил ко мне поговорить по-английски.

Теперь мы почти совершенно лишились свободной прессы. Основные ежедневные газеты были закрыты летом 1940 года, на их смену пришла только одна газета «Свободные люди» («Fritt Folk», – норв.), подконтрольная нацистам. Она печаталась в издательстве, принадлежащем «Aрбейдербладет», прежде ежедневном печатном органе правящей  Трудовой партии. Говорили, что «Свободные люди» к февралю 1941 года выпускалась тиражом примерно в 20000 экземпляров. Поэтому мы были вынуждены полагаться только на то, что могли извлечь из новостей Би-би-си, и что передавало радио. А комментируя события, мы должны были полагаться только на себя. Я наладила контакты, которые становились все более ценными для меня, с членами Международной женской лиги за мир и свободу. В Англии я в течение многих лет была знакома с этой организацией и с рядом ее лидеров, среди которых были и квакеры. Через Мари Мор и Сигрид Лунд я вскоре повстречалась и с другими ее членами. Так как в Осло не было квакеров, я была очень обрадована возможностью подискутировать с теми, кто в отношении мира и даже в вопросе отказа от насилия, разделял мои взгляды. Визит гестаповца Фехмера к Мари Мор ознаменовал запрещение Лиги в Норвегии, но самые увлеченные ее члены не теряли друг друга, продолжая встречаться по домам в течение всей оккупации. Сомневаюсь, что при этом были хоть какие-то попытки маскироваться «вышиванием», но конечно собрания Лиги до того и с тех пор никогда не были столь регулярно посещаемыми, а дискуссии на собраниях более интенсивными.

Норвежский народ, в общем-то, не был склонен к пацифизму. Все, кроме немногих, безоговорочно поддерживали вооруженное сопротивление 1940 года. Но в связи с капитуляцией и разоружением норвежцев, и даже более того, после прихода к власти правительства Квислинга, стало в целом само собой разумеющимся, что для гражданских лиц, кем в действительности все мы были, ни о каком насилии не может быть и речи. Совершение прямой диверсии могло бы иметь лишь небольшой эффект. А после 25 сентября стало очевидно, что наша борьба идет не с фон Фалкенхорстом и оккупационными войсками, а с Квислингом и его приспешниками и со зловещими силами, располагающимися на Виктория Террассе и в главном управлении рейхскомиссара, которые стоят за ним. Саботаж с применением насилия привел к созданию целой полицейской структуры подслушивания и слежки, – нам было лучше работать в тишине, завлекая сердца и умы всех настоящих йосингов, чтобы срывать действия и расстраивать планы нашего противника на этом внутреннем фронте.

Следовать принципам пацифизма всегда было нелегко. Пацифизм это позитивное движение, а не просто позиция отрицания. Поэтому следовало обсудить много вопросов с людьми, уже взявшимися за конструктивную работу ради мира, как в решении повседневных ситуаций, так и с прицелом в будущее.

Были, конечно, и другие люди с большим опытом мирного движения, и многие из них были знакомы с Лундами. Хотя их было немного, но их влияние несущественным назвать было нельзя. Оно пронизывало личные контакты и отражалось во мнениях, которые распространялись в подпольных изданиях, увеличивавших свой тираж. В ситуации, сложившейся у нас в то время, с отказом от насильственных действий были согласны и многие не-пацифисты, которые в силу обстоятельств не имели альтернатив. Вполне может быть брат Дидериха, Вильгельм Лунд, был прав, когда сказал: «Нам следует быть менее послушными и более любящими». Но это означало бы наличие внутренней дисциплины, до которой доросли очень немногие.

Для пацифиста было бы естественно поискать возможности личных контактов с немцами и нацистами. Помимо очевидных подозрений, которые могли вызвать эти действия у обычного человека, их оказалось практически невозможно осуществить. Первейшей необходимостью для контакта является относительная уединенность, а немцы, военные и затем гражданские, были редко доступны в таких условиях.

Многие люди контактировали с немцами по ходу своей обычной работы, и Дидерих Лунд был одним из них. В течение войны он и его фирма ЭЭГ-Хенриксен и Лунд (Eeg-Henriksen & Lund) работала над важными техническими проектами – все они были под наблюдением со стороны немецких военных: туннели на участках железных дорог Кристиансанн-Ставангер и Нордлэндбанен (северная железная дорога Рана-Феуске), гидроэлектростанции и тому подобное. Дидерих Лунд был постоянно в контакте с немецким персоналом, а исходя из своих убеждений, старался наладить контакты личного плана, когда только это было возможно. По истечении четырех лет оккупации он пришел к заключению, что ему лишь пять раз удалось провести то, что можно назвать разговором – в четырех случаях из пяти это был вполне дружественный разговор. Взгляды и принципы, которые были направлены против германских и нацистских целей, следовало выражать другими способами.

На внешнем поверхностном уровне мы иногда получали сигнал, что наше послание дошло. В середине зимы Дидерих приехал домой из длительной поездки по железной дороге на Берген. Поезд не обогревался, и длительная задержка, насколько он мог выяснить, объяснялась тем, что в мотор подавалось некачественное топливо, и поезд с трудом справлялся с крутыми уклонами. Замерзший и несчастный, Дидерих вдруг услышал раздраженный голос на немецком из соседнего купе: «Это проклятое пассивное, скрытое сопротивление». После этого, как сказал Дидерих, ему стало легче переносить дискомфорт.

В апреле 1941 года пришла очередь медиков. Еще предыдущей осенью Норвежская медицинская ассоциация 32 голосами из 34 проголосовала против предложения, поступившего от нацистского профессора, объединиться с так называемой Гильдией здоровья. В итоге из примерно 2100 членов Ассоциации только около сотни вступили в эту новую организацию Н.С.

25 апреля 1941 года члены Хид в полной мере проявили себя в Дикемарке, психиатрической больнице примерно на 800 пациентов. В то время, когда директор больницы доктор Йессин проводил прием пациента, они, наплевав на это обстоятельство и не имея полномочий производить аресты, ворвались в его кабинет и силой отконвоировали его в свой штаб. В тот же день, позднее, он был передан норвежской полиции. Там его выпустили, так как не нашли оснований для ареста. Но на следующий день немецкая секретная полиция вновь арестовала его, продержала неделю, а спустя два дня после его освобождения, он был извещен о своем смещении с должности. Оказалось, что Хид действовал по просьбе одного из сотрудников госпиталя – медбрата Воссдала, члена Н.С., который некогда сам был в роли пациента. А незадолго до этого он был выдвинут на руководящую должность без каких-либо поручительств от доктора Йессина.

Это дело не могло обойтись без последствий, поскольку оно угрожало власти директора больницы, и было вмешательством в ее внутренние дела. Шквал протестов был направлен рейхскомиссару и начальнику Медицинского управления Эстрему, который работал в составе Департамента внутренних дел Н.С. 150 сотрудников больницы написали заявления в Медицинское управление с копиями Тербовену. Ректор Cайп, епископ Берграв и высокопоставленный служащий из муниципалитета Осло (ответственный за управление местными больницами) также обратились к Тербовену, выразив свою озабоченность поведением всех гражданских служащих в инциденте смещения доктора Йессина при  содействии неправомочных групп. Ассоциация психиатров обратилась в полицию с протестом, утверждая, что доктор Йессин, как профессионал и опытный администратор, просто незаменим. Медицинская Ассоциация назвала условия, которые должны быть удовлетворены к определенной дате – 25 июня. Именно в этот день доктор Йессин был поставлен в известность, что он восстановлен в должности, и что медбрат, состоящий в Н.С., отправлен упаковывать вещи, а немецкие власти гарантируют, что Хид не будет опять вмешиваться в больничные дела. Стоит отметить, что хотя администрация была номинально подконтрольна квислинговскому правительству, именно рейхскомиссар дал делу обратный ход и именно германские власти гарантировали, что квислинговский Хид будет соблюдать порядок. Так кто же контролировал ситуацию?

Все это время «дело Йессина» привлекало максимум нашего внимания, так как вопрос был принципиальный. Год спустя (см. Дневник, 20 июня 1942 г.) я встретила доктора Йессина и услышала оценку тех событий от него самого. Мне он показался по обыкновению скромным, но все же тихо торжествующим.

Этот раунд остался за доктором, но на подходе уже была борьба более широкого масштаба.

Глава IV

Прошел год с 9 апреля 1940 года. Пришло лето, и уже опять у нас настали долгие светлые вечера. В голову приходили мысли о поездке в горы или на море. Теперь они стали даже более заманчивыми, так как это, скорее всего, могло бы удалить явные приметы войны, если не из памяти, то из виду. Но в стране был установлен жесткий контроль, и теперь даже для норвежцев стало более сложно путешествовать в «прифронтовые зоны», которые включали практически всю береговую линию и широкую полосу на востоке вдоль границы со Швецией. Приходилось получать в обычной норвежской полиции специальные пропуска, которые следовало предъявлять при достижении прифронтовой зоны на автомобиле или по железной дороге.

Я надеялась с кем-то из семьи поехать в Глуппекьер, ферму около Рисера; на ней я с ними уже побывала прошлым летом. Там должен был провести несколько месяцев Эрик. Для того, чтобы поехать туда с ним, Сигрид было достаточно получить необходимые документы. Но на мой счет полиция выразила сожаление: поскольку я британская подданная, у них нет другого выхода, как отослать меня на рассмотрение к немецким властям. Ну что ж, гер Виттиг когда-то предложил мне прийти, если у меня что-нибудь будет «на сердце». Так что, почему бы не подловить его на слове. Я обратилась на Виктория Террассе и без осложнений получила разрешение проследовать в его кабинет, где и нашла его. Он был несколько озадачен, но я объяснила цель моего прихода. Он удалился на продолжительное время, а, возвратившись, сказал, что очень сожалеет, но дать необходимое разрешение не представляется возможным – это не его решение, он совершенно чист передо мной. Мы обменялись вежливыми фразами, и я покинула здание, удовлетворенная тем, что сделала все, что могла, и получила шанс опять свободно выйти на улицу. Но я отлично понимала, что как в настоящее время, так и в обозримом будущем, пока гер Виттиг и его начальники контролируют меня, ни открытого моря, ни западных фьордов я не увижу, и, конечно же, не смогу посетить Друзей в Ставангерском округе.

Я больше никогда не встречалась с гером Виттигом, и с этих пор взяла за правило: чем меньше напоминаешь немцам о своем присутствии, тем лучше. Оставался лишь один небольшой ежегодный ритуал, который напоминал мне, что я даже временно не норвежка. Каждый год я должна была обращаться в норвежскую полицию с просьбой разрешить мне пребывать в стране в статусе иностранки. Получив от них официальное уведомление, я опять шла в полицию и писала заявление, в котором объясняла, что причиной моей просьбы является то, что мне запрещено покидать страну! С той же официальностью, после уплаты 5 крон, полицейский выдавал мне разрешение, и никогда, пока я не покинула страну, эта процедура не обходилась без добрых пожеланий.

К счастью, дом Лавли в лесу в Харестуа был недалеко, хотя и туда ехать теперь нужно было с пересадками. У других друзей летние дома были или вообще поблизости или в центральной части южной Норвегии, в частности в Фагернесе в Трондхейме, а долины по направлению к Йотунхеймен не являлись запретной территорией. Когда проблемы транспорта были преодолены, я поближе познакомилась с этими разнообразными красивейшими районами Норвегии.

Но прелюдией к лету суждено было стать событию, повлекшему за собой далеко идущие последствия. На уик-энд мы с Сигрид были в Лавли, вернулись домой в воскресенье вечером 22 июня 1942 года и услышали, что Германия напала на Россию. Нас это изумило не меньше, чем всех остальных в мире. Ситуация коренным образом изменилась – Россия стала союзником, и германская пропаганда вскоре переключилась с бесконечных нападок на Англию, как на врага, на призывы к борьбе с большевизмом. Немедленно за этим последовали новые серии арестов, главным образом на севере. Коснулись они лиц, предположительно симпатизирующих коммунистам. В течение недели Тербовен обращался по радио со взволнованными призывами ко всем норвежцам. Теперь требовался не просто полк, а Норвежский Легион. Предполагалось, что на этот призыв к крестовому походу откликнется до 10 тысяч человек. Однако спустя два месяца объявилось всего лишь 1 тысяча волонтеров, и скромная группа из 700 человек – Батальон Викингов – была отправлена в тренировочный лагерь в Германию. Огромные усилия, затрачиваемые немцами, попросту раздували огонь неприятия, вели к отказу от сотрудничества, другим контр-мерам, и постепенно, что с их точки зрения было опаснее всего, становились предметом насмешек. Прошло время, и в Норвегию привезли русских заключенных. Мы слышали, что два человека, взятых в плен, должны были предстать перед судом за каннибализм! Якобы имеются в распоряжении факты, что они съели своих сотоварищей. Наша подруга отправилась на Виктория Террассе, чтобы сделать персональный запрос. Гестаповец, которому она задавала вопросы, предложил ей, кажется, в виде особой привилегии, посмотреть на «каннибалов». Она была выведена в коридор, где мимо нее провели двух мужчин, одетых, представьте себе, в теплые пальто из овечьих шкур. И это в мае, в совсем по-летнему теплый день. Мы поняли, что двух несчастных людей заставили пройти через это зловещее представление. О дальнейшем ходе событий можно только догадываться. Я стояла на задней платформе одного из трамваев в Осло, когда кто-то сделал шутливое замечание о «каннибалах», и весь трамвай затрясся от смеха. Иногда можно было увидеть русских заключенных на улицах. Я проходила мимо такой пары заключенных и запомнила то усилие, которое мне пришлось сделать, чтоб передать им поклон приветствия за спиной сопровождающего их немецкого конвоира. В предместьях Осло, не далеко от места, где мы жили, несколько заключенных использовались на работах в каменном карьере. Местные ребятишки вскоре заметили это и отработали свой способ действий. Охрана естественно скучала, и компания ребят, склонных поболтать, особенно если они выказывают интерес к фамильным фотографиям и всему такому, представляла собой удачную находку. Пока одна группа занимала внимание охранников, другая проскальзывала неподалеку и передавала маленькие пакетики с едой заключенным; жестяные баночки с сардинами были одной из немногих доступных вещей и наиболее подходили для этих целей. Порой благожелательный охранник, сопровождающий пару заключенных, звонил в дома, расположенные по соседству, – там они с уверенностью находили отклик даже в это время дефицита. Такой вот была наша «поддержка» «крестового похода». Это было все, что мы могли сделать для народа, которому предстояло пройти через ужасы приближающейся военной зимы и выдержать решающее сражение под Сталинградом.

Но вернемся к событиям в Норвегии. И первое из них имело непосредственное отношение к семье Лундов, так как было связано с профессиональной деятельностью Дидериха, работавшего инженером. Главным элементом нацистского плана был контроль в экономической и деловой области государственной деятельности и в конечном итоге замена демократической структуры правления неким национальным органом, «Рикстингом», сформированным из представителей отраслевых и профсоюзных организаций. Они намеревались начать с введения контроля в сельском хозяйстве и рыбной индустрии и перейти к профсоюзам. Однако, прошло около года после прихода к власти Квислинга, а позитивных достижений, с нацистской точки зрения, было очень мало. Ассоциация фермеров была практически разрушена после того, как власти сами распустили ее лидеров из-за того, что те не шли на сотрудничество. Организация рыбаков отказалась иметь дело с «новым порядком», а профсоюзы своей бескомпромиссной борьбой показали себя самыми неподатливыми из всех. Н.С. столкнулся с такой большой оппозицией, на которую он не рассчитывал.

Размах оппозиции отчетливо проявил себя 15 мая 1941 года, когда Тербовену было передано заявление, подписанное от имени 43 организаций. Среди прочих в их число вошли профсоюзы и организации гражданских служащих, архитекторов, дантистов, юристов, медицинских сестер, духовенство, коммунальные работники, служащие телеграфа и телефона, ветеринарный колледж. Естественно, для семьи на Тюенен Алле особо значимым было включение туда инженеров, с одним из которых мы были очень близко связаны.

В ответ Тербовен позвал всех тех, кто подписался в качестве представителей, прийти на собрание, назначенное на 18 июня. На самом собрании немецкой полицией было арестовано 6 человек. Двое других – Хеннинг Бедткер (адвокат) и Алинг Стин (работнык большого универсального магазина Стин&Стрем) – были взяты под стражу еще до собрания. А через день или два был арестован генеральный секретарь Ассоциации инженеров Бьярне Бассое. Все подписавшиеся, которые до того состояли на государственной службе, были уволены со своих постов. А все сотрудники этих организаций, кроме профсоюзных, лишились должности. На смену им пришли норвежские нацисты. Аппарат управления, таким образом, был приведен «в соответствие с требованиями нового порядка».

Теперь Н.С. контролировал организации, но поставленная цель едва ли была достигнута, так как это немедленно вызвало реакцию общенационального масштаба; персональные отставки затронули практически всех членов каждой организации. Единственным практическим выигрышем нацистов была конфискация всех фондов, которая пошла на пополнение казны Н.С. Дидерих Лунд исполнял свою роль, общаясь с членами Ассоциации инженеров, ответная реакция которой была столь же мощной, как и со стороны других организаций.

В медицинской ассоциации, только-только оправившейся от «дела Йессина», из 2139 членов 2000 были уволены. Масштабы «притязаний» нового порядка, который намеревались установить, были видны уже только по тому, как Министерство внутренних дел пыталось ограничить новые назначения на больничные ставки членов Медицинской ассоциации. Поскольку это отсекло большую часть людей, сложилась тенденция к незанятости важнейших медицинских должностей из-за отсутствия «подходящего» персонала в рядах Н.С. Министерство было вынуждено уступить давлению со стороны медицинских работников и вернуться к обычной практике назначения докторов из квалифицированных претендентов.

Над артистическими и писательскими организациями также нависла угроза нацистского контроля. Чтобы отстоять свое право выбирать, где и когда им играть, актеры предприняли забастовочные действия. Было арестовано 15 известных артистов, и пятинедельная забастовка закончилась без заключения какой-либо договоренности, хотя арестованные были отпущены. Тем не менее, проблема была переложена на руководство театра, и в ходе протестных акций трое из директоров Национального театра – профессор Фрэнсис Булл, Харальд Григ, Сейерстед Бедткер были арестованы. Когда 19 августа Национальный театр открылся на новый сезон драмой Хьеллана «Три пары», он был полон, и два главных исполнителя, Лассе (позже оказался в тюрьме) и Туре Сегейке получили восторженный зрительский прием. Но определять дальнейшую репертуарную политику стало труднее. Контроль над этим театром взял на себя Н.С., и актеры были вынуждены подписать контракты под угрозой репрессий. На этот раз было решено не просить актеров идти на риск в виду серьезных последствий отказа. Однако публика (против которой вряд ли можно ввести репрессии за непосещение) выразила общее дружное неодобрение. Национальный театр выпускал постановки, но шли они при пустом зале, и подпольные линии связи следили за тем, чтобы «пароль» (директива или указание Координационного Комитета сопротивления) «не ходить», передавалось. У актеров были свои проблемы – продолжать репетировать и выступать в пустом зале, без стимулирующего ответного воздействия зрителей. Те люди, которые присутствовали на спектаклях, были просто горсткой сочувствующих Н.С. Наградой актерам служил рост нашего воодушевления по мере того, как сообщение о незначительном числе зрителей переходило от одного человека к другому.

Протест 43 организаций и его последствия в целом были очень существенны для движения сопротивления в Норвегии. До сих пор на давление каждая организация или группа отвечала под управлением собственных избранных руководителей или прирожденных лидеров, воспитанных в своих рядах. После 18 июня, когда Тербовен захватил организации, сопротивление скорее выросло, а не уменьшилось, но должно было уйти в подполье, и, что важно, оно стало организованным и объединенным.

20 июня 10 человек секретно встретились у кого-то из них на дому. Результатом проведенных обсуждений стало спонтанное создание постоянно действующей группы, известной под названием «Кретсен» («Круг» – норв.). Ее первостепенной задачей было установление связей между норвежским правительством в Лондоне и внутренним фронтом сопротивления в Норвегии. В конечном итоге связь в обоих направлениях проходила через них, и финансовая помощь из Лондона, так необходимая для эффективной поддержки фронта, стала доступной через эту связную группу.

Для повседневного руководства сопротивлением была создана более представительная группа, ставшая известной как К.К. (Координационный Комитет). Из всех наиболее важных групп и профессиональных объединений в Комитет были избраны отдельные представители. Сформированный в итоге орган координировал и вырабатывал стратегические решения. В отличие от любой другой оккупированной страны, «пароль», или директивы, рассылались и передавались по всей стране. Существование К.К. должно было оставаться неизвестным, и все же успех распространения «пароля» был настолько велик, что посредством слова, передаваемого от одного к другому, одновременные и объединенные действия совершались иногда по всей стране. Много преданных норвежцев продолжали работать в правительстве и даже в контролируемых Квислингом учреждениях, а некоторые из них снабжали К.К. ежедневной информацией. Так что иногда можно было принять меры предосторожности, и директива готовиться к ситуации выходила до ее возникновения.

Возможность перебежать в Швецию (и с большими трудностями в Англию) была безмерно важной для сопротивления. В Голландии, например, общей границы с нейтральной страной не было. В Норвегии этот клапан безопасности спас многих от тюрьмы и смерти.

Поначалу побег осуществлялся неорганизованно, отдельными лицами с помощью тех, кого они сами смогли найти. Со временем К.К. организовал ряд «регулярных» маршрутов, если только можно применить этот термин для такого рода мероприятий. Для тысяч мужчин, женщин и  детей было бы невозможно бежать без осуществляемого им постоянного отслеживания маршрутов по секретной системе связи, с помощью которой отдельные лица собирались, комплектовались в группы, организовывалась транспортировка в приграничную зону и через границу в Швецию.

К.К. организовал контактные пункты по всей стране – непростое дело в условиях активности гестапо и методов террора, которые оно применяло. Одним существенным принципом было ограниченное число надежных людей для непосредственного исполнения и резерва, которые имели возможность путешествовать, поддерживать связь и передавать информацию и инструкции. Дидерих Лунд, часто совершавший поездки по делам своей фирмы, был вовлечен в это дело на самой ранней стадии. Я знала, что Дидерих во время своих поездок выполняет «рутинные операции», напрямую не связанные с его производственными делами. Но до окончания войны я ничего конкретного не знала о подпольном руководстве, хотя и подчинилась его приказу в 1944 году покинуть Норвегию вместе с Дидерихом и Сигрид Лунд. По крайней мере, я была в совершенном неведении относительно того, что близкий друг семьи – Фердинанд Скейлдеруп, с которым и у меня сложились дружеские отношения и, полагаю, взаимоуважение, был в числе тех, кто был тесно связан с К.К.

Дидерих, который к этому времени уже отсидел пять дней в тюрьме, был назначен дублером Ланге-Нильсена, но тот почти сразу был арестован, и Дидерих принял на себя его обязанности. Так как Дидерих часто ездил в Тронхейм и далее на север на свои рабочие площадки Норландсбанена, а также на юг в Кристиансанн, он передавал инструкции для местной системы «связи» в этих районах страны.

Совместно с передаваемыми устно сообщениями эта сеть оперировала широким распределением фондов. Так как опасность арестов росла, и потому что применялись пытки, тем, кому это угрожало, предлагали покинуть страну. Стоимость маршрутов побега в Швецию, а также поддержки семей тех, кто лишился дохода, была главной проблемой. Дидерих получал денежные суммы через Тора Шонсберга (от «Кретсен») и мог провозить значительные суммы, не вызывая подозрений, – это могла быть заработная плата его рабочим.

В дальнейшем через те же каналы распространения потекла подпольная пресса, которая несла информацию и новости, давала направление мыслям и формировала позицию. Это был самый опасный груз, так как его легче всего можно было найти при любом полицейском досмотре. В поездах и на станциях постоянно проверяли багаж обычно под предлогом контроля над незаконным перевозом продовольственных продуктов.

Сфера деятельности Сигрид была в районе Осло, где она осуществляла помощь семьям, чьи мужчины были посажены в тюрьму. Группа из трех человек – Родманн Тригва Нильсен (снабжала средствами из тех же источников через «Кретсен»), Сигрид и фру Сигрид Сивертсен (из женской организации внутри Трудовой партии) – собиралась каждую неделю и рассматривала списки нуждающихся. Это были в основном семьи рабочих, а не семьи работников интеллектуального труда. Сигрид специально занималась теми, кто не был членом профсоюзов. Ряд коммунистов был также за ней. Не один раз я беспрекословно привлекалась к этому распределению на самом низовом уровне, а именно, меня посылали с конвертом по указанному адресу, чтобы опустить его в почтовый ящик совершенно незнакомого мне дома. У меня не было списка регулярно участвовавших в этой деятельности, но в нее была вовлечена группа наших друзей: Мари Фриманн-Дал, Эльсе Бюль, библиотекарь стоматологического колледжа, и наша подруга, дантист, Рут Роннеберг. Это, если упомянуть только некоторых. Сигрид должна была получать поставки, и иногда между стельками ее полуботинок находилось до 25000 крон (£1250). Для упрощения транспортировки приходившие банкноты были высокого номинала; они шли из-за пределов страны и тайно переправлялись через границу норвежской администрацией, находящейся в Швеции. Их нужно было разменять на более мелкие купюры. У Сигрид были связи с некоторыми банками, которые ради нее шли на это.

На всех направлениях сопротивления женщины играли очень важную роль, и в численном выражении и в плане стратегическом. Исходя из нацистской идеологии, к женщинам относились с меньшим подозрением, чем к мужчинам. Они активно действовали и в подпольной прессе и во всех видах распространения. Они участвовали в тайной переброске в Швецию людей, над которыми нависла угроза ареста, и, что не маловажно, именно они заботились о тех, кто был вынужден прятаться дома. В этом случае помимо существенной угрозы самой ситуации надо было решить проблему, как прокормить лишний рот, и не редко оказать моральную поддержку людям, испытывающим огромное напряжение.

Пожалуй, необходимо подчеркнуть, что гражданский внутренний фронт существовал совершенно отдельно от военной организации «Милорь». Об этом мне было хорошо известно. Люди, состоящие во внутреннем фронте, не состояли в «Милорь» и наоборот. Только на более поздних этапах войны, когда гражданская борьба была закончена, и стало очевидно, что военная ситуация и подготовка к окончательной капитуляции Германии становятся актуальными задачами, «Кретсен» действительно взял на себя центральное руководство.

Наша семья пережила весьма неприятные дни, пока тот инцидент с протестом 43 организаций не был окончен. В субботу 5 июля мы предвкушали провести спокойный уикенд в домике у Осло-фьорда. Мы с Сигрид сели на паром, – какую передышку можно получить за час на воде, даже если цель путешествия – простая деревянная хижина. Мы встретили пятичасовой катер, на котором должен был приплыть Дидерих, чтобы присоединиться к нам. С катера сошли приехавшие на выходные пассажиры, но Дидериха среди них не было. Когда и шестичасовой катер пришел без него, мы серьезно заволновались и стали искать кого-нибудь, у кого был телефон. Ингер, горничная, сказала нам, что ей позвонили из норвежской «Статсполити» (полиции) и попросили принести ночные и туалетные принадлежности в тюрьму Окебергваен. Вот, значит, где был Дитрих. В тот вечер обратного катера уже не было, но в понедельник Сигрид уже была в тюрьме, и им разрешили 10-минутное свидание, которое она описала словами: «просто как в голливудском фильме». Дидерих с конвоиром стояли по другую сторону проволочной сетки. Он был вызван в немецкую полицию, его допрашивал норвежец – Деннум, который позднее «прославился» кроме всего прочего зверским обращением с заключенными и пытками. Дидериху было ясно, что причиной его ареста стало письмо с отказом от должности в Инженерной ассоциации, которое он не только подписал, но и выразил свое недовольство нападками на 43 организации. Тюрьма Окебергваен еще была под управлением норвежской полиции, и тюремный надзиратель радовался, что к нему теперь приходят «лучшие люди города»! Дидериху предоставили лучшую из имевшихся у них камер, ее только что освободил профессор Фрэнсис Булл (он был переведен в Грини). Было очевидно, что они попытаются выяснить, кто направлял и координировал массовые прошения об отставке, и Дидерих очень беспокоился, как бы ни дать им хоть какую-то улику, которая могла бы привлечь в эту историю других. Сигрид имела возможность посещать его каждый день, пока на шестой день он не вышел – слегка раздосадованный тем, что в тюремной библиотеке не дочитал Оппенгеймера! Но мы все почувствовали облегчение.

Наша первая транспортировка в Швецию также прошла хорошо. Сигрид попросили помочь даме с дочерью 14 лет пересечь границу, чтобы та смогла присоединиться к своему супругу, который был в Англии. Муж нашей горничной, Яльмар, приехал с фермы, располагавшейся не более чем в 20 минутах пешком от границы. У миссис Икс был служебный пропуск, позволявший ей ездить везде, включая приграничную зону, а для 14-летней девочки ничего не требовалось, так что все складывалось ладно – лишь бы они смогли сохранить спокойствие, и их не покинула удача. В семье, жившей на ферме, привыкли переходить через границу и делать покупки в Швеции (где, конечно, с товарами все обстояло прекрасно), а миссис Икс могла бы их сопроводить. Но все-таки мы вздохнули с большим облегчением, когда Яльмар возвратился в Осло и рассказал, что все прошло хорошо. Впоследствии оказалось, что эта дама, Ингеборг Эллингсен, была подругой Сигрид, и ей довелось узнать, кто для нее все это организовал.

В августе мы почувствовали, что нам необходим более продолжительный отпуск. А так как гестапо поставило мне условие не уезжать далеко от Осло (позднее я перестала обращать внимание на этот запрет), мы решили провести три недели в Харестуа, в домике Лавли, с его бесконечными возможностями, которые дают леса, простирающиеся по склонам во все стороны. На лугу перед домом летом всегда множество цветов, отсюда вдали открывается вид на озеро в долине до холмов, еще гуще покрытых лесом.

Отпуска, кажется, всегда притягивают кризисы. Еще не закончилась первая неделя, как мальчик со станции, расположенной ниже, принес телеграмму: «Мари (Люс Мор) вызвана обратно гестапо в Осло, прибыть завтра». Делать нечего, пришлось возвращаться и выяснять, что случилось. Она уехала 10 дней назад в поездку по делам «Национальной помощи» на север, в город, покалеченный войной, к нескольким семьям, которым они помогали.

Оказалось, что в Феуске, около Буде, почти у полярного круга она зашла поесть в небольшой ресторанчик. Там за столиком сидели два немецких унтер-офицера, и ей в голову пришла идея поговорить сними. Она была учителем немецкого языка, и языкового барьера между ними не было. Они были одни, и желание выяснить, что они думают, на какой-то миг пересилило главный принцип – никогда не заговаривать с немцами. Завязался разговор, и Мари нашла его интересным. Почти на всем протяжении первой мировой войны она жила в Берлине вместе с сестрой, которая там вышла замуж. Казалось, им также нравился этот обмен мнениями. Они закончили разговор первыми и ушли, но не прошло и получаса, как Мари обнаружила, что ее вызывают к местному немецкому коменданту. Там ей было велено не покидать здание, а несколькими часами позже сказано, что ей следует вернуться в Осло (три дня пути на катере и поезде) и отчитаться на Виктория Террассе; где она теперь и находилась. Ее дважды допрашивали – они хотели знать дословно все, что она сказала во время того разговора. Без всяких сомнений они сопоставляли ее слова с донесением немецких унтер-офицеров. После того, как ее допрашивали примерно в течение двух недель, она вернулась к своим делам, то есть отправилась завершить свой визит на север, до того как в ее школе начнется учебный год. Казалось, это дело было прекращено, но где-то два года спустя, когда ею снова занялось гестапо, уже не было сомнений, что этот инцидент плюс ее связи с Женской лиги за мир и свободу ( W.I.L.P.F.) способствовали ее аресту. 18 месяцев она провела в Грини.

Квислинговское правительство было отвергнуто профессиональными и деловыми сообществами, но недовольство росло и среди рабочих. Да и немцы были не слишком уверены в себе, победы в войне не было и в помине, а сомнения усиливались. К тому же и ситуация здесь в Норвегии не давала им повода для оптимизма. Все попытки привлечь на свою сторону норвежский народ провалились, теперь от них решено было отказаться и заменить репрессиями и террором.

Их следующим шагом было удаление еще одного связующего звена между норвежцами и всем миром, хотя тем самым немцы и Н.С. теряли важное средство воздействия на норвежцев. В августе все радиоприемники были запрещены – тяжелейший удар, который вызвал горячие дискуссии в каждом доме. Как теперь поддерживать связь с миром? Где можно спрятать приемник? Невозможно просчитать, как же много их было спрятано (после того, как для видимости соблюдения приказа, хотя бы один приемник сдавался), но, должно быть, не мало, судя по той информации, которая передавалась из уст в уста. Однако риск был большой. Бернти с группой товарищей из школы Риис решили спрятать приемник. Они планировали слушать новости Би-би-си, записывать их, копировать и распространять. Было предложение все это делать в доме Лундов, но мое присутствие они сочли осложняющим обстоятельством (полагаю, они побоялись, что это могло быть опасно лично для меня), и для этих целей был выбран дом товарища Бернти – Арне Серк-Хансена. Приемник спрятали в цистерне для воды. На протяжении всей осени и зимы по вечерам мальчики разносили размноженные листы. Бернти часто отсутствовал дома до глубокой ночи, но мы вопросов не задавали.

Ситуация придала огромный импульс развитию «подпольной прессы», утолявшей нашу жажду новостей и корректировавшей слухи, которые процветают там, где отсутствует знание, и всегда имеют тенденцию к излишнему оптимизму. Многие из этих публикаций выходили далеко за рамки простых листков с дубликатами новостей. Они способствовали выдвижению собственных персоналий, включали материал, написанный и журналистами, и не только ими. Они использовались в качестве средства обмена мнениями. Хорошо известный поэт Арнульф Эверланн распространил некоторые свои стихи, которые цитировались вполне открыто, но вскоре после этого он и его жена были арестованы. Месяц он сидел в одиночной камере на Моллерготен, 19, продолжая тайно писать и там. Сам он рассказывает, как позднее жизнь в лагере среди людской скученности, полностью исключавшей всякую возможность уединения, подавляла его вдохновение.

Событий в последние дни лета 1941 года было много – случаи саботажа, репрессии, заключение в тюрьму заложников, особенно на крайнем севере, где недалеко от Тромсе был создан новый концентрационный лагерь. В Бергене были арестованы отцы молодых людей, убежавших в Англию. Три человека, обвиненных в контактах с правительством в Лондоне, были казнены в Акерсхусе, военной штаб-квартире в Осло, и еще два – в Бергене.

Кроме того, росло недовольство среди рабочих. 20 июня профсоюзы отправили письмо Тербовену по поводу продолжающегося заключения некоторых из их лидеров. В письме также содержалось требование повысить заработную плату в связи с повышением цен, которое само по себе отчасти происходило из-за острого дефицита. Проходили недели, ответа не было. Лето шло своим чередом, а сезонные фрукты были в большом дефиците, впрочем, как и картофель. Рыбы было мало даже в прибрежных городах. В то время как мясные магазины были пусты, все знали, что скотобойня работает на полную мощность, а мясо, как и замороженные сливки, поступает на финский фронт и в другие места для питания военных, а также для немецких войск в самой Норвегии. Даже молоко было в дефиците, это и ускорило широкомасштабную забастовку, у которой были и другие более глубокие причины. 8 и 9 сентября отсутствие молока в обеденный перерыв вызвало остановку механических мастерских Эйкерса, судоремонтных верфей, «Спикерверке» и других важных предприятий. Несколько бригадиров и старших рабочих были тут же арестованы. Тербовен обвинил во всем «коммунистов и марксистские элементы».

Рано утром 10 сентября, примерно в 5 часов, Тербовен объявил чрезвычайное положение и, в том числе комендантский час, начиная с 8 вечера и до утра. Уничтожив, таким образом, все правовые ограничения, он мог перейти к следующему шагу. Примерно в 7.30 утра немцы вошли в дом Вигго Ханстеена, адвоката, который занимался правовыми вопросами профсоюзов; а также в дом Рольфа Викстрема, рядового члена профсоюза. Полиция должна была взять другого человека – Билана, но его по воле случая не было дома, он ездил на осенний сбор ягод, и Викстрем был арестован вместо него. Они были доставлены в Террассе, последний раз их видели в 2 часа. Позднее вечером два немецких офицера пришли в дом Ханстеена и отдали чемодан с вещами Кирстен Ханстеен, сказав, что ее муж расстрелян. И все, никакого предъявления обвинений, никаких перекрестных допросов – только смерть. Двое мужчин были расстреляны между 4 и 5 часами. Мы все были в шоке. Сигрид попросили (каким образом пришло сообщение, я не знаю) сходить к Кирстен Ханстеен и отнести письмо от внутреннего фронта, от тех невидимых лидеров, которые представляют собой Свободную Норвегию и связаны с ее королем и правительством, находящимися в изгнании в Лондоне. Через день или два она пошла, с большим букетом цветов. Когда прошли самые тяжелые первые дни, я тоже повидалась с Кирстен Ханстеен. Она стала моим личным другом. После войны и возвращения правительства, она была назначена министром без портфеля в новом правительстве. Эти два человека –  Ханстеен и Викстрем, искупительные жертвы борьбы – стали символом воли народа держаться до конца, не постояв за ценой.

2 сентября Сигрид отправилась с визитом в долину Ромсдал. Первой ее целью было посещение семьи чешских евреев – Норы Лустиг, двух ее сыновей и Роберта Вейнштейна – они все еще тихо жили в Нешестранде, где мы встречались с ними в июле 1940 года. Снова увидеться с ними до ареста весной 1942 года ей не привелось. До Сигрид дошли слухи о введении чрезвычайного положения в Осло, поэтому сразу же из Ондалснеса она поездом поехала обратно. Волнение в поезде усиливалось по мере приближения к Осло. Многие вышли из поезда в Хамаре, еще больше в Лиллештроме, последней остановке перед Осло. Сигрид поехала дальше и на перроне увидела встречающего ее Дидериха. Он получил пропуск с разрешением быть вне дома. Ей удалось получить пропуск на выход с вокзала. Было темно, улицы безлюдны. Вышли они на Виндерен в кромешной тьме. Шесть раз их останавливала немецкая полиция и проверяла пропуска. В последний раз им оставалось до дома около четверти часа, когда полицейские настояли на том, чтобы остаток пути они проехали с ними на машине.

Во время чрезвычайного положения многие наши близкие друзья были арестованы. Был арестован и ректор Дидрик Сайп, которого забрали, когда он шел домой после собрания в университете, и профессор Люс Мор (брат Мари), которого взяли у себя дома, еще до того, как пойти на тот же самый митинг. Все они были доставлены в Грини. Веловена, столь уважаемого предыдущего главу полиции, и других людей из этих самых 43 организаций – Хеннинга Бедткера, доктора Йогена Бернера и Эрлинга Стина – забрали снова. В Осло было арестовано около 300 профсоюзных активистов, включая Эйнара Герходсена; ему было суждено провести годы в Грини и в Германии. Пройденные испытания и полученный опыт дали ему возможность после войны стать премьер-министром Свободной Норвегии и оставаться на этом посту более 20 лет. 16 сентября режим чрезвычайного положения был отменен, но ситуация прежней уже не стала. На следующий день был введен новый порядок, по нему наказанием за нарушение экономической жизни страны стала смерть. Этот порядок шел не от правительства Квислинга, его вводили оккупанты-немцы, которые дали полиции такую власть над гражданским населением, какой ранее обладали только военные. От норвежского правительства в Лондоне пришел приказ не предпринимать опрометчивых действий с рекомендацией продолжать сопротивление ненасильственными методами.

Напряженная атмосфера сентябрьских дней сохранялась в ту осень и дальше. Дидерих испытывал особые трудности с туннелем, который он строил в рамках железнодорожного проекта «Нордланзбаден». Это было одно из крупных дел, за которые отвечала его фирма, и в каждом случае он тщательно изучал проект, оценивая, насколько он мог быть существенен для немцев,  существенна ли эта часть предвоенного норвежского плана развития для Свободной Норвегии после окончания оккупации. Продление ветки вдоль южного берега от Кристиансанна до Эгерсунда, которое полностью завершит железнодорожный путь от Кристиансанна до Ставангера, и, таким образом, сделает возможным непрерывный проезд между Осло и Ставангером, было также очень важным. Дидерих подписал контракт на туннели на этом участке пути, потому что его осуществление было в интересах Норвегии, и в условиях продолжающейся войны, скорее всего, в этой части страны он в действительности не использовался бы немцами в военных целях. Он организовал дело таким образом, что в туннелях просверлили отверстия, в которые при необходимости можно было вставить заряды, чтобы блокировать их в случае военных действий.

Что касается северной дороги, тут обстоятельства были совсем другие – немцы усиленно укрепляли крайний север страны, поэтому строительство новых участков дороги могло в это время быть им непосредственно очень выгодно. Тем не менее, Дидерих, который работал на участке близ города Мушеэн, рассчитал, что даже по самой пессимистической оценке, дальнейшее строительство от Рана до Феуске все же может быть сделано, так как линия не будет введена в эксплуатацию вовремя, чтобы каким-то образом использоваться немцами. И действительно, она не была завершена к Освобождению.

Были и другие проблемы, связанные с инженерными проектами, все они были под наблюдением германской военно-технической «Организации Тодт»*. Дидерих настаивал на следующем условии – на работах, за которые отвечает его фирма, он никогда не будет использовать норвежцев либо граждан других национальностей, взятых для принудительного труда. Приведенный текст письма, адресованного инженеру фирмы, руководящему строительством «Нордланзбаден», несмотря на более позднюю дату, дает ясное представление о его позиции.

* Организация Тодт – отделение Вермахта, отвечающее за строительные и инженерные работы для немецкой армии.

Перевод:

Г-н Инг. Й. Кварштайн

Лейвсет и Салтен, 29 мая 1943 г.

Я вижу из отчетов, что получить необходимую рабочую силу все еще трудно. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы получить свободных рабочих в количестве, достаточном для работы в две смены. В этих условиях, возможно, Вам предложат норвежских рабочих или рабочую силу из военнопленных… Я не могу принять трудовую силу из людей, которых привлекли под угрозой наказания и послали работать вопреки их желанию. В случае, если такое предложение придет, переправьте его ко мне. Другое дело, если нам предложат военнопленных. Я ничего не имею против принятия их на работу, и мы должны относиться к ним как можно лучше в сложившихся обстоятельствах. Военнопленные – общепринятое правовое понятие, им можно предоставить работу на тех же условиях, что и другим рабочим. Вы можете при случае показать это письмо в Организацию Тодт, если это как-то сможет Вам помочь.

Подпись        Дидерих Х. Лунд

В ноябре 1941 года возникли особые трудности на «Нордландсбаден», произошла серия обрушений части сводов тоннелей. Несомненно, сразу возникло предположение о диверсии, хотя произошло это исключительно из-за проблем в строительных работах. Дидерих был убежден в этом сам, и когда получил информацию об этом в Осло, и после обследования на месте. Тем не менее, он должен был немедленно ехать на север. И он отнюдь не был уверен в приеме, какой получит там, и не знал, что из этого всего может выйти. Хотя не без шероховатостей, но было составлено заключение, что доказательств саботажа не найдено. Однако ему пришлось на время остаться, чтобы лично проконтролировать работу на месте.

За ноябрь осудили и казнили 12 мужчин, из них одного учителя из Бергена, который передал новости Лондонского радио двум немецким солдатам. 8 числа того же месяца, во время воздушного налета на Осло, было сбито несколько британских самолетов, некоторые из пилотов погибли, и, как мы слышали, двое были тяжело ранены. Погибшие были похоронены на кладбище в Боргене, в нижней части Тюенен Алле. С первых же дней на могилы возлагали цветы и венки, и всегда около них стояли люди – по воскресеньям иногда собиралась небольшая толпа. На Рождество на них появились маленькие рождественские елочки и даже горящие свечи. Несколько месяцев после этого можно было видеть, как мужчины снимают шляпы, проходя мимо могил. Это красивое ухоженное место. В летнее время там было множество цветов. Мы с Эриком во время его пребывания дома часто любили здесь гулять, наблюдая за белками и проходя мимо этих могил англичан, которые лежат там рядом с немцами, тоже умершими. В декабре британские коммандос совершили рейд на Лофотенские острова Ренин и Вогсей. Репрессии приняли форму ареста «друзей короля» – людей, о которых было известно, что у них есть личные связи с королем и его семьей, включая его личных друзей, Одда Нансена Эрика и Графф-Вана. В новом году примерно сто норвежских офицеров, теперь обычных гражданских людей, были арестованы и отправлены в Германию в качестве военнопленных.

С апреля 1940 года мои контакты с родными были очень редки. Прошла ни одна неделя, когда я, понимая, что они очень беспокоятся обо мне, наконец, получила практически одновременно несколько посланий. Одно из Дании, что мой чемодан и личные вещи были отправлены моими знакомыми из британского посольства вместе с дипломатическим багажом обратно в Англию – так что надежд на получение этих вещей в Норвегии не осталось. Из Англии через Красный Крест пришло письмо от моей мамы – приветствие и еще 25 драгоценных слов о прибытии моего чемодана. Третьим пришел конверт от друга семьи в США, в нем было действительно письмо, написанное моей мамой. Видеть ее почерк было так же приятно, как читать содержащиеся в нем новости. Следующее письмо пришло, когда я жила у Мари Мор. Наш дорогой американский друг прислал не только письмо моей мамы с тщательно подобранными словами текста, предназначенное для меня, избегающее выходить за рамки семейных новостей и без «местного колорита», но и еще одно ее письмо, в котором мама в недвусмысленных выражениях описала свое отношение к Гитлеру и его деяниям. Место происхождения второго письма было никак не завуалировано. Это был один единственный раз, когда полученное мною письмо не вскрывалось немецкой цензурой.

После вступления в войну США этим путем новости уже не могли ко мне приходить. И мама попросила Грету Стендаль, шведскую женщину-квакера из Стокгольма, передать мне сообщение, что «Карла» можно будет услышать в такой-то день и такое-то время. Я истолковала это, как Карл Хит, и так как у нас еще было радио, включив его на волну Би-би-си, я услышала такой знакомый голос Карла Хита и испытала душевный трепет.

Итак, после Перл-Харбора, с начала 1942 года, Грета Стендаль взяла на себя этот труд точно переводить содержание маминых писем на шведский язык и посылать их мне. Мои, написанные по-норвежски, она переписывала по-английски и посылала маме. Пересылать письма в оригинале на английском языке было слишком опасно. Я отлично помню получение новостей из «Skogbekk» – Вудбрука.

Мы готовились к еще одному Рождеству, второму за время оккупации. Еды было меньше, но были накоплены консервные банки, которые можно было использовать как дополнение к нашим запасам. Дидерих уже смог вернуться с севера, и теплота семейного праздника была бы долгожданным облегчением. В канун Рождества – Сочельник (Julaften, Юлафтен – норв.) – день самый важный в норвежском святочном праздновании, мы рады были увидеть с нами Оле Олдена. Он был выпущен из Грини перед праздниками, слишком поздно, чтобы успеть на поезд домой в Ставангер. Мы взяли его с собой на Мельтзешгота, 1, на вечеринку в семье Хеллисен.

Я как раз получила телеграмму от Греты Стендаль из Стокгольма. В ней было приветствие от Розы, под этим именем всегда подразумевалась моя мама, и ссылка – Иоанн 21:5. Это, к моему удивлению, была не обычная фраза, поднимающая настроение, а ничто иное (мы внимательно перепроверили) как слова: «Иисус говорит им: дети! Есть ли у вас какая пища? Они отвечали ему: нет».

Именно Оле Олден первым понял заложенную здесь мысль – конечно же, она задает тот же самый вопрос: «Есть ли у вас какая пища?» Очень естественный вопрос от обеспокоенных родителей. Мы придумали, как ответить. У меня сохранился текст телеграммы, отправленной моей маме в Кембридж: «Матфей 15:34-37, ответ Иоанн 21:5. Миртл рассказывает о веселом Рождестве с Олденом теперь свободным, твое Рождество пришло. Стендаль». Это было довольно точное описание наших условий:

«Говорит им Иисус: сколько у вас хлебов? Они же сказали семь и немного рыбок».

Но в слишком многих домах за столом пустовали места. Страх и тревогу было невозможно забыть. Так же и мы не знали, что наступающий 1942 год будет самым трудным годом из всех.

Как раз в это время я получила потрясающее сообщение от Эрлинга Кьокстада: Ганс Альбрехт, квакер из Гамбурга, секретарь Германского Годового собрания Общества Друзей, находится в Осло. Не хотела бы я встретиться с ним у памятника Ибсену около Национального театра? В голове роились вопросы. Каким образом, будучи у всех на виду, он смог приехать? Мы хорошо знали друг друга, я очень хотела увидеть его и сделала вывод, что он здесь как штатский. Перед тем, как отправиться  туда, мы с Сигрид обсудили ситуацию. Нам с Гансом будет нелегко общаться на публике – сейчас середина зимы, так что мы не сможем найти тихого укромного места вне помещения. Но Ганс был немцем и незнаком с Сигрид и ее семьей. В силу моего доверия к нему и уверенности Лундов во мне, мы договорились, что я смогу привести его к нам домой на Тюенен Алле, если сочту это целесообразным.

Я вышла из метро, перешла через Стотинсгота и пошла вперед по тротуару, все мои чувства были настороже. Улицы были полны народу – норвежцы, идущие по своим обычным делам и немцы в военной форме. Вот и он! Как договаривались, ходит перед памятниками Ибсену и Бьернсону. Крупный мужчина в темном пальто и шляпе, норвежцы таких не носят. Ганс Альбрехт здесь, в этом нет сомнений, он также без ошибки штатский немец; конечно же, все должны были заметить его. Мы увидели друг друга одновременно, вся осторожность была забыта, мы бросились друг к другу и обнялись, разговаривая на смеси немецкого с английским, любой из этих языков мог заставить проходящих людей обернуться и задаться вопросом, кто бы это могли быть. Я быстро уняла свои чувства и порекомендовала ему хранить молчание или, по крайней мере, говорить только по-английски. Я затолкала его в метро, мы вышли на станции Виндерен и завернули в уединение Тюенен Алле, только тут мы осмелились заговорить.

А вот дома, в безопасности, нам было много о чем поговорить. Он уже вышел на пенсию, но из-за войны его вернули (он должен был заняться разработкой и строительством кораблей). Однако его работа была связана с морскими судами не военного предназначения. В Норвегии он был для инспектирования строительства некоторых экспериментальных работ, проводимых в одном сравнительно небольшом порту. Ему было приказано не встречаться с лицами, находящимися в оппозиции к правительству Квислинга, и, конечно же, с британскими подданными. Именно поэтому он связался сначала с Эрлингом.

Он всегда был противником нацизма и лидером среди квакеров в их противостоянии национал-социализму в Германии. Он чрезвычайно интересовался ситуацией в Норвегии. Открытое сопротивление стало для него новостью, а рассказ о событиях, недавно пережитых нами, доставил ему огромное удовольствие. Позднее, побывав на верфях, он не без одобрения отметил, что работы там идут медленно, а неудачи, происходящие, казалось бы, сами собой, случаются постоянно! В городе он заметил преобладание красного цвета в одежде людей. Мы с удовольствием рассказали ему, что недавно, в прошедшие выходные, на всех дорогах вокруг Осло были проверки. Полиции был отдан приказ снимать все предметы одежды красного цвета с людей, которые пешком или на лыжах направлялись на воскресенье в леса Нордмарки. И он был прав – с того воскресенья произошло заметное увеличение красного.

Так как в Осло он был не более двух дней, мы пригласили его приехать опять, пообещав тогда пригласить в гости и Эрлинга.

Во время обеда, около половины пятого (что нормально для Норвегии), раздался стук в дверь. Дидериху пришлось объяснить нам, кто пришел, и быстро увести гостя в соседнюю комнату. Это был один из инженеров фирмы, который, как бывший офицер норвежской армии, был вынужден сделать выбор: или, как приказано, доложить о себе немецким властям, что влекло за собой отправку военнопленным в Германию, или другой единственно возможный путь – бежать в Швецию. Он выбрал второй вариант и пришел попрощаться с Дидерихом перед тем, как уйти за границу. Мы велели Гансу хранить молчание. Интересно, что бы подумал инженер Тоневол, если бы узнал, что рядом за стеной сидит немец.

Мы с Сигрид отправились в Лавли на выходные, суббота пришлась на 14 февраля. Под конец короткого зимнего дня мы увидели парнишку со станции, идущего к нашему дому – должно быть это опять какое-то срочное сообщение. Это была телеграмма от Греты Стендаль из Швеции. В четверг 12 числа в Кембридже умер мой отец. Я не знала, что он болел. Он умер от пневмонии, для меня это было совершенно неожиданно. Англия отсюда показалась, действительно, очень далекой.

25 сентября 1940 года Квислинг стал лидером единственной политической партии и сформировал свое нацистское правительство. Ему было обещано Гитлером, что он станет независимым главой государства. Нам мало что известно о том давлении и маневрах, которые происходили за сценой – только то, что «историческое событие» планировалось на конец января, но было отложено до 1 февраля. На это мероприятие в Осло были вызваны сторонники Н.С. и приглашена пресса для освещения предстоящей церемонии в Рыцарском зале крепости Акерсхус. На что бы ни надеялся Квислинг, но повысили его только до президент-министра, – такой должности не было в норвежской конституции, и, как без сомнения предполагалось, она не давала ему независимости от германского контроля, чего ему так хотелось. Тербовен воспользовался возможностью активировать нападки на епископа Берграва. Квислинга, как и его последователей, это устраивало меньше. Большинство норвежцев «праздновало», оставив улицы пустынными – одинокие прохожие и грохочущие проходящие мимо пустые трамваи – этим они сказали: нас там не было, чтоб не видеть этого.

Но в Тронхейме дела обстояли если не счастливее, то ярче. Настоятель собора Фьельбу уже был информирован о том, что одновременно с церемонией в крепости Акерсхус тем же воскресеньем в 11 утра пронацистский священник Блессинг-Дале будет проводить службу в кафедральном соборе, а это было время обычной службы, которую следовало проводить настоятелю. Он объявил, что так как ему препятствуют в проведении службы в 11 утра, он проведет ее в 2 часа дня. Блессинг-Дале запланировал торжественное событие со своим скромным приходом, транспарантами Н.С. И с крестом Св. Олафа, убранными пока за алтарь. Но люди подошли к кафедральному собору задолго до 2 часов. Настоятель Фьельбу предусмотрительно уже был в здании, и значительная часть паствы собралась прежде, чем подоспела полиция и закрыла двери – несколько раньше, чем должна была начаться служба. К двум часам снаружи было примерно две тысячи человек. Они стояли спокойно, молча и организованно, а потом все разом запели гимн Лютера «Наш Бог еще наш надежный оплот», и национальный гимн Норвегии. Внутри настоятель проповедовал, используя текст из Евангелия от Матфея: «Тогда Петр, отвечая, сказал Ему: вот, мы оставили все и последовали за Тобою; что же будет нам?» Толпа, не смотря на морозный зимний день, разошлась только тогда, когда закончилась служба. Новость о том, что произошло в Тронхейме, пришла ко всем нам незамедлительно.

Что касается Квислинга, он и его «министры» были теперь правительственным органом и въехали в королевский дворец, который был превращен в административное здание для различных министерств. (Однажды я навестила там свою знакомую, в прошлом выпускницу Вудбрука. Ее офис располагался в королевских детских комнатах. Войти в здание мне не составило труда, и я спокойно побродила по коридорам нижних этажей.) Насколько некомпетентным было это «правительство», должно было показать время.

Возможно, будет лучше придерживаться последовательности событий, которые произошли после 1 февраля, изменения статуса Квислинга и посягательство на независимость церкви, поскольку между этими событиями была прямая связь.

Оба события произошли одновременно с новыми проблемами, вставшими перед учителями и всеми, кто был связан с образованием и с будущим молодежи страны. Но к этому мы должны будем вернуться позднее. Даже будучи в апогее своих собственных проблем, епископы нашли время и выпустили предостережение «министру» церкви и образования Сканке и министру спорта и труда Акселю Стану относительно прав родителей решать вопросы воспитания своих детей. Письмо было послано 14 февраля.

Как и следовало ожидать, настоятель Фьельбу был вызван на допрос и уволен. А за день до того, как ему надлежало освободить дом, прибыла нацистская семья, чтобы его занять. В итоге он был вынужден поселиться в труднодоступном месте на побережье к северу от Тронхейма. Дидерих смог навестить его, и не один раз. Так мы поддерживали связь с этим прекрасным человеком.

Епископы были обеспокоены взаимоотношениями церкви и государства в целом. Ознакомившись с подробным отчетом о событиях, произошедших в Тронхейме 23-24 февраля, они собрались в Осло и решили, что простого протеста не достаточно, и что пришло время, когда они сами лично должны разорвать административную взаимосвязь с государством, которое практикует насилие против церкви. В своем длинном заявлении, в которое были включены и их заявления об отставке, они написали: «Как когда-то для Лютера, так и для нас, настал момент, когда мы должны, сохраняя верность нашим убеждениям, отстаивать справедливость Церкви против несправедливости государства». Их решение получило непосредственную поддержку не только духовенства, но также университетской профессуры и государственных служащих.

Массовый уход в отставку епископов привел квислинговские власти в немалое замешательство. Информация просачивалась постепенно, но священнослужители смогли донести свою боль, ведь о ситуации стало известно через подпольную прессу и от тех, кто тайно слушал новости из Лондона.

Епископ Берграв решил прочесть проповедь на Страстную Пятницу в церкви Христа Спасителя в центре Осло. Это быстро стало известно, и собралась огромная толпа прихожан, намного больше, чем могла вместить церковь. Так что вокруг здания были толпы народу. Тем временем департамент по делам церкви запретил Берграву читать проповедь, но люди остались и начали вместе петь гимны. Генрик Хеллисен был там и описал, как вышли люди Хида и попытались оттеснить толпу прочь. Их усилия едва ли можно было назвать профессиональными. Было видно, как даже немцы улыбались, наблюдая за такими методами. Со стороны Хида стали прибегать к некоторым насильственным действиям, но толпа не расходилась, пока люди не спели «Да, мы любим». После этого они медленно двинулись стали расходиться.

Берграв был слишком деятелен, чтобы долго оставаться на свободе. Мы совсем не удивились, хотя опечалились, когда 9 апреля услышали, что он арестован и отправлен в тюрьму Бретвет. 15 апреля его выпустили, но всего лишь для того, чтобы поместить под домашний арест в его собственном маленьком коттедже для уикендов около Осло, в Аскере. Его сыну разрешили в течение нескольких месяцев быть вместе с ним. Такое же разрешение получила и его домашняя работница, однако он отослал ее сам, когда она понадобилась своей семье. Кроме этого времени, почти до самого конца оккупации он был один, даже его жене не позволяли его посещать. У него была полицейская охрана – примерно дюжина вооруженных людей. И в этих условиях он нашел возможность влиять на них. Мы это поняли, так как постепенно, месяц за месяцем, они, будучи под его воздействием, изменялись. По крайней мере, бывали случаи, когда мы слышали, что Берграв был в городе у зубного врача, и вряд ли могло быть чистой случайностью, что один из его друзей в тот же момент находился в приемной этого врача и мог поговорить с ним. Примерно год спустя я собственноручно разбирала печатный материал, пришедший контрабандой через шведскую границу. Что-то из него мы откладывали, чтобы переправить в Аскер. Утро среды было тем временем, когда в бидоне, доставленным к домику епископа, он мог найти что-то вместо молока. Как и норвежский король в Лондоне, «господин Беграв» (так стали обращаться к нему в правительстве Квислинга) сам по себе был символом свободной души норвежской церкви.

5 апреля было Пасхальное воскресенье. Священнослужители не удовольствовались простой поддержкой акции епископов, они тоже были готовы порвать связи с государством. Была написана декларация. Она побывала в руках каждого приходского священника по всей стране, прочитана во время утренней службы за малым исключением, а затем подписана священниками и отослана «министру» по делам церкви. В ней был прописан их отказ подчиняться руководящим директивам в толковании Слова Божьего и действовать под принуждением со стороны государства. Они вновь подтвердили обязанность церкви вместе со школой и семьей направлять молодежь в христианскую веру и оспаривали заявление самого «министра», что государство «будет наивысшей властью и будет обладать наибольшими правами в отношении каждого гражданина». Духовенство Норвежской лютеранской церкви имело и имеет очень тесную взаимосвязь с государством. Назначения священников производятся министром по делам церкви, они получают заработную плату точно так же, как государственные служащие, и выполняют некоторые функции для гражданских властей. Именно от этих функций, а не от духовной заботы о пастве, они и отказывались.

Ответ от «министра» был стремительным – ультиматум: если они не отзовут свой отказ к 11 апреля, то будут формально уволены. Из приблизительно 860 священнослужителей 800 не отреагировало на ультиматум, прекрасно сознавая, что их первоначальный отказ может повлечь за собой не только потерю заработка. Увольнение могло также означать, что они будут выкинуты из своих домов, и даже возникнут препятствия в продолжении их служения пастве. На этот раз смещены были очень немногие – может быть, человек 40. Некоторые были арестованы. Другие продолжали крестить, готовить к конфирмации, церковно благословлять вступающих в брак, в то время как отказ был юридически зарегистрирован. Для проведения регулярных церковных служб пришли многие из тех, кто не был обучен в семинарии. Духовенству, как никогда ранее, была оказана поддержка местных общин.

Церковь оказалась лишенной епископов, а у Квислинга не было полномочий осуществлять рукоположение ни в епископы, ни в священники. Получив должность президент-министра, он заявил, что берет на себя роль и короля, и правительства, и парламента, а так как король был верховным епископом и главой церкви, он возлагает на себя и этот титул. 7 апреля Квислинг провозгласил новый «закон», по которому люди, не получившие ни обычного теологического образования, ни подготовки, могли быть назначены священнослужителями. Он также «назначил» семь новых епископов, хотя те на тот момент оставались в своих собственных церковных приходах. Без слов ясно, что все они были приверженцами нацистского режима. Чтобы придать некоторое внешнее подобие церковной законности, Квислинг назначил одного из своих сторонников из священнослужителей, пастора Люте, «действующим деканом и епископом Тронхейма», а затем дал ему указание устроить посвящение еще двух назначенцев в епископы. Церемония проходила в кафедральной Церкви Христа Спасителя, расположенной в торговом центре Осло. Она принесла нам большое удовлетворение. Помимо своей вопиющей незаконности, она едва ли была успешной. Перед подготовкой церкви пришлось осуществить лихорадочные поиски ключа. Была призвана полиция и, в конце концов, ключ был обнаружен в доме одного из церковных смотрителей, который до этого отрицал, что знает хоть что-либо о нем. В последний момент выяснилось, что у органиста не было ни малейшего намерения присутствовать, не появился и хор. Был поспешно найден органист из Н.С., а на местах для певчих размещен партийный хор Н.С. Других присутствующих, кроме священнослужителей от Н.С. и мирян от него же, не было. Согласно всем отчетам Квислинг со своими прислужниками и вместе с четырьмя другими назначенными, но не рукоположенными «епископами», помогавшими пастору Люте, составляли собой почти всю ту компанию, которая присутствовала при «освящении» Ларса Фройланда 28 июня 1942 года.

В самый разгар событий, последовавших после 1 февраля, мы оказались вовлечены в новое дело. Касалось оно молодежи, и было известно и тогда, и потом, как «Foreldreaksjonen» (выступление родителей, – норв.). До нас доходили новости, причем примерно одни и те же из разных источников (очень много йосингов было все еще занято в различных департаментах правительства), что, видимо, будет создана молодежная организация на обязательной основе. Две сестры, Хельга и Аста Стене, обе учительницы, были нам хорошо знакомы. В один из дней начала февраля они пришли к нам на Тюенен Алле поделится своей глубокой обеспокоенностью в связи с нависшей угрозой. В тот же день в нашей гостиной мы с Сигрид и сестрами Стене разработали план действий. Следует отметить, что мы обращались за советом и к другим лицам. Среди них был Фердинанд Шиелдеруп. Он написал об этом в своих мемуарах. Было решено составить и размножить черновик письма с призывом ко всем родителям написать, с указанием полного имени и адреса, и послать в министерство образования заявление, что они не хотят, чтобы их детей вовлекали в любые нацистские молодежные организации. Чтобы избежать репрессий против отдельных лиц и не позволить властям узнать о готовящейся акции прежде, чем ее кумулятивный эффект будет продемонстрирован, была указана дата, когда всем письмам, с максимальной по возможности точностью, следовало прийти в правительственную контору в Осло. Поскольку Норвегия с севера на юг растянулась более чем на 1000 миль, связь была не особенно быстрой и в самые лучшие времена, а теперь, когда нельзя было распространить эту информацию через обычную почту, мы положили на это три недели и назначили самую близкую дату из возможных – 10 марта. Сестры Стене действовали стремительно – был составлен черновик письма, объяснявшего, что обязательное нацистское воспитание будет оскорблением совести здравомыслящих родителей, и размножены его копии. Мальчики из школы Риис, у которых был свой аппарат для распространения подпольных новостей, изготовили несколько первых копий. Их отправили в путь. Проходя из рук в руки, они достигали районов, далеких от Осло. Там письма размножали и распространяли уже по району. Дело было запущено, оставалось только ждать. Уже за день до установленного срока мы могли надеяться на существенный результат, обнаружив, что почтовые ящики в Осло наполнены больше обычного. А в установленный день почтовые отделения были в замешательстве от того, какое количество писем отправлено по одному и тому же адресу. Мешки с письмами были доставлены в министерство образования. Там, как сообщалось, пришлось привлечь дополнительный персонал для разборки почты. В конечном счете, дело дошло до 19 человек. Ответная реакция людей превзошла все наши самые смелые ожидания. Говорили, что власти получили около 150 000 подписанных протестных писем. Благодаря этому успеху к акции примкнули и другие родственники, и поток писем некоторое время поддерживался. В данном конкретном случае цель была достигнута безболезненно – никаких слухов о введении обязательной молодежной организации больше не приходило.

В это время значительно обострилась борьба на фронте учительского противостояния. Тогда мы даже не могли себе представить, каким будет конец этой борьбы, но было ясно, что выиграть ее можно только ценой больших усилий, страданий и длящихся не один месяц конфликтов. Возможно, эта эпопея ненасильственного сопротивления в Норвегии получила наиболее широкую известность. Мы следили за ней и опосредованно принимали в ней некоторое участие. К тому же она затронула огромное большинство норвежских семей – практически каждую, имевшую детей школьного возраста, и никто кроме, разве что, самых безразличных, не остался равнодушным.

5 февраля на фоне Тронхеймского инцидента и конфликта с церковью было анонсировано образование Учительской ассоциации «Samband». Вводилась обязательная для всех учителей организация под эгидой Н.С. Ее лидером должен был стать Орьвар Сетерь – бывший начальник штаба Хид. Учителя к этому уже были подготовлены морально: ведь на их глазах в 30-е годы учителя Германии, как бы они того ни желали, шаг за шагом все теснее сотрудничали с нацистами. Нельзя было сделать даже самый первый шаг в этом направлении. Ответ учителей был незамедлительным. Распространилась молва, и объединенное движение вылилось потоком писем в министерство образования. Произошло это еще до родительской акции, которая была несколько позже. Все написали одно и то же – они отказываются принять это обязательное членство. Около 12000 из 14000 норвежских учителей отреагировали именно так. Это было примерно в тоже время, когда Квислинг лично совершил визиты в ряд школ, напрямую обращаясь к учителям. От подруги, работавшей в школе Стабекк, я слышала историю, которая порадовала многих из нас. Квислинг со всей страстью призывал учителей вступать в «Samband», закончив фразой: «потому что вы портите все наши планы». Эта фраза вызвала большое удовлетворение у сотрудников, которые утвердились в своем мнении, что поступают правильно.

Увидев, что поставленных целей достичь не удается, квислинговское правительство перешло к угрозам. Учителей опять завалили листовками, но теперь с ультиматумом – отозвать заявление об отставке из «Samband» до 1 марта. В ином случае они будут считаться ушедшими в отставку из профессии с потерей не просто зарплаты, но и права на пенсию (или пособие). И более того, многие учителя-мужчины будут арестованы и сосланы на север Норвегии. Приоткрывая собственные страхи и комплексы, министр разослал постановление о том, что школы будут закрыты в течение времени, оставшегося до срока – это примерно месяц. Причиной была названа нехватка топлива, но обмануть никого не удалось – весна с ее более теплой погодой была не за горами. Власти опасались допустить ежедневные встречи педагогов с детьми. Они всячески стремились помешать такому общению. Кооперируясь с родителями, учителя, только и хотевшие выказать желание продолжить свою профессиональную деятельность, посещали группы детей, которые собирались в частных домах. Некоторые из них были арестованы за участие в «незаконном преподавании».

К 1 марта лишь горстка учителей забрала заявления. Другие, воодушевленные значимостью события, присоединились к подавляющему большинству своих коллег. Невозможно в нескольких словах передать всю ту мощную поддержку, которую, как и следовало ожидать, учителя получили со стороны родителей. Но их также поддержали сотрудники университета. В это время люди всех сфер деятельности и разного общественного положения собирали средства, чтобы поддержать учителей, которых лишат зарплаты. Орьвар Сетерь объявил о продлении срока до 15 марта, мотивируя это тем, что имеет место «некоторое непонимание», но возобновил угрозы ареста. И чтобы придать вес угрозам, действительно было арестовано несколько учителей из Осло и Тронхейма. Их отправили на тяжелые физические работы. Но в результате учительский фронт укрепился. Правительство от запугивания перешло к массовым арестам. В ночь на 20 марта примерно 1000 учителей-мужчин были задержаны и отправлены в германские тюрьмы и концлагеря. Было очевидно, что между Квислингом и германскими властями существует тесное сотрудничество, но насколько развитие событий объясняется давлением немцев на Квислинга было материалом для спекуляций. Во всяком случае, отныне вся полнота власти явно была в руках немцев. Всего было арестовано 1300 человек, что составляло 10% от всех учителей-мужчин. Совсем немногие отказались от своей позиции, некоторые были отпущены немцами по причине преклонного возраста и здоровья. К концу месяца 680 человек было собрано в Йоштадмоэне около Лиллехаммера. Погода была холодная и ветреная. Их в течение долгих часов держали запертыми на платформах для перевозки скота, а потом они подверглись еще более жесткому физическому воздействию. 12 апреля 150 пожилых мужчин были отосланы обратно в Грини, а чуть более 500 человек отправились пешком на станцию, начав путь, который должен был привести их на север Норвегии. Аресты учителей вызвали огромный переполох среди населения. И теперь, по мере того как распространялась новость, что их ведут, люди выходили на улицы, чтобы попытаться пообщаться с ними, передать еду и сигареты, или, по крайней мере, просто своим присутствием выразить свое глубокое беспокойство по поводу судьбы учителей.

Под надзором германских эсэсовцев мужчин посадили в неотапливаемые платформы для перевозки скота, где в течение 16 часов пути они были вынуждены ехать стоя, без еды. В Тронхейме 500 мужчин были буквально втиснуты в отсеки трюма и коридоры под палубой старого берегового парохода «Шастад», нормальная вместимость которого составляла 250 человек. 100 немецких охранников заняли каюты. Туалетных мест было совершенно недостаточно, не хватало света и свежего воздуха; снабжение пищей и питьевой водой было на минимальном уровне. Судно двинулось в неизвестном направлении. По дороге на север в некоторых местах оно причаливало, и от тех, кто повидал условия на судне, в том числе от доктора Риана, который был членом Н.С., шли отчаянные и срочные телеграммы властям – как Квислингу, так и Тербовену – с просьбой облегчить их участь. Но и тот, и другой отклоняли все просьбы. Даже Красному Кресту не дозволялось передавать им хоть какую-нибудь пищу. Путешествие длилось с 14 по 28 апреля, завершающая часть – переход по бушующему морю вокруг мыса Нордкап, конец – в Киркенесе. Они были так далеко от всего мира, как только это возможно. Они были скрыты из общего поля зрения, но сохранились в сердцах норвежского народа.

Доходили сведения, что в концентрационном лагере учителя находятся вместе с русскими военнопленными и некоторыми другими норвежцами. Все они используются на очень тяжелых и опасных работах – разгрузке судов с боеприпасами. Их физическое состояние крайне слабое, питание и одежда ужасны, с ними грубо и жестоко обращается немецкая охрана. Русские, это следует знать, были в еще худших условиях, но, тем не менее, обучали неопытных норвежцев, как можно исхитриться и устроиться наилучшим образом. Один из учителей умер по дороге, а несколько было снято с корабля в тяжелом физическом и психическом состоянии; но никто не сдался.

Тем временем в Норвегию пришла весна, так отличающаяся от английской, со свойственными ей приметами пробуждающейся жизни. Улицы городов могли быть неприбранными, с последними остатками еще не растаявшего снега. Трава на газонах была жухло коричневой, клумбы роз еще были покрыты еловым лапником, положенным осенью, чтобы предохранить побеги от сильных морозов. Но на несколько сот метров выше в лесах Нордмарки к северу от города и еще дальше в горах было достаточно снега для лыжных прогулок, а солнца, и длительности светлых дней хватало, чтобы наслаждаться этим. Все, кто мог, подались прочь из города, невзирая на сложности с транспортом. Мы тоже планировали провести пару недель в Валдресе. От фермы Хусакер, которая содержится как гостевой дом в западной долине Слидре, мы намеревались подняться через лес на открытое пространство высокогорного плато. Там находится небольшой гостевой дом, принадлежащий ферме. Подобно многим норвежским фермерам ее хозяевам принадлежало право на выпас в горах выше полосы леса. Здесь было пастбище, а огороженный луг вокруг гостевого дома, наверное, косили, и собранное сено к зиме отправляли в долину. Этот гостевой дом назывался Гренсен. Им пользовались более энергичные гости, которые могли совершить восхождение к нему и летом, и зимой.

Наша команда включала Бернти и его двоюродного брата того же возраста, Пелле Хеллисена; кроме них было еще несколько других гостей. Погода была по-настоящему пасхальной. Неистовое весеннее солнце отражалось от снега, который если и подтаивал днем, ночью из-за мороза покрывался твердой, ледяной коркой, столь любимой опытными, быстрыми лыжниками, но внушающую ужас неопытным. Я и была неопытной, зато стала специалистом по выполнению падений, вставаний и повторных попыток. Виды были великолепные: горы и долины, переходы от света к тени и наоборот. Некоторые горы я уже видела, но на расстоянии, оставаясь далеко внизу в долине Валдрес; теперь они поднимались прямо перед нами. Слышно было, как капает вода и журчат ручьи, некоторые из них были даже невидимые, истоком их пути вниз к реке в долине служил тающий снег. И разве имело хоть какое-то значение, что на завтрак была только перловая каша и обезжиренное молоко для нашего так называемого «кофе», приготовленного из жаренных пшеничных зерен и высушенного гороха? Здесь был мир и красота, и на какой-то момент обретение безопасности, если не считать того, что мысли о судьбе наших друзей и многих других людей никогда нас не покидали.

Мы планировали вернуться домой по другому маршруту – спуститься в Гриндахейм, этот отель расположен более высоко, чем Хусакер, над западной долиной Слидре. Даже на лыжах путь вниз до отеля занимал 6 или 7 часов. Я никогда прежде так далеко не ходила на лыжах, но выбора не было! Когда мы подошли к отелю, первым нашим желанием было, хотя и не без трепета, узнать новости. Отставка духовных лиц вступала в силу, и жена местного священника в Хусакере была в необычайном волнении от мысли, что им может быть придется покинуть пасторский дом.

Оба мальчика должны были возвращаться обратно в школу, но никто толком не знал, как будут обстоять дела с работой школ после того, как окончится срок их прежнего закрытия. Тем временем в Осло немцы реквизировали все школьные здания, кроме одного; так что этот учеба в некоторых школах и не начиналась, хотя некоторые группы опять собирались с учителями в частных домах. Там, где это было возможно, в день открытия, 9 апреля, ученики и учителя собрались. День начался с прочтения учителями в классах декларации. Она заканчивалась словами:

«Я никогда не попрошу тебя сделать то, что я полагаю вредным. Также я не буду учить тебя ничему, что, с моей точки зрения, не соответствует правде. Как и до сих пор, пусть моя совесть ведет меня, и я верю, что буду в согласии с огромным большинством людей, которые поручили мне выполнять мои педагогические обязанности».

Надо было многое сделать в саду дома на Тюенен Алле. В нем росло много деревьев, но мы вскопали и центральную лужайку – нам нужно было опять посадить все овощи, какие только можно. Семена были в дефиците, но Сигне Фредхолм, знакомая квакер из Швеции, прислала нам их из Стокгольма. Яйца стало невозможно достать, поэтому мы завели несколько кур в сарае за гаражом. Остается загадкой, как им только удалось притерпеться к диете из картофельной кожуры и очисток от овощей с минимальным добавлением перемола из остатков селедки. Хотя некоторым из них это не удалось, и они тихо скончались.

Мы вернулись 28 апреля, а на следующий день рано утром, двоюродный брат Бернти и несколько его школьных товарищей из школы Хегдхауген, в том числе Оле, закадычный друг Бернти, были арестованы. Это уже всех нас касалось очень близко. Как обычно, никаких известий, что выдвинуты хоть какие-то обвинения, но, тем не менее, их посадили в тюрьму Окебергваэн, и Хеллисены прилагают ставшие уже привычными усилия, чтобы передать посылку и, если возможно, добиться свидания.

Помочь мы не могли, но были очень обеспокоены, хотя Бернти прекратил на время заниматься распространением дубликатов новостей. Была ли связь между мальчиками школ Хегдхауген и Риис, и куда направится полиция после этого?

Спустя ровно месяц, в ночь с 28 на 29 мая, в 2.10 зазвонил наш дверной колокольчик. Снаружи стояла машина, и сомневаться в том, кто это был, не было никаких оснований. Я спала внизу и затаилась; мое присутствие только усугубило бы ситуацию. Мужские голоса и топот тяжелых ботинок по лестнице, движение наверху в комнате, где спал Бернти. Некоторое время спустя ко мне вошла Сигрид – да, полиция пришла за Бернти. Он одевается, ему позволили взять с собою немного еды. Меня попросили сходить в подвал, чтобы принести оттуда немного меда, и бросить некоторые бумаги, в печь системы отопления.

Я спрятала бумаги под домашний халат и из кухни взяла ложку с блюдцем; в холле никого не было. В подвале я открыла дверцу топки, и, в совершенно нервном состоянии, бросила в огонь не только бумаги, но и блюдце. Оно ударилось о металл, как мне показалось с оглушительным грохотом, который гулко отозвался в трубах… и ничего не произошло. Сигрид сделала сэндвичи, я вернулась в постель и притаилась, пока топот ног и хлопок передней двери не дали мне понять, что горизонт чист. Машина отъехала; Сигрид, Дидерих и я сделали по согревающему напитку, говорить практически было не о чем – Бернти был довольно спокоен, для нас это не было неожиданностью; они обыскали только его комнату. Два с половиной месяца осталось до того, как ему исполнится восемнадцать лет.

За завтраком мы ничего не сказали, но Эрик был взволнован и никак не мог начать есть. «Где Бернти?» – спросил он. «Он пошел вниз в город», – сказала Сигрид. «Но где он?» – упорствовал Эрик. Ему ответили: «Он пошел в большой дом». После некоторой паузы Эрик вскочил на ноги. «Но я должен пойти и спасти его», – сказал он, направляясь к двери.

Насколько чуткими могут быть эти маленькие индивидуумы с ограниченными возможностями – самому Эрику не было еще одиннадцати. Что-то подобное я заметила как-то днем, когда мы были одни и зазвонил телефон. Оставив его, я подошла к телефону. Когда я вернулась, Эрик спросил, как обычно он делал: «Кто это был?» «Мими Сведруп Дунден», – ответила я. «И что она сказала?». «Она сказала, что только что вышла из тюрьмы», – ответила я в совершенно прозаичной манере. Эрик в ответ: «Какая прелесть!» В это время он подошел ко мне и радостно обнял за шею.

Скоро зазвонил телефон, и мы узнали, что нескольких других мальчиков – друзей Бернти по школе Риис арестовали этой ночью. В тот момент все наши мысли были только об этом.

Наконец я приняла решение, что должна делать записи (пусть краткие) каждодневных событий. Пройдут месяцы, а может быть и годы, пока придет конец этому кошмару. Так много произойдет вокруг нас, и будет невозможно запомнить не просто сами события, а их взаимосвязь друг с другом и те разнообразные чувства и эмоции, которые в связи с ними возникали. Итак, сегодня 13 июня. Бернти еще до сих пор в Окебергваэне. Я начинаю и сейчас решаю, с какой последовательностью и постоянством, по крайней мере, некоторые короткие записи буду добавлять – каждый день, лист за листом – и отправлять в сарай под защиту наших многострадальных кур.

Дневник

С 13 июня до конца сентября 1942 года

Я начала этот дневник в то время, когда в нашей жизни произошло явное изменение акцентов; что и стало, несомненно, причиной, побудившей меня записывать ежедневные события. После ареста Бернти Лунда и нескольких его друзей, последовавшего за арестом его двоюродного брата Пелле Хеллисена и закадычного друга Бернти Оле Бонневи, Лунды стали одной из тех семьей, которые прошли через все волнения, тревоги и крушение надежд, когда твой родной человек заключен в тюрьму.

Мы также были озабочены судьбой группы чешских беженцев – Норы Лустиг и ее двоих сыновей, доктора Лео (Шуа) Айтингера и Роберта Вайнштейна. С тех пор, как мы посетили их в июле 1940 года, они тихо проживали на острове близ Молде, но летом 1942 года были арестованы. Сначала их поместили в Олесунн, а затем перевели в Тронхейм.

Вне семейного круга на текущий момент не было каких-то новых насущных проблем, поставленных на карту, но священнослужители испытывали значительные трудности после отставки духовенства на Пасху. Они подвергались гонениям. Их будущее было совершенно неопределенным. Арестованные учителя достигли Северной Норвегии, и в дневнике рассказывается об условиях их транспортировки и обустройства в трудовом лагере. К июню позакрывали школы, во всяком случае, на школьные каникулы. Арестованные учителя стали возвращаться с севера в августе и сентябре.

В августе 1941 года запретили иметь в пользовании радиоприемники, но новости подпольно продолжали распространяться, в основном благодаря припрятанным радиоприемникам, принимающим Би-би-си. В дневнике примечания к «новостям» говорят о новостях из подпольной прессы. Под газетами подразумеваются ежедневные газеты, контролируемые нацистами.

Трудности со всевозможными товарами очень существенно влияли на повседневную жизнь, а проблема с едой всегда была на первом месте. Физическая зависимость нашего здоровья от еды понуждала нас делать какие только можно запасы в ожидании еще более жестких условий приближающейся зимы.

В качестве постоянного фона было положение на фронтах, особенно на Сталинградском фронте. Мы прекрасно осознавали его значимость для нас и для исхода войны. В сентябре было осуществлено британское диверсионное нападение на электростанцию в Грамфьорде у Буде и налет бомбардировщиков на Осло, повлекший за собой некоторые разрушения в городе. Он пришелся как раз на годовщину прихода к власти Квислинга (25 сентября 1940 г.).

Настало время действительно страшных событий, которые поглотили все наши физические и эмоциональные силы – то, чего мы боялись и о чем не смели даже помыслить, – в октябре и ноябре произошли массовые аресты людей еврейского происхождения.

13 июня суббота

Я действительно начну писать дневник, по крайней мере, некоторые из каждодневных событий смогу зафиксировать на бумаге, чтобы впоследствии освежить их в памяти.

День начинается неинтересно с утренних попыток отличить маленькие ростки пастернака от сорняков – «крестьянское» занятие – проблема производства продовольствия со всей остротой стоит перед нами. Никто не знает, какая ситуация может быть зимой, и эти маленькие растения представляют собой пищу, альтернатива – голод.

14 июня воскресенье

Весь день дома. Фру Стенсруд забила десять из двенадцати наших кур. Мы не в состоянии достать картофеля, чтобы прокормить так много кур.

Вечером сестра Сигрид, Августа (для семьи она всегда «Гуллемор»), привела своего друга ректора Кристенсена, директора школы Валлер. Его жена была из тех учителей школы Стабекк, которые были арестованы после посещения этой школы Квислингом, и по его приказанию. Она еще находится в тюрьме Окебергваэн.

15 июня понедельник

Поход за покупками – в результате у меня теперь достаточно шерсти на джемпер. На это ушло целиком мой запас вещевых талонов за 6 месяцев до августа. В магазинах совсем нет тканей, так что выбирать не приходится. Я также купила килограмм сыра – норма на нас четверых на неопределенное время.

Сигрид ходила в главное управление полиции на Генрик Ибсенсгота, 7 и пришла оттуда с новостью: Бернти вместе с другими заключенными переведен из тюрьмы Окебергваэн предположительно в Грини.

16 июня вторник

Ходила с Сигрид в тюрьму забрать одежду Бернти, которую он с собой не взял. Один из полицейских видел мальчиков. «Они выглядели подавленными?» – спросила Сигрид. «Подавленными? Нет, они были в приподнятом настроении, устроили восхитительное представление и пели», – ответил он.

17 июня среда

Телефонный звонок от друга Бернти, его выпустили из Грини. Он видел Бернти и Пелле, когда они туда прибыли. Сам он в это время пробегал поблизости с тачкой. Тех, кто был старше восемнадцати, содержали первые два месяца в специальной группе, в которой ходить не разрешалось, только бегать. Он постарался подмигнуть им на бегу.

19 июня пятница

Сегодня получили письмо от Бернти. Он возглавляет бригаду из шести человек, они рубят дрова, убирают золу и разводят костер. Кажется, он в хорошем настроении, хотя и просит прислать «осенью» его спальный мешок, что можно расценить как подготовку к более длительному пребыванию в тюрьме. Также в письме он дважды просит прислать хлеба. Мы можем теперь передавать ему раз в две недели двухкилограммовую посылку с хлебом, маслом, сыром и чем-нибудь сладким.

Собрание тех, кто учился в Вудбруке, вечером у Мари Мор. Я говорила о Ганди.

20 июня суббота

Весь день сидела и пришивала метки на одежду Бернти. В Грини нижнее белье стирают и чинят женщины-арестантки.

Ходила на музыкальный вечер – вырученная сумма пойдет на продуктовые посылки для заключенных. Играл Роберт Рифлинг, а Ханс Якоб Нильсен, директор театра в Бергене, читал стихи. Одно из Бьернсона «В ногу» («I takt») с его ритмом марширующих ног было наиболее подходящим; но как обычно выбор темы в такое время обязательно претерпевает изменения. Он закончил опять же Бьернсоном – «Норвегия, Норвегия». Вся целиком программа была превосходна.

Там я встретила доктора Йессина и его жену. В прошлом году, когда его сместили с поста директора психиатрической больницы Дикемарк, угроза со стороны всех других докторов оставить свои посты, если он не будет восстановлен в должности, позволила ему отстоять свой пост. Ректор Кристинсен также был там, к этому времени он уже повидал жену в тюрьме. Фру Сайп получила письмо от своего мужа из тюрьмы в Германии. Он писал, что у него тяжелая работа. Вечер завершился дегустацией образца блюда, приготовленного нашей хозяйкой, Фру Ванкель, для заключенных – соленая сельдь с томатным соусом и печеным картофелем, она была чрезвычайно хороша.

21 июня воскресенье

Спокойно провели воскресенье. Сигрид написала свое первое письмо Бернти. Приглашенные к обеду гости помогли нам съесть подарок, полученный из Глуппекьера – одного из тех телят, которого, как было сказано Эрику, «унесли вороны».

22 июня понедельник

Сигрид встала рано и отправилась к 9.00 на Виктория Террассе, в управление гестапо. Ни с кем из большого начальства ей встретиться не удалось, но ей пришлось убедиться, что о причине, по которой эти молодые мальчики были арестованы, сказано ничего не будет. Некоторое время им не будут разрешаться свидания, но Бернти можно передать латинскую грамматику.

24 июня среда

Позвонил мясник, сказал, что мы можем забрать нашу порцию мяса. Это китовое мясо, оно пригодно для приготовления стейка. Из другого источника через контору Дидериха пришел маленький подарок – около килограмма скумбрии. А так как мы сейчас только вдвоем, то буквально завалены мясом и рыбой! С этого дня мы не можем получать фермерское молоко, а должны покупать его в магазине. Там для взрослых отпускается только обезжиренное молоко.

25 июня четверг

Одно из наших швейных собраний. Мы решили читать различные книги, а осенью рассказывать о них друг другу – начнем с «Будильника» Элин Вагнер, широко известной шведской писательницы и квакера.

26 июня пятница

Ингеборг Слеттен пришла послушать письмо, полученное нами от Норы Лустиг из областной тюрьмы в Тронхейме. Близнецы и Роберт Вайнштейн находятся от нее на расстоянии в несколько миль, в тюрьме Фальстад. Доктор Лео (Шуа) Айтингер увезен в госпиталь. Дидерих сейчас едет на север и попытается встретиться с Айтингером.

28 июня воскресенье

Сегодня в Церкви Нашего Спасителя должно произойти посвящение еще двух нацистских епископов. Рукоположение будет осуществлять «епископ», который сам получил назначение, чтобы заполнить вакансию, и без каких-либо претензий на церковный и мирской авторитет.

А мы сегодня опять ездили в Люсакер на молитвенное собрание. Во время молчания мои мысли рассеивались и путались. По дороге домой Сигрид сказала мне, что она размышляла над цитатой «Живи каждый день так, как если бы он был последний», и как бы снова прочувствовала ее смысл.

29 июня понедельник

Утро провела в работе над малиной. Еще написала длиннейшее письмо Грете Стендаль (она его переправит моей маме в Англию).

Отнесла Моргенстиернам несколько яиц, застала обоих, профессора и его жену, за работой на участке с картофелем. Из той коробки с датскими яйцами, которую мы получили через Сигне Фредхольм из Швеции, мы также упаковали посылку для Лео (Шуа) Айтингера. Интернациональная форма деятельности для англичанки – упаковывать датские яйца, которые присланы в Норвегию через Друга в Швеции, в посылку для чешского еврея, сидящего в немецкой тюрьме!

2 июля четверг

Пошла к Мари Мор, чтобы повидать Элизабет Тамм из Швеции. В ее сообщении чего-то особо интересного для нас не было. Впрочем, составленная ею картина ситуации в Швеции произвела на меня гнетущее впечатление. Хотя и не в большом количестве, все же там было слишком много сторонников нацизма. Военные и крупные землевладельцы хуже всех, хотя наметилось некоторое улучшение в (провинции) Сконе, на юге, которая всегда была наиболее нацистской.

6 июля понедельник

Этим утром Сигрид ходила на Виктория Террассе. Ей удалось поговорить с одним из гестаповцев, который сказал, что на прошлой неделе он проводил с Бернти перекрестный допрос. Другой информации она не получила. (Из произошедшего позднее разговора с самим Бернти мы выяснили, что он никогда не был на Виктория Террассе, и немцы никогда не подвергали его перекрестному допросу.)

7 июля вторник

Нужно послать посылку с едой для Бернти и еще одну для знакомой с детской одеждой. Почти невозможно достать детскую одежду.

Нас пригласила встретиться Ингеборг Олден, она едет домой в Ставангер из Тромсе в Северной Норвегии, где работала учителем. Она рассказала нам о том, как везли учителей в Киркенес. Когда судно достигло Тромсе, было запрещено подниматься на борт или что-либо передавать, а условия там были ужасающие. Она телеграфировала об этом на юг, но сделать ничего было нельзя.

Некоторые из сотрудников «London Nytt» («Лондонских новостей») были арестованы, но дубликаты новостных листков, тем не менее, выходили. К несчастью, новый посыльный , заменивший ушедшего в отпуск, взял посылку, которую полиция до этого вскрыла и ждала в отделе посылок того, кто за ней придет, чтобы арестовать. Из-за этого они узнали имена и других людей, которые с ним работали.

Дидерих вернулся домой с Запада с копченым лососем в 12 с лишним килограмм!

11 июля суббота

Готовила лосося к обеду, на который мы пригласили гостей.

Вечером ходила к знакомой выпускнице Вудбрука. У нее возникли трудности на работе в конторе Главного управления электроэнергетики Осло. Четыре начальника теперь члены Н.С., и царит хаос. При каждой возможности они избавляются от старых сотрудников и отдают ставки людям из своей партии. На входе сидит человек из Хида, одетый в униформу, и следит за передвижением  персонала.

13 июля понедельник

Сигрид разговаривала по телефону с фру Кульман, невесткой Олафа Кульмана, который находится в концентрационном лагере Заксенхаузен под Берлином. Ее свекровь получила извещение из гестапо. Ее вызывают на Виктория Террассе к 12 часам. Они в смятении. Вдруг это означает, что от Олафа пришли плохие новости. Фру К. Спросила, не сможет ли Сигрид сопроводить ее свекровь и помочь ей с языком, так как она не говорит по-немецки. Сигрид, конечно, согласилась. Они были приняты вежливым, но совершенно официально холодным гестаповцем, который сообщил, что сын фру Кульман умер 9 июля от двустороннего воспаления легких. Он был кремирован, и прах его захоронен. В ответ на вопрос, заданный фру Кульман, он ответил, что не было никакой возможности доставить прах домой. Позже она получит его одежду. Она спросила, есть ли от него предсмертное письмо, но никакой другой информации у него не было. О его смерти можно было разместить сообщение в газете, но без привязки к месту, где она произошла. Такие извещения вместе с тем говорят сами за себя. Они появляются через длительное время после даты смерти, и отсутствие информации указывает на то, что обстоятельства необычны.

17 июля пятница

Сегодня мы уехали в Валдрес, проведем там отпуск. После множества телефонных звонков и большой неопределенности было решено, что нужно рискнуть и ехать до Валдреса на такси, которое довезет нас до самого места. Автомобиль, как почти все теперь, ехал на газе, произведенном из древесины. Генератор выбрасывал неприятные пары. Топливо это объемное, для того, чтобы проехать 250 километров до фермы Хусакер в западной Слидре, его ушло несколько мешков. Такси опоздало с прибытием, причина в том, что немцы хотели реквизировать и таксиста, и машину на целый день. Вокруг его дома в небольшом местечке примерно в 70 километрах к северу от Осло, немцы повсюду выстроили казармы. Они рассчитаны на размещение 3000 человек. Он им достал другую машину. Было интересно во время поездки выслушать его точку зрения на текущую ситуацию. Я не встречала водителя такси, который не проявлял бы со всей непринужденностью свою индивидуальность. Конечно же, он был 100% йосинг, но он также понимал значение борьбы и приводил цитаты из Бьёрнсона и Ибсена, иллюстрируя свою позицию. В этом районе, значительно дальше Брондо – места, где он жил сам, и вдоль Раннсфьорда, он знал каждую ферму: ее историю, хорошие ли фермеры ее владельцы, являются они членами Н.С. или нет.

Мы прибыли на ферму Хусакер к 9 часам, там нас тепло встретили. Было хорошо опять вернуться сюда. Зелень полей и леса, горы, смотрящие вниз на долину, были прекрасны, на самых высоких вершинах лежал снег. Завтра мы поднимемся вверх.

18 июля суббота

На завтрак в Хусакере жидкая каша, приготовленная из ячменной муки, жареный картофель и хлеб с маслом. Сыр ограничен – каждому по кусочку, но к этому времени мы уже были сыты. Мы посидели немного на берегу озера, рассматривая фермы, некоторые примостились на более или менее плоских участках по склону горы. Порой казалось, что они расположены почти одна над другой, как бы этажом выше и даже в третьем ярусе. Именно на вершину этой горы мы поднимемся этим вечером. Молоковоз отходит примерно в пять.

Нам пришлось подождать час. На борту было уже десять пассажиров, но места нам нашлись на крышках стоящих между людьми бидонов. Мы часто останавливались, чтобы взять еще бидонов и пассажиров, пока весь пол целиком не был уставлен бидонами, а мы примостились где-то сверху. Затем начался подъем. Хорошей автомобильной дороги не было; просто земля и случайные обнажения пород. Мы взбирались как по скату кровли, и вскоре вся долина уже лежала под нами и по ту сторону гор Йотунхеймен. Но, в конце концов, подъем был взят, и процесс разгрузки пошел. Не всегда было легко найти именно те бидоны для каждой из ферм, и, пока шли поиски, пассажиры выметались наружу. Мы поднялись уже намного выше зоны леса, встречались только в укрытых местах отдельных березы. Воздух здесь был так хорош и свеж, солнце низкое, а открывающиеся перед глазами бесконечные просторы гор представляли собой заманчивую перспективу на ближайшие две недели. Мы прибыли к хутору Нёси примерно в 9, оставили там наши свертки и, прихватив с собой рюкзаки, отправились в Грёнсенн. Одна женщина из местных настояла на том, чтобы пойти с нами и показать лучшие места для пересечения потока. Мы прошли совсем немного, прежде чем узнали из ее замечаний, что она «ол райт» – надежна – и получили информацию о том, что в одном хуторе мы сможем, вероятно, достать сыр. Мы упомянули Бернти и Грини, ибо торговля сыром, маслом и сливками строго запрещена; все должно отправляться на молокозавод в долину. Несмотря на это, мы обнаружили, что в Грёнсенне нас ожидает лепешка и сметана. Сама фру Экхофф была там, у нее были гости: три девушки и семь студентов-юристов, которые готовились к экзаменам под руководством ее сына Торстейна. Новости они получают на почте, но какое это блаженство быть далеко от всех основных волнений большого мира.

19 июля воскресенье

Еще не совсем отошли от усталости – нашли вполне защищенное место, откуда можно смотреть на озеро и долину, ограниченную со всех сторон высокими горами. Книги оставались непрочитанными, зато мы чувствовали себя «наедине с природой» и обсуждали, чем заняться в настоящем и наши планы на будущее. По возвращении от этих возвышенных мыслей и далеких видов мы отдавали должное свинине и десерту с взбитыми сливками, после чего требовалось не менее двух часов, чтоб отоспаться. Когда мы вставали, коровам было уже пора возвращаться домой, и они брели цепочкой по горам обратно к хутору.

С собой мы взяли «Путь Англии» Боландера. Мы предполагали прочитать эту книгу вслух кому-нибудь одному или двоим, но она сразу стала так популярна, что приходили послушать почти все. Сигрид, сама на половину шведка, прекрасно умела читать на этом языке, а для меня это был опыт, заложивший фундамент для моего понимания шведского языка. (Данный экземпляр книги шведского автора о нынешней войне вплоть до последних событий был контрабандой доставлен из Швеции.)

20 июля понедельник

Мы отправились между озерами искать путь к озеру Хеллин. Мы там были на Пасху, но тогда мы просто прошли по льду замерзших озер и через березовые леса. Мы обнаружили два или три домика, расположившиеся у подножья холма с луговыми травами и цветами, сбегающими вниз к озеру. Мы постучались в один из домов; жена фермера пригласила нас войти и выпить чашечку кофе. Она сдает дом внаем семье. Вошла жена, и мы сначала выяснили, что у нее есть брат в Англии – он женился на англичанке, есть брат в Германии – он женился на немке, и сын в Грини. Сын там уже семь месяцев. Фру Ломе думала этим поразить Сигрид, но Сигрид в ответ рассказала ей про Бернти, про его несколько недель, добавив то отягчающее обстоятельство, что ему только 17 лет.

22 июля среда

Поездка в другой хутор – там мы добыли сметану и купили перчатки и митенки ручной вязки, без купонов, конечно. Купить комплект вещей, необходимых для двухмесячного ребенка, невозможно даже при наличии купонов.

Вернулись в Грёнсенн, обнаружили новости, которые пришли с почтой.

Успешное чтение «Английского пути» продолжили сегодня вечером. Боландер дает четкое описание событий с «Альтмарком». Они до сих пор занимают умы норвежцев, особенно после 9 апреля.

25 июля суббота

Сильный ливень и гром, но после обеда мы исследовали еще один хутор, там нам устроили теплый прием, угостив прекрасной густой сметаной, вафлями и молоком. Это был небогатый хутор, но женщины там были очень милые. Мы поговорили о родительской акции – протесте против обязательного служения молодежи – и одна из них сказала, что в министерство образования написали все вокруг. Услышать, что акция проникла так далеко в долины и на нее отреагировали со всей основательностью – как ободряюще это на нас подействовало.

26 июля воскресенье

Прекрасное утро на склонах Грёнсеннкниппе; слишком красиво, чтобы читать. После обеда посетили хутор, принадлежащий фру Лише, ее муж многие годы был окружным хирургом в Западной Слидре. Их сын, Карл, работал на радио в Осло, но теперь посажен в тюрьму на полтора года. Его жена и две маленькие дочки – с бабушкой. Сначала Карл Лише сидел в тюрьме Моллерготен , а затем, вследствие того, что у него туберкулез, был переправлен в лазарет Грини. Болезнь буквально спасла его, так как из-за нее его признали негодным для отправки в Германию для отбытия приговора там. Но посещать тех, кто находится в лазарете, не разрешено. И теперь Ингеборг Лише очень беспокоится, потому что прошло уже 8 недель, как она не получила ни одного письма, и с тревогой ждет почту. А когда та приходит, то от него ничего нет.

Фру Лише рассказала нам об одной школе в Осло, где детям давали суп. Распределение было передано в руки учителя, который был известен, как член Н.С., и моментально дети стали отказываться от супа. Поразительная история, ведь дети повсеместно сильно недоедают. (Через несколько недель Карл Лише был освобожден.)

27 июля понедельник

Еще один визит – в Квитехауген. Эта семья занималась рыбной ловлей и чтением близ маленькой речки, которая соединяет два озера. Речка быстрая, полная азарта и жизни, она несется по валунам и небольшим водопадам, журчит так, что простым смертным невозможно вставить и слово, а затем, несколько футов ниже за маленьким мостом теряется в спокойных водах озера Моватн. Фру Ломе работала во флигеле, приятно пахло сыром – услышав незнакомцев, она выглянула оттуда с некоторым беспокойством.

29 июля день Св. Олафа – норвежского национального святого, но мы праздновали его сегодня, так как фру Экхофф должна идти в долину. После ужина мы читали «Путь Англии», пока не пришли гости. У нас были вафли, печенье, бутерброды, кофе и сливки. После этого Сигрид прочитала о Св. Олафе и его cмерти в битве у Стиклестада. Потом мы пели, и, несмотря на присутствие политически сомнительного джентльмена в хижине по соседству, напоследок исполнили «Да, мы любим» и песню короля.

28 июля вторник

С 9.30 поход с легкими рюкзаками в Cмодален. О том, чтобы вернуться к обеду, не было и речи, да и где будет ночлег, было неизвестно. Наш путь пролегал через березовые леса по западной стороне озера, мы старались держаться близко к воде. Было совершенно тихо – ни одного человеческого существа, только лишь птицы. Такой совершенный мир трудно себе представить, так чудесно в нем побывать. Около двух часов мы прошли группу фермерских домишек, за которыми тропинка пошла вверх по склону горы на вершину гребня, оттуда следовало спускаться вниз в Cмодален. Взбирались мы медленно, часто останавливаясь, чтобы насладиться раскрывающимися внизу видами. Обернувшись назад полюбоваться видом, мы с волнением увидели, как в первый раз промелькнула Ранкеноси – гора, похожая на кафедральный собор, которую мы хорошо узнавали на расстоянии, но которая теперь пряталась за горным хребтом. И вдруг ее плоская вершина появилась. Она виделась так близко, что нам казалось, что если бы мы смогли дотянуться до вершины, то ступили бы прямо на нее. С каждым шагом громада росла, пока не предстала перед нами во всю свою вышину и ширь, а мы были подобны мухам, смотрящим на собор. Единственным живым существом была нервическая птица, которая проделывала быстрые, колебательные движения, а затем наполовину в полете, наполовину бегом скакала по земле, как будто у нее были повреждены крылья. Конечно же, через несколько минут мы наткнулись на ее птенца – маленький пестрый шарик стоял одиноко и испуганно внизу в траве. Холодный ветер и мысли о ночлеге, который необходимо найти на эту ночь, вынудили нас покинуть это место.

Вопреки своему названию, происходящему от слова small (маленький), Cмодален – широкая открытая долина, лежит на высоте 1000 метров, безлесая, над ней возвышаются эти громадные горы. Мы спустились вниз к ферме, постучались в дверь домика и вошли. Семья сидела за столом – пожилая пара, их не слишком молодая дочь и помощник. Пожилая женщина вязала чулки, она сердито посмотрела на нас через свои очки, не на минуту не задержав движение своих пальцев. Некоторое время мы разговаривали не без опаски, но выяснилось, что мужчина был родственником фру Экхофф, и все сразу стало «ол райт». Эта четверка представляла собой живописную картину – жена располагалась перед окном с видом на долину, где коровы и овцы на переднем плане оживляли сцену. Фермер задавал вопросы, касающиеся сельского хозяйства в Англии – он был одним из немногих норвежцев, которые задавали вопросы. Мы сообщили им все, что знали, о войне, и спустя примерно час на подносе были принесены молоко и кексы. От предложенной нами оплаты пожилой мужчина отказался, ответив: «Это оплачивается разговором». И мы провели там дополнительные 20 минут, прежде чем уйти! Теперь путь лежал к Маргит Каттеволлен, на ее хутор, где Туристическая ассоциация предоставляет ночлег. Там мы получили отличную комнату и хорошую еду.

Маргит Каттеволлен порадовала нас новостью из долины Ванг, откуда она пришла. Там гордятся своей независимостью от Н.С. Было объявлено о митинге Н.С., но в назначенное время улицы опустели и в зрительном зале было занято всего четыре места. Когда время начала митинга уже основательно прошло, было замечено, что все в этом районе, будто бы получили какое-то задание, которое вынудило их выйти на улицу!

3 августа понедельник

Наш отпуск в Грёнсенне закончился, и мы спустились в Эурдал. Сегодня семидесятый день рождения короля Хокона, и «пароль» такой: всем следует носить цветок в петлице. Мы прикололи вереск; в Эурдале на платформе станции стоял молодой человек с целым ожерельем из маргариток. Интересно, что происходит в Осло? (Позже: в Осло арестовано около 400 человек. Полиция срывала цветы, которые у многих людей были на одежде. А люди моментально заменяли их новыми, сорванными с клумб в парках.)

5 августа среда

Поездом в Йовик и автобусом в Лиллехаммер – так мы с Сигрид добрались до Ингеборг Слеттен, проживавшую в Западном Гаусдале. Мост через озеро у Лиллехаммера после того, как он был взорван в 1940 году, так и не восстановили, поэтому автобус должен был сделать длинный объезд. Мы засиделись до 2 часов ночи, слушая рассказ Ингеборг о том, как она навещала Нору Лустиг в тюрьме в Тронхейме. Лео (Шуа) Айтингер – в госпитале в Левангере, Роберт и близнецы – в тюрьме Фальстад. Ингеборг была у Норы три раза, и в последний раз устроила ей и ее подругам-заключенным праздник с пирожными и другими вкусностями. Она описала главным образом те полчаса, которые они провели вместе на открытом воздухе.

Она была в Тронхейме в понедельник третьего числа, когда весь город вышел на улицы купить гвоздики и душистый горошек, чтобы прикрепить их к платью. В конце концов, полиция стала разгонять очереди, стоящие у дверей цветочных магазинов, но к тому времени все цветы были распроданы. В Олесунне многих арестовали. В Осло цветочные магазины были закрыты, а продажа на рынке запрещена. Похоже, акция была успешной!

6 августа четверг

Встречалась с Эльзой Бьёрнсон, внучкой Бьёрнстьерне Бьёрнсона, она смотрительница дома Бьёрнсона в Эулестаде. Дом был открыт как музей и мемориал в 1934 году. Отец Эльзы, Эрлинг, к ее отчаянью, – нацист. В субботу Эльза ждет фру Квислинг, которая хочет сделать показательный визит.

9 августа воскресенье

Была в Эулестаде, получилась очень интересная экскурсия. Накануне там была с визитом фру Квислинг. Эльза Бьёрнсон во время показа, прочла стихотворение своего деда, которое висело в рамке на стене. Оно называлось «Предатель». Она указала на стол, с которого Бьёрнсон гонял ворон. Обыкновенно он объяснял это тем, что хочет «защитить слабых от сильных». Этот рассказ не привлек к себе ее внимания – ведь фру Квислинг была русской – но норвежцы из ее окружения не могли не обратить на него внимание.

14 августа пятница

Во вторник мы уехали домой. А здесь узнали – Одд Нансен отправлен на Север.

Звонил пастор Карлсон. В воскресенье он проповедовал в Старой Церкви Акер. Два полицейских пришли арестовать его, но он сказал им, что арестовывать его в облачении в церкви нельзя, они должны подождать. После службы там никого не было, но его уже оповестили о том, что ему не разрешено жить в этом округе, и дали указание уехать в течение 3 дней.

День рождения Бернти, ему 18 лет. Его друг Ульф, зашел с цветами. Ульф рассказал, что у него трижды срывали цветы из петлицы 3 августа. Он прикрывал их, если видел, что приближается Хид. А вот полиция предпочитала смотреть в другую сторону или даже прикрывала цветок полой его плаща – очевидно, были норвежские полицейские, которым это задание пришлось не по нраву! Приказ арестовывать не отдавали до 3 часов дня.

Новый Церковный совет запрещен, и некоторые из его членов высланы из Осло. В Англии говорят, что к Рождеству ожидается окончание войны, но беспорядки в Индии могут ее продлить.

17 августа понедельник

В город к швейцарским властям за моим ежемесячным пособием. Мы получили две копии «Новостей Лондона» (одна из них – «подпольные» листки новостей).

Начальник пожарной команды в Тронхейме был уволен, потому что отдал обыкновенный, а не нацистский салют, когда его часть инспектировали немецкие власти. Его поставили перед строем и затем уволили. На его место назначили члена Н.С., но через три месяца того пришлось снять за некомпетентность. Старого начальника пригласили опять занять это место, он согласился, но при условии, что будет восстановлен в правах публично. Это не понравилось нацистам, они сообщили о нем в Гестапо, как о политически неблагонадежном, теперь он сидит в тюрьме Фальстад.

Среди тех, кого отправляют на Север, Йорген Бернерс, секретарь Медицинской ассоциации. Говорят, в Грини повесился заключенный.

19 августа среда

В 8 утра Сигрид уже была на Террассе. Там она, наконец, встретилась с господином Байером. Его (Бернти) еще не допрашивали, но через пару недель, возможно, будут новости.

Сегодня я выстояла свою первую очередь за картофелем. 50 минут ожидания, зато получила свои 4,5 кг, то есть 1,5 кг на человека – картофель нам достался впервые. К тому же я смогла еще получить пучок из шести репок.

Вышло постановление: в качестве ответной меры за 3 августа забирают «навсегда» все радиоприемники. В донесениях говорилось, что тех, кого арестовали, увезли из тюрьмы Моллерготен в «Черной Марии» (тюремном фургоне), они были в приподнятом настроении духа. В Грини их ожидали солдаты немецкого СС с заготовленными палками. Арестованных били тут и там, ночью их через каждые несколько часов будили электрическим светом. Три раза в день к ним применялись карательные меры. Лидия Бакер, которая недавно вышла замуж, язвительно заявляла – они были так счастливы, что носили цветы каждый день!

Газеты пишут о высадке британских войск у Дьеппа. Ходят слухи об высадке американцев в Мурманске, а в Politikken (Политика) приводятся слухи о продвижении американцев на Эритрею, о самолетах, летящих на Кавказ, и о наступлении на Родосе. Происходит хоть что-нибудь из этого в действительности? Говорят, Швеция разделена на два лагеря: оптимистов, которые полагают, что война закончится в августе, и пессимистов, которые думают, что она не сможет окончиться и до сентября!

21 августа пятница

Просматривала Йосингпостен – нелегальную прессу, сегодня впервые за много недель. Приводится информация об атаке на французское побережье около Дьеппа, которая, как мы вчера слышали, была вполне успешной.

Газета также дает детали транспортировки на север 400 заключенных из Грини. Их везли из Осло в Тронхейм 30 часов в грузовиках для перевозки крупного рогатого скота, в каждом было только по одному ведру, которое нельзя было опорожнить. Их погрузили на судно, предназначенное для 200 человек; немецкая охрана заняла все места первого класса. Доступно было только 4 санузла, весь день к ним стояли очереди по 30 человек. Еда – небольшой кусок хлеба, мизерные кусочки гнилого мяса на обед, суррогатный кофе – для 2/3 заключенных позже в тот же день. Состав заключенных, а это были мужчины до 65 лет, был совершенно разнороден: среди них были люди, арестованные недавно и давно, заложники, с судимостью и без, а также некоторые, чьи судимости заканчивались через несколько дней. По слухам, один из арестованных 3 августа, был послан на дорожные работы около Нарвика.

Дидериху нужно купить оборудование для своей фирмы стоимостью в 4000 крон, но в обмен необходимо сдать некоторое количество старого железа, которое он не может раздобыть.

Взрыв в служебном помещении норвежской полиции Н.С. на Генрик Ибсенсгота. Один убитый и два тяжело раненных. Произошло это в том офисе, где сидели полицейские, которых больше всего не любили; говорят, взорвалось что-то, принадлежащее полицейскими.

27 августа вторник

Рабочий день в саду. Два письма от Розы (моей мамы из Англии).

Плакаты в городе приводят подробную информацию и фотографии двух «коммунистов», находящихся в розыске в связи со взрывом на Генрик Ибсенсгота, 7. Решено, что это дело рук коммунистов. Погибший полицейский вчера был похоронен в присутствии Тербовена и Квислинга; похороны пышные. Газета сообщает, что «он ушел, чтобы быть с Иисусом».

28 августа пятница

Сегодня и вчера в Осло предупреждения о воздушном налете; как считается, в связи с передвижением войск на юг. Газеты пишут о Сталинграде, и что дела идут хорошо.

Сегодня вечером слушала (короля) Хокона и Wm.Т. (Темпль, архиепископ Кентерберийский) – оч. интересно. (Этот вечер я провела в мансарде дома Сверре Эневолда, слушая Би-би-си по тайному радио, спрятанному за плинтус. Про Сверре Эневолда будет рассказано далее, там он будет представлен под именем Эйнар.)

29 августа суббота

Ежемесячное письмо от Бернти из Грини. Новости – российское давление усиливается. Бомбили Кассель, а теперь Нюрнберг и Саарбрюккен.

Один наш знакомый получил возможность поговорить с двумя австрийскими солдатами. Они были на Мурманском фронте и собираются туда обратно, но не похоже, чтобы они горели желанием сражаться. Говорят, что 1000 человек одной воинской части отказались воевать. Каждый десятый солдат был расстрелян, и когда они все-таки отказались, вся часть была выведена, так как и сами офицеры отказались. Примерно 800 немецких солдат, сами ставшие заключенными, теперь работают с норвежскими учителями в районе Киркенеса.

Пастор Карлсон пришел к ужину – с лососем! Было совершено четыре попытки выгнать его из собственного дома, включая попытку ареста.

В Дании ухудшается ситуация с продовольствием – урожай хороший, но, как кто-то написал, «в подвалах завелись крысы». Сообщается, что в тюрьмах Дании 1200 человек. Да, дела!

Новый нацистский епископ начал посещать свое духовенство. Одного из священников он попросил показать его библиотеку. Тот ответил: «Я не признаю вас, как епископа, и не могу вам показать мои книги». Епископ позвонил в государственную полицию, та приехала и изъяла книги для инспекции епископом. Истории такого рода не единичны.

1 сентября вторник

Дидерих сообщает, что Тербовен требует созвать Рикстинг – Национальную Ассамблею – 25 сентября, после чего провести мобилизацию молодых людей. Сестра-распорядительница большого госпиталя Уллевол уволена.

Арестовано 10 евреев, среди них главный раввин Осло, Самуил.

4 сентября пятница

Дидерих прошлой ночью посетил пастора Эдвина. После того, как тому было приказано в течение 14 дней покинуть квартиру, министерство по делам церкви заявило, что их не устраивают любые изменения, происходящие в данный момент. Но из норвежской государственной полиции пришли забрать его ризу и литургические воротнички. Он отказался показать, где они лежат, предоставив полицейским самим их найти и забрать. Он спокоен, но настроен решительно, даже если они выгонят его из дома.

Из более чем 700 священнослужителей в Н.С. вступили 38. Среди оставшихся 94% священнослужителей некоторые были уже в пожилом возрасте и попросили об отставке. Остальные 90% держатся сообща. (В публикации норвежского правительства в Лондоне «Борьба норвежской церкви» (1943 г.) приводятся имена 797 священников из общего числа 861, которые сложили свои полномочия, а также имена других 300 лиц, посвященных в духовный сан и не имевших должности, предоставленной государством.)

Ходили упорные слухи, что некоторые из учителей Киркенеса добрались до Тромсе по дороге домой. Один телеграфировал своей жене, другой позвонил по телефону.

7 сертября понедельник

Пришла новость, что 150 учителей сегодня были в Тронхейме, они держат путь на юг.

Ходила на Генрик Ибсенсгота, 7 в полицию и получила разрешение остаться в Норвегии еще на год. «Должно хватить», – сказал полицейский! Никаких следов недавно произошедшего взрыва, за исключением присутствия рабочих в здании.

Сталинград вроде бы держится.

9 сентября среда

Подъем в 6.45, и к Эрлингу на ферму собирать сливы. Сырое утро разгулялось в замечательный день – такой мирный, спокойный и приятный. Вместе мы собрали около 200 килограмм сливы, домой я шла довольная и душой, и телом.

Отправка овощей, а с 15 сентября и всех фруктов, теперь запрещена. Эрлинг отправляет около трети урожая на рынок, а две трети – частным лицам, и таким образом надеется управиться.

10 сентября четверг

Годовщина смерти Викстрёма и Ханстеена. Всем быть к 10 вечера.

Оцененное по достоинству заявление Черчилля о войне в России от 8 сентября. Много спекуляций по поводу собрания правительства и возможности «Национальной Ассамблеи», назначенной на 25 сентября. Если Н.С. постарается заполучить представительство от всех промышленных и экономических организаций, может так получиться, что их члены уйдут в отставку. Сегодня вышел приказ, устанавливающий, что прошение об отставке из таких организаций подлежит наказанию в виде лишения свободы на 3 года.

12 сентября суббота

Университетским профессорам предоставлено 24 часа (48?), чтобы отозвать протест по поводу приема студентов на медицинское отделение (которые, как они заявили, должны отбираться только по способностям).

Ящик с яблоками от Эрлинга и чулки из Дании.

Сталинград все еще держится.

13 сентября воскресенье

Говорят, профессорам удалось настоять на своих требованиях. Учителя в Киркенесе подписали какое-то заявление – не ясно, что оно означает. Во всяком случае, сами они смущены тем, что сделали.

Доктор Танберг из ревматологической больницы был арестован в своем кабинете; ему около семидесяти.

14 сентября понедельник

Генрик Хеллисен получил разрешение на свидание с Пелле. П. и Б. оба выглядели хорошо. П. похудел на 6 килограмм в Бретвете, но в Грини ничего не сбросил. Говорили о планах на зиму, но они только улыбнулись в ответ на высказанное желание увидеть их дома до этого.

Чтение романа «Луна зашла» (распространяется нелегально).

14 сентября понедельник

Поход к портнихе – три унаследованных предмета одежды можно будет перешить, подогнав под меня! За ее дверьми стоит ящик со старой картошкой – это для кроликов. Яиц она не видела уже несколько месяцев.

Дидерих и Сигрид сходили на Виктория Террассе, но неудачно.

16 сентября среда

Бакалейщик из Виндерена Мэйдал Ларсен – человек очень маленького роста – был арестован за активность на черном рынке. Весь юмор в том, что он состоит в Н.С. и является поставщиком провизии для Квислинга. Было обнаружено, что некоторые члены Н.С., работавшие в службе контроля питания, украли и продали использованные талоны на питание. Телефон этого человека был поставлен на прослушивание, и в результате шесть владельцев бизнеса, его друзья по Н.С., были арестованы и заключены в тюрьму на три года.

Арестованы члены трех ведущих Оксфордских групп.

Четверг 17 сентября

С успехом продолжила распределение слив – много порченных, но народ рад получить и такие. Ханне Сайп и Пер Саугстад приходили читать по-английски, а чета Эдвинов пришла с полным отчетом о борьбе церкви в номере «Приходского Журнала» пастора Кристиансена, последнего номера, так как выпуск таких изданий прекращен. Борьба церкви вылилась во взаимный обмен доводами между министерством по делам церкви с одной стороны и Временным церковным советом с другой.

18 августа пятница

Сегодня переработка свеклы – корнеплоды пойдут в качестве овощей, наиболее качественные листья надо высушить – это заварка для чая, остальное засолить для кур. Тройное благословение шведским Друзьям, снабдившим нас семенами!

Пастор Карлсон по телефону сказал, что он еще в ожидании, ему трудно сосредоточиться – рвется прийти, но должен держать оборону крепости, т.е. квартиры священника!

Никаких особых новостей в городе, за исключением того, что число уходов работников организаций с должности неуклонно растет.

19 августа суббота

Открытка от Греты Стендаль. Леонард Фридрих – немецкий квакер, который находится в концентрационном лагере в Германии, «в ужасном положении».

Была у Рут Эриксен, взяла почитать несколько газет, в эти времена они побуждают думать! Дискутировали, получает ли духовенство достаточную финансовую поддержку.

Дневные газеты пишут, что двухдневный дождь превратил район Сталинграда в непроходимую топь. Звучит обнадеживающе, как будто само провидение снова вмешалось на стороне правых. Если Сталинград не падет, это, несомненно, ускорит окончание войны и сохранит много жизней.

Квислинг был недавно в Берлине, но ни с кем из важных особ не встретился. Гитлер зол, потому что он (Квислинг) не смог найти 300 норвежцев для отправки на восточный фронт, а Хид не приветствовал его (Квислинга) здесь, потому что он оказывал на них давление, принуждая идти (на фронт). Вербовочные собрания успеха не имели; некоторые записывались из-за угрозы, что те, кто не присоединится, будут считаться в Н.С. шпионами йосингов!

20 сентября воскресенье

Я проходила мимо спортивного стадиона в Бислетте, футбольный матч был в самом разгаре – ворота были открыты, стояли служители, готовые получать деньги за вход. Но стадион был совершенно пуст – на одной из его сторон сидели в разных местах около 20-30 мужчин, среди них несколько солдат.

Более соблазнительна для некоторых из нас постановка в Национальном театре «Марии Стюарт» Бьёрнсона. В один из вечеров было 25 зрителей.

Ехала поездом в Люсакер – там были двое мужчин, на вид вполне приятные интеллектуалы, но необычно одеты. Несмотря на их вполне невинную внешность, два места рядом с ними остались незанятыми, хотя поезд был весьма полон. Они тихо говорили по-немецки. Как форменная одежда превращает человека из индивида в типаж!

Среди учителей школы Стабекк есть фрекен Рассмуссен из Скиена – того места, где родился Квислинг. Квислинг пытался уберечь ее от ареста вместе с другими учителями, а теперь он побывал в тюрьме и разговаривал с ней, чтобы убедить подписать заявление об организации учителей и снова стать свободной. У нее оказался для него единственный ответ – глядя ему прямо в глаза, сказать «Nei» (Нет).

21 сентября понедельник

В 12.30 позвонил Дидерих и сказал, что он получил из Виктория Террассе бланк постановления на встречу с Бернти завтра – десятиминутная беседа – большой праздник.

Харальд Григ вышел из Грини, но из двух других директоров Национального театра больше никто.

22 сентября вторник

День всецело посвящен свиданию с Бернти. С. и Д. отправились на машине под проливным дождем в 11, отдали бланк в 11.30 и затем ждали с другими своей очереди. Примерно в час их вызвали в комнату, там у них было 10 коротких минут свидания с Бернти в присутствии надзирателя. У того были родители-немцы, постоянно проживающие в Норвегии, и он выглядел в глазах заключенных порядочным человеком. Бернти в хорошем состоянии. Он сказал, что у них хорошее медицинское обслуживание – был удовлетворен работой и, казалось, повзрослел. Сигрид сказала, что он в большей степени «дома», чем они.

23 сентября среда

Работала в саду. Сталинград еще держится, и газеты начинают говорить об «уже достигнутых целях» и т.д. Идет подготовка к Рикстингу – Национальной Ассамблее. Несколько подавленная атмосфера в городе, потому что рабочие под давлением и угрозой расстрела вступают в свои организации.

24 сентября вторник

С. и Д. встретились с человеком, который недавно был в Грини вместе с Бернти. Он – чиновник, был взят в заложники в январе, и один из тех, кто был отправлен на север 4 августа. Описывал, как они ехали. Построили их в Грини в 6.30, стояли так до 9 часов. Отвели на станцию Люсакер и там заперли на платформах для перевозки скота. (Тогда очень много родственников собралось на станции, чтобы проводить их; Лив Нансен была арестована и на несколько дней задержана после спора с одним из охранников.) Их перевели на запасной путь. Там они ждали до следующего утра, в 5 часов утра началась их перевозка. На станции Отта платформы открыли, и около 400 мужчин с большой скоростью покрыли территорию станции и окрестностей естественными отправлениями. А в это время как раз к станции подошел поезд, идущий на юг. 11 человек, включая рассказчика, были отобраны в Тронхейме. Их поместили в местную тюрьму, условия в которой были крайне плохие, частично из-за сильной переполненности. Там они ждали 14 дней, после чего их возвратили «домой» в Грини. Оказалось, из-за того, что они должностные лица, с ними не должны были обращаться, как с остальными заключенными.

Говорят, в одном Осло 95000 гражданских немцев, в стране – 300000, а в совокупности 600000. Недаром один округ должен поставить 1600000 килограмм картофеля. В сентябре нужно отправить на убой крупного рогатого скота в размере пятидесяти двух тысяч тонн.

25 сентября пятница

Сегодня вторая годовщина прихода Квислинга к власти, и приверженцы Н.С. приложили все усилия, чтобы это отпраздновать. Передаются истории, возникшие по этому поводу. Говорят, маленький мальчик в поезде поинтересовался: «Разве сегодня 17 мая, мама?». Нацист, сидящий напротив, восклицает: «Нет, сегодня гораздо более значительный день, чем 17 мая». Маленький мальчик – «О, я знаю, король вернулся обратно!».

Пока мы пили кофе, в 4.55 после полудня раздалась пулеметная очередь и два сильных взрыва. Со стороны города поднялся дым. Лишь через несколько секунд зазвучала воздушная тревога, длилась она 25 минут. Новости пришли позднее; первая с приходом шурина горничной. В их квартиру в центре города попала бомба.

После бомбежки одна знакомая ехала трамваем в Майорстуа. Какой-то мужчина крикнул: «Мы все тут Йосинги?», после чего последовала возвышенная и оживленная дискуссия на тему событий дня. По прибытии в Майорстуа никто не оплатил проезд. Получивший удовольствие кондуктор объявил: «Сегодня все вы мои гости!».

26 сентября суббота

День начался рано – в полночь еще одна тревога, и еще одна в 8 утра. Никаких других новостей о происшествиях в течение дня. Только о том, что вчера – согласно газетам – упали три самолета: были сбиты два немецких, а один английский врезался в дерево.

Ингер была в квартире сегодня утром. Разрушений было не так уж много, как предполагалось, в основном разбитое стекло, выбитые окна и двери. Вопреки сообщению о 15 убитых и 30 раненых все казались веселыми и приподнятыми. Этот подъем, который вызывал сигнал воздушной тревоги, был странен, несмотря даже на то, что он приносил разрушения и смерть.

28 сентября понедельник

Была на обеде у Ингеборг Слеттен, там присутствовал один из учителей, возвратившийся из Киркенеса.

Спали они в ветхих палатках, работали по 12 часов в день, а иногда и по 20. Он работал на загрузке и разгрузке судов с боеприпасами. Это было и тяжело и часто небезопасно, особенно когда они уставали, и приказы поднять и опустить не отслеживались уже так внимательно.

Некоторые были вместе с русскими заключенными – как солдатами, так и офицерами. После того, как прошло первое любопытство, они нашли русских прекрасными людьми и хорошими товарищами. Особенно их впечатлила чистоплотность русских. Те овладели искусством нахождения еды и новостей и делились своим умением с другими. Но в целом они находились в худших условиях, чем учителя. А когда пришла зима, условия их жизни стали таковы, что некоторые замерзли, и не все смогли выжить. Наиболее тяжело было переносить транспортировку – на недавно прибывшем судне с заключенными было 60 умерших.

Именно принимая во внимание здоровье учителей и перспективу прихода зимы, те, кто отвечал за здоровье норвежцев, посоветовал им подписать недавно выпущенный формуляр. Так как они не могут дать никакой гарантии за то, что может быть зимой. Когда мой собеседник начал рассказывать все это, я тот час же почувствовала, что он занял оборонительную позицию. Но после того, как мы с ним все это обсудили, я лучше поняла ситуацию – никто не смог бы потребовать от них действовать по-другому.

Формуляр был на немецком, и никто не знал, какой из властей он разработан. Учителя считали, что это сделали местные немцы, которые искали любой повод, чтобы от них избавиться. В нем было прописано, что нижеподписавшимся, как членам нацистской организации учителей «Самбанд», разрешается продолжать учительствовать как и раньше. Они чувствуют, что апрельская установка от министерства образования, утверждавшая, что учителя, как члены «Самбанда», не обязаны брать на себя выполнение политических инструкций, работу молодежных организаций и т.д., ограждает их. И они, таким образом, не несут иных обязанностей, кроме своих профессиональных.

Было согласовано, что подпишут все, так что вопроса о группе, стоящей до конца, помимо других, не было. Они намерены сразу же начать борьбу, если им предъявят новые требования к исполнению.

Что касается их отношений с немцами, многие из охранников были вполне нормальные парни. Они стояли на стороне заключенных вопреки офицерам. Он был поражен тем, насколько мало было в действительности фашистов. Некоторые говорили, что хотят, как и норвежцы, только одного – чтобы война закончилась, так они устали от всех этих дел. В этом районе было несколько сот заключенных, как за обычных, так и военнопленных; их содержали в крайне тяжелых условиях.

Генрик Хеллисен сообщил, что в прошедший понедельник, 21 числа, была взорвана электростанция алюминиевого завода в Гломфьорде. Дежурный менеджер – Бернт Лунд, старший брат Дидериха. Уничтожены динамо-машины и поврежден трубопровод. Это работа английского спецназа, доставленного самолетом и спустившегося на парашютах. Все держалось в страшном секрете. И только потому, что фирма Генрика получила приказ приостановить работу над материалом для Гломфьорда, ему стало это известно. Дидерих связался с дочерью Бернта Лунда, и она подтвердила эту новость. Ее отец был арестован на день-два, но потом, после того, как было установлено, что это результат действий британского спецназа, отпущен.

30 сентября среда

Волнительный день. Мы пакуем, что можем, в посылку для Бернти.

Сигрид сообщила, что в отместку за бомбардировку сегодня утром в 8 часов утра были реквизированы несколько домов. В том числе дом Харальда Грига (только что вышел из Грини), Сейерстед-Бёдткера и Буля (оба в Грини), Клавенеса (директор базы морского судоходства, сидит в немецкой тюрьме), Мостуе (из фирмы по производству бумаги) и других. Ряд хорошо известных людей были посланы на расчистку бомбовых завалов. Им можно было взять с собой одежду, но не более того. Одна семья укладывала вещи всю ночь, а потом выяснилось, что реквизируют дом их брата!

Сигрид отправилась на велосипеде в Грини. По возвращению она рассказала нам, что Бернти узнал о бомбардировке в Гломфьорде неделю назад!

Дневник

Октябрь-декабрь 1942 года

Чрезвычайное положение в Тронхейме

Октябрь начался с введения чрезвычайного положения в Тронхейме и последовавших казней норвежцев. В особенности всех в стране глубоко поразила смерть Гледитча, директора театра Трёнделаг.

Трудовая повинность

В течение лета немцы прилагали усилия, чтобы набрать норвежцев для выполнения работ в составе организации «Тодт», подразделения Вермахта, занимающегося строительными и инженерными работами. Позднее у них были намерения отправить на север на немецкие базы женщин (этому сопротивлялись особенно). В результате было набрано 1700 мужчин. Тем временем 100000 норвежцев уже добровольно были наняты на работы, прямо или опосредованно контролируемые немцами. Поначалу заработная плата была высокая, но примерно с осени 1942 года ее понизили, и был введен более жесткий контроль. (см. часть IV)

Аресты евреев

Норвежцам всегда с трудом верилось, что их сограждане, даже нацистское правительство Квислинга, стали бы действовать в отношении евреев так же, как это делали в Германии. Тем не менее, даже до октября 1942 года производились аресты. Наши близкие друзья евреи – беженцы из Чехии – Нора Лустиг, ее два сына-подростка, Роберт Вейнстейн и доктор Лео (Шуа) Айтингер, жившие в уединении в Нешестранда около Молде, в середине марта были арестованы и отправлены в Тронхейм. Лео (Шуа) был болен и провел некоторое время в госпитале. Об остальных, арестованных в Осло, в том числе раввине Самуиле, упомянутом в дневнике (9 и 16 октября).

В ночь с 25 на 26 октября в стране повсеместно были произведены аресты всех мужчин-евреев. 25-26 ноября за ними последовали еще одни массовые аресты – женщин и детей. Было слишком опасно давать прямым текстом с конкретными подробностями происходящие события и перечислять предпринятые нами усилия для помощи этим людям. Эти несколько параграфов могут помочь «интерпретировать» завуалированные фразы дневника и, следовательно, реконструировать хоть что-то из атмосферы напряженной деятельности, тревоги и страха следующих месяцев, пока мы пытались спасти жизнь некоторых из этих гонимых людей.

25 октября, после того как мы получили сообщение с сигналом об опасности, Сигрид вместе с другими людьми в ранние утренние часы покинули дома, а я осталась дома и принимала тех, кого направляли в сравнительно безопасное место – в наш дом. В ночь на 25 ноября я сопровождала Сигрид и Дидериха, мы обходили тех евреев, которых знали, и находили дома, где их могли бы принять. Два раза была воздушная тревога (возможно спланированная), которая осложняла передвижение и делала более опасным сопровождение людей по пустынным улицам. Многоквартирные дома часто запирались на ночь, и у нас были проблемы, как связаться с теми, кого надо предупредить, а также с нашими друзьями, которые могли бы дать приют. Особенно отчетливо я помню, как мы сидели с женой раввина Самуила, пока для них находили дом. Маленький рыжеволосый Амос в зимнем пальто и утепленных ботинках, сонный, но возбужденный, и девочка постарше сидит со своей кузиной на кровати, она то ли спрашивает, то ли утверждает: «Говорят, мы должны ехать в Польшу, у меня есть тетя в Польше».

Сигрид и доктор Ник Ваал пришли в еврейский детский дом на улице  Холбергсгота, забрали всех детей (их было около 15), и отвели к Герде Танберг, она укрывала их несколько дней. Потом дети были распределены по разным местам и со временем все благополучно переправлены в Швецию.

Эти аресты выполняла норвежская полиция под управлением квислинговских властей. Мужчины после ареста были задержаны, но утром 26 ноября они так же, как женщины и дети из района Осло, были отправлены прямо в доки. Там их погрузили на судно «Донау», находившееся под под немецким контролем. Оно тут же отплыло. Того, что происходило на набережной – ужас матерей и детей, больных на носилках (на борт доставили даже несколько еврейских пациентов из психиатрической больницы) – всего этого я не видела.

Те, кого везли из более отдаленных мест (в том числе, заметьте, поездом с севера, в котором ехали наши чешские друзья), прибыли поздно вечером 26-го, после того, как «Донау» отплыл. Всех евреев, прибывших партиями людского груза, с юга и запада, в том числе из Ставангера и Бергена, поместили в тюрьму Бретвет под охрану Норвежской государственной полиции. Сигрид удалось получить разрешение пройти в тюрьму и выяснить индивидуальные потребности людей – особенно в одежде – мы собрали целую коллекцию вещей, посылки упаковывали каждому лично. Сначала Сигрид могла доставлять их лично. Позже, 24 февраля 1943 года эти евреи были посажены на судно «Готенланд» (там некоторых из них удалось увидеть Ингеборг Слеттен). Их привезли в Освенцим. Женщины, дети и старики сразу же пошли в газовые камеры, среди них была и Нора Лустиг. Роберт умер позднее, а доктора Айтингера, благодаря его медицинским познаниям, использовали в качестве врача, он и близнецы Лустиг вошли в число тех 12 евреев, которые выжили и вернулись. Всего же из Норвегии было отправлено 600 евреев.

Перед нами встал срочный вопрос о еде и постельных принадлежностях для тех, кого мы укрывали; и постоянно решалась проблема нахождения места, где они могли бы остановиться. Следующим шагом было переправить их через границу в Швецию. Поначалу транспортировка осуществлялась крайне непрофессионально (см. главу IV). Отдельные лица в состоянии тревоги, следуя инструкциям, могли легко сбиться с пути, могли быть схвачены и подвергнуты перекрестному допросу. Они могли принести тем, кто им помогал, большие осложнения, как это случилось с Тове Филсечем – наиболее дееспособным секретарем Нансеновской организации помощи. Была найдена одна брешь в пограничном контроле, что дало возможность путешествовать без «пропуска» через границу в Фредрикстад, где по договоренности со шведскими таможенниками можно было перевезти некоторое количество людей таможенными катерами. Чтобы добраться до других мест около границы, нужны были «пропуска», но как только беглец попадал в зону, ему могли помочь пересечь границу пешком.

Постепенно организация росла. Сигрид (под псевдонимом «Сюзанна») контактировала с Оге Берингом, который был известен нам как «Дэдди» – папочка (см. «Конец» дневника). Он контролировал транспортные группы. Мы изготавливали фото путешественника, передавали их ему и получали назад необходимый поддельный пропуск. Эта операция была возможна благодаря контактам с верными норвежскими йосингами, работающими в гражданских учреждениях. Мы, со своей стороны, были связаны с теми, кто прятал у себя евреев, оказывали им помощь в практических вопросах, затем, когда от Дэдди приходило сообщение, передавали инструкции и часто необходимые документы. Поначалу это мог быть билет на поезд и пропуск с устными указаниями, где сойти и кого искать. Позднее «переход» начинался с какого-то пункта. Там комплектовались и отбирались группы большего или меньшего размера, которые затем уже следовали вместе.

Приводимое в дневнике слово «партия» часто относится именно к таким группам, собранным из нескольких человек, путешествующих вместе. С ними связано много разочарований и тревог. Однажды Ингеборг Слеттен досталось девятнадцать беглецов, переведенных из разных мест, где они до того прятались, в подвал, из которого их должны были забрать. Из-за возникших трудностей на «маршруте» их вернули обратно в подвал, и ей пришлось для каждого из них подыскивать новое место укрытия.

Мы избегали пользоваться настоящими именами и ограничивали контакты между беглецами и теми, кто планирует операцию. Но определенные люди выделялись: Ингеборг Слеттен, которая не знала ни страха, ни усталости, и жены двух священников – Нина Приц, которая многие недели прятала у себя в квартире детей, и жена пастора Эдвина. У пастора Эдвина, как и у всего духовенства в целом, были свои трудности, но однажды случилось даже так, что у них в квартире в спальне рядом с кухней жил квартирант-нацист, а в гостиной в это же время укрывался еврей. Одним из наших ближайших помощников был Фриц Лунд, он жил поблизости в Виндерен, и был известен как «дядя Фриц». Он, иногда с помощью своих сыновей, посещал людей и оказывал им помощь, в том числе принимал участие в обеспечении безопасности чешских еврейских детей, которых мы должны были вывезти из страны.

Не все, кого нужно было транспортировать, были евреями; некоторые были вынуждены бежать из-за той помощи, которую они оказали евреям. Численность людей, переходивших границу, возросла в 1943-44 гг. Они шли практически непрерывным потоком, к которому позже присоединились и мы.

Интернирование американских граждан

Граждане Америки были интернированы в 1942 году. К счастью, это не распространилось на британцев.

Общая ситуация с продовольствием

Осенью несколько облегчили ситуацию посылки, посланные частными лицами из Дании и Швеции, в которых были жиры и белки, а также некоторые другие (с радостью воспринятые) добавки к нашему рациону. Потом отдельные посылки переросли в более частые и объемные поставки овсяной крупы и других продуктов, которые использовались в школах для раздачи ученикам и служебному персоналу. По этой причине ближе к концу оккупации ситуация в городах было несколько легче, чем осенью 1942 года и в начале 1943 года.

Сообщения о ситуации на фронтах

Я сверила записи в дневнике о событиях за пределами Норвегии с «Хронологией Второй мировой войны», выпущенной Королевским институтом международных дел, и увидела, как точны были сведения, которые мы получали, и как быстро они до нас доходили.

Именно в это время Сверре Эневолд (в дневнике называемый «Эйнар») стал регулярно посещать дом на Тюенен Алле – примерно раз в две недели по воскресеньям. У него был радиоприемник, ежедневно он передавал новости рабочим Механических мастерских Акерс (доки для ремонта кораблей). В некоторых случаях, если новость была особенно хороша, он звонил по телефону. Я помню его сообщение об итальянской кампании. Он говорил, как о «вашем друге», подразумевая меня и, соответственно, британцев, и как «ее чулок» был связан сначала до лодыжки, а затем до икры. Его арестовали, пытали, он умер. Все это произошло в течение нескольких дней 1945 года.

1 октября четверг

Со всех сторон ощущалось недовольство по поводу «поражения» работников и работодателей. Многие справедливо говорили: «Почему мы начинаем действия, если не можем выдержать их до конца, если не готовы принять последствия, почему сдаемся при первой же угрозе?» Говорят, что 360 человек «собрали чемоданы» и покинули страну. Ясно, что давление на учителей и церковь будет теперь только усиливаться. Десять священнослужителей были выдворены из своих домов, включая семью Эдвинов. Они все договорились сообща уйти на большую ферму за пределами города, но немцы успели перехватить ее раньше! Был страх, что итогом давления станет мобилизация. Ситуация в Норвегии, пожалуй, остается как всегда серьезной.

Разговор с Фрицем. (Фриц Лунд – известен под именем «Дядя Фриц».) Сигрид получила известия от Элизабет Тамм (из Швеции). Было приятно услышать новости об Агате Харрисон и ее друзьях.*

* Агата Харрисон была ведущим членом Международной женской лиги за мир и свободу.

В такие дни, как эти, труднее, чем обычно сосредоточиться. Все время какие-то неувязки и при каждом событии снова звонит телефон. Дверной колокольчик несет неопределенность, даже если ожидается чей-то приход, и нужно постоянно следить за тем, чтобы не оставлять на виду того, что лучше бы не оставлять. И все-таки я бы не сказала, что мы были вечно в тревоге и волнении. Большинство вещей принимаются с шуткой и без малейшей сентиментальности.

2 октября пятница

Дидерих опять собирается на север. Мы с Сигрид уехали в Лавли; чудесная осенняя погода. Предупреждение в вагоне трамвая: пассажиры, которые демонстративно меняют места из-за немецких военных или членов Н.С., будут высажены на следующей станции.

4 октября воскресенье

Ходили собирать грибы. Если нет солнца, краски осени кажутся даже более яркими. Мы подыскивали сырые покрытые мхом места в глубине леса, а не открытые пространства. Там, под трухлявыми ветками срубленных деревьев, давно спущенных к лесопилке, следует искать грибы лисички. Но даже здесь все уже не так, как раньше. Во многих местах вновь поваленные деревья распластались над обильным подлеском. Когда пойдет снег, их отбуксируют вниз. Там их переработает лесопилка. Пойдут они теперь похоже не на казармы, а на производство ящиков, в которых норвежскую продукцию можно будет отсылать на юг – в Германию, или на север и восток – для немецких оккупационных войск у нас и в Финляндии. Открытые пространства в лесу еще долго будут стоять как свидетели разграбления Норвегии. Здесь много народа, приехавшего из города в поисках грибов и ягод, – так что в результате мы собрали в этом году очень мало.

5 октября понедельник

Тихое утро в Лавли. Наконец-то днем только на час позже, в 3.30, сели на товарный поезд и в 6.30 вечера были в Осло – обыкновенно это час пути. Когда приезжаешь домой, всегда внутри есть некоторое волнение и чувство неопределенности, что-то тут без тебя произошло. Оказалось, мы пропустили воздушную тревогу. В ночь с субботы на воскресенье.

Сын Эйга Хенриксена, ехавший в поезде с двумя немецкими офицерами, заговорил с ними. Один начал обсуждать политику, но второй заставил его замолчать, так как в купе с ними ехал член Н.С. «Ты же, знаешь, что будет: он выйдет на следующей станции и затем нас арестуют».

Вышел приказ сдавать «секретные газеты» в полицию, которая будет проверять почту, а затем следить за тем, будут ли к ним возвращаться «нелегальные» материалы.

Перед похоронами одного из тех, кто погиб от бомбардировки 25 сентября, вдова, придя в крематорий, обнаружила лежащий на гробе большой венок от Квислинга. Отложив его прочь, она села. Немедленно, прежде чем началась служба, подошел человек с другим венком, положил его на гроб и удалился. На венке было написано: «От короля и правительства».

6 октября вторник

Стало известно о введении чрезвычайного положения в Тронхеймском районе, в графствах Северного Трёнделага и части Нурланда. Первопричина не совсем ясна; газеты пишут о вредительстве. Пришедшие в это утро на Виктория Террассе едва ли нашли кого-то из тех гестаповцев, кого они искали. Сообщалось, что Тербовен отправился в Тронхейм с группой из 250 гестаповцев. Во всяком случае, это событие стало причиной волнений в немецкой груди.

7 октября среда

В Тронхейме было казнено десять человек из норвежского руководства в связи с саботажем на солевых рудниках возле Намсуса, в том числе директора Трёнделагского театра Гледитча. Для наших друзей, Сири Ром и ее мужа, работающих в том же театре, это стало большим ударом.

8 октября четверг

Еще 15 норвежцев было расстреляно в Тронхеймском районе. Говорят, это в связи с укрыванием оружия.

Сын владельца одного из крупнейших книжных магазинов и издательства, Ингар Танум, позвонил, чтоб узнать новости о Бернти. Его отцу пришло письмо от шерифа графства с требованием 30 тыс. крон (1500 фунтов стерлингов) в счет стоимости ущерба от бомбардировки. Другие книготорговцы получили то же самое. Мэру было приказано собрать, таким образом, 4 миллиона крон с йосингов, выбранных по его усмотрению. Сегодня в трамвае встретила земляка – маленького абердинского терьера с шотландской клеткой на ошейнике. Он знал – мы оба изгнанники, и забрался на сиденье рядом со мной. Забавно испытать внезапно такое сильное родственное чувство к собаке – маленькому гордому собрату, он настолько ясно демонстрировал свои цвета.

9 октября пятница

Ходила к фру Самуил, жене недавно арестованного раввина, отнесла яиц, присланных из Дании. Она была так благодарна. Рядом играл маленький рыжеволосый Амос, в полном неведении о судьбе своего отца – тому не разрешено ни писем, ни посылок, ни свиданий.

Была приглашена вместе с Сигрид к Сайпам в 5 часов на обед. Провела очень приятный вечер. Наконец, я встретилась с фру Берграв. Разговаривали мы с ней об Уильяме Темпле, Уильяме Патоне и американских квакерах. У нас много общих друзей. Она жила вместе с миссис Киркмэнс, моей старой школьной учительницей в Перс-Скул в Кембридже, знала Оманса из Вестминстерского колледжа и других. Она пылкая почитательница Стаддерта Кеннеди и его понимания страдания.

Она прочитала нам кое-что из писем епископа Берграва. Он теперь совершенно один в доме. В его письмах много о его бытовых подвигах, ведь теперь ему приходится готовить еду самому, и он обнаружил, что работа по домашнему хозяйству заполняет практически весь день. В саду посажена земляника, а в плохую погоду так хорошо сидеть дома с включенным светом и книгой. В одном письме обсуждается постоянно приходящая к нему мысль об опасности ненависти. Ненависть – это болезненная форма гнева, она всегда деструктивна. Я рассказала о том впечатлении, которое возникло у двух американских квакеров от его слов: «Ненависть – наш злейший враг».

Окинув взглядом присутствующих в комнате, можно было, как бы мельком, заглянуть в самое сердце норвежского сопротивления. Сайпы – это семья ректора университета, сам он в концентрационном лагере. Он выполняет тяжелую работу, это известно. Но что это за работа? Кто его товарищи? В каких условиях он находится? Этого никто не знает. Писем от него ждут с каждой почтой, а его старые письма переходят из рук в руки. Муж доктора Тове Мор освобожден, но ему запрещено жить в Осло. Муж фру Альтен (глава табачной фирмы и один из самых богатых людей в Норвегии) был в Грини, а теперь должен заплатить часть этой суммы штрафов в 4 миллиона крон. Сын Сигрид Лунд, которому только 18, в тюрьме. Фру Лёвеншолд организует продовольственные пакеты для заключенных, которые работают на фермах, а я – «интернированная» на военное время англичанка.

10 октября суббота

Мы вынимали косточки из слив на веранде, когда я услышала, что около наших ворот остановилась машина, а ко всем подобным моментам следует относится с вниманием. И действительно, в наш сад вошел крупный мужчина. Не исключено, что это полиция, кто же еще может иметь частную машину. «Новости» только что пришедшие с почтой, «были спрятаны в укромном месте», прежде чем прозвенел звонок. Да, это была полиция, но к Йенс Хэнсон. После бомбардировки он и Мари теперь надолго поселились у нас. У него было разрешение уйти с работы, так как его квартира разрушена. Но оно, как оказалось, не было письменно зафиксировано, и немцы, не обнаружив его на работе, послали узнать, где он находится. Полицейский был сыт по горло такой бестолковой работой. Он сказал: «Bare rot overalt» (Везде одна путаница).

12 октября понедельник

Тербовен прибыл на юг – «в Трёнделаге восторжествовали мир и порядок». Но он направился прямо в Мосс, где опрокинулся кверху дном и затонул корабль, стоявший на ремонте в сухом доке. Тербовен подозревал, что это диверсия. Но, кажется, это был обычный несчастный случай. Споры между органами власти; мужчина, ответственный за работу дока, был членом Н.С. Кроме того, произошел менее значительный несчастный случай в Фредрикстаде, так что немцам есть чем заняться.

13 октября вторник

Священник Хаслюмской церкви испытывает затруднения, по-видимому, он будет проповедовать. Шести священникам запрещено жить в графстве – среди них Карлсен, а также Кристи, Хиген, Риисе-Ларсен, Вислёфф и Росшеф, секретарь Берграва.

Вызов по междугородней линии. Это фру Графф-Ван. Ее Эрик, как офицер, должен быть отправлен в Германию в лагерь для интернированных. Можем ли мы что-нибудь сделать? Конечно, нет.

14 октября среда

Приходили Ханне Сайп и Пер поговорить на английском языке. Нет письма от «Большого Дидриха» – ректора Сайпа, и фру Сайп беспокоится, потому что в Заксенхаузене уже случились две смерти от дизентерии. Один из умерших ранее возглавлял завод Сауда, второй – сын хозяйки фермы, находящейся на границе со Швецией. Он ее единственная опора. Никто не знает, почему его взяли. Мать получила письмо из гестапо с формальным уведомлением о факте смерти. Она написала письмо немцам с просьбой вернуть ей тело сына, чтоб похоронить дома, и попросила объяснить причину его ареста. Никакого ответа она не получила. Переводила ее письмо на немецкий язык Сигрид.

Жители Гломфьорда удовлетворены тем, с какой осмотрительностью там был произведен взрыв. Все продумано, и при полном уважении к людям. «Ни один порядочный человек не ворчит». У них есть свет, и они надеются через несколько месяцев получить отопление от небольшой подстанции.

Хельга Преструд, дочь Бернта Лунда, которая живет в Осло, была вызвана в  Государственную полицию.

Маленький мальчик ехал в трамвае со своей мамой. Когда они выходили, немецкий офицер ласково провел рукой по золотистым кудрям малыша. «Этот дядя, англичанин, добрый», – громко на весь трамвай сказал мальчик.

16 октября пятница

Весь день летаю по дому. Парикмахер задержалась на полтора часа, так как ей пришлось стоять в очереди с 7 до 10 часов, чтобы получить полкило масла.

Еще один еврей-беженец арестован, у него две дочери 14 и 15 лет.

Может быть, «Маленький Дидерих» сегодня отправится в путь. (Дидерих Ролл-Хансен сравнительно моложе Дидериха Лунда. Он пришел как-то вечером, когда я была одна, и попросил помочь, так как его разыскивает полиция. В это время он находился в убежище в ожидании транспорта.)

17 октября суббота

В полицейском отделении по делам иностранцев, кажется, только рады, что я уеду; так что я получаю необходимое разрешение и отправляюсь в Нутодден посетить семью Орек. Поезд отошел с опозданием в три четверти часа. (Газеты через два дня сообщили об английском разведывательном самолете, сбитом над фьордом. Для действительно случившегося события потребовалось бы больше дней, чтобы дойти до адресата, хотя, конечно, это может быть и правдой.)

Вильгельм Орек переехал в Нутодден, потому что его педагогический колледж выдворили из своего здания в Кристиансанне. Колледж был закрыт на прошлую пасху главным образом потому, что его ректор Вергеланд (хорошо известный пацифист) отказался принять класс «новичков», преимущественно состоящих в Н.С. Он был арестован и выпущен через день, но летом уволен. Все это было делом рук местных нацистов. В подготовленных ими документах они постановили, что ректор Вергеланд поколениями отравлял умы молодежи графства Телемарк, в церкви он никогда не упускал возможности упомянуть политику, а, в целом, он распространил свое влияние настолько широко, что должен был чувствовать себя весьма довольным!

Сейчас колледж открыли снова, им управляет человек старше шестидесяти лет, который никогда не занимался педагогикой. В классе новичков шесть нацистов, и преподавателям колледжа не разрешили ознакомиться с результатами их школьных выпускных экзаменов. Среди новичков есть и Мари Бринэ, из семьи ставангеровских квакеров. Ее брат только что провел 2 месяца в Грини за то, что 3 августа прицепил себе на одежду цветок. Хуже всего то, что в сельскохозяйственной школе, где он учился, они ничего не слышали о дне рождения короля!

Брат Марты Орек сейчас в Грини, арестован в Ставангере. Причина неизвестна.

19 октября понедельник

Была арестована чешская беженка, потому что она была в списке тех 80 лиц, которым доставлялись «Новости». Посыльный со списком был раскрыт, и все 80 были арестованы.

400 заключенных в Северной Норвегии не были переведены на юг. Они строят деревянное сооружение, защищающее дорогу от ветра и, по-видимому, от снежных заносов. Один раз оно уже рухнуло, но немцы, решительные как всегда, твердо намерены его построить. 6 заключенных привлечены к изготовлению сувениров для немцев, которые они берут с собой домой. Пер Крог (один из лучших норвежских художников) рисует картины, а Одд Нансен занят резьбой по дереву.

21 октября среда

Полпервого домой приехала Сигрид. Она провела чудесную неделю в Глуппекьере. Внешне жизнь там ,в основном, такая же, как раньше, и, по словам сказала Сигрид, никто там не похудел ни на килограмм! Но даже в таком тихом месте они чувствуют давление. Как раз в последние несколько дней в районе побывали немецкие солдаты, и каждая маленькая ферма получила приказ поставить определенное количество картофеля.

Ужин с лобстером в больших количествах, из Глуппекьера.

Визит Хельги Преструд в Государственную полицию в прошлое воскресенье произошел из-за ее письма в Кристиансанн, в котором она рассказала о Гломфьорде. Хуже всего, что она написала, что диверсия была делом рук англичан. А как она узнала об этом? «О, я так думаю», – сказала она. И тут же была проинформирована, что это сделали не англичане, а коммунисты. Англичане не высаживались на норвежский берег. Весь визит продлился 10 часов; 5 часов она прождала, пока рассмотрят ее дело.

23 октября пятница

Письмо от Греты Стендаль (из Стокгольма) – Роза (моя мама) не может заставить своих кур нестись, а как у нас с этим делом? Посылает рецепт пирога без яиц!

День печальных новостей – во второй половине дня вышла газета с большим заголовком: полицейский застрелен в поезде при проверке пропусков на пути в Фредрикстад. «Убийца» выпрыгнул в окно, а позднее двое из них – евреи – были арестованы. Были арестованы и другие евреи в поезде. Это произошло в тот момент, когда подобные события могли быть использованы в качестве оправдания решительных мер. Скорее всего, это была провокация или исключительно неудачно ко времени пришедшийся инцидент. Естественно со всех сторон мы слышали о тревоге, охватившей евреев. Какое безнадежное чувство, а что можно сделать?

Были также волнения в Грини – кого-то из молодых, работавших за пределами тюрьмы, застали за принятием пищи. Их, а также семерых немецких охранников поместили в одиночные камеры. К счастью, последнее время Бернти, насколько нам известно, не выходил за пределы тюрьмы.

25 октября воскресенье

Сигрид пошла навестить двух маленьких девочек (еврейских детей из Чехии), у одной из них день рождения.

До нее доходят слухи, что забрали американских граждан и интернировали в Грини. Им разрешены посылки, книги и свидания. Говорят, что эти репрессии – ответ на действия американского правительства.

Новости по радио о крупном наступлении в Африке, особенно атаках в воздухе. Должно быть это наступление ожидалось. Согласно норвежским газетам, Черчилль – на Гибралтаре.

Тихое утро; сыграла несколько мелодий английских гимнов, главным образом Уиттьера:

Слова значат меньше, чем дела.

Тень от Креста лучше солнца.

Зло, передаваемое от человека к человеку,

Причиняет еще большее зло.

Все эти слова пришли мне на память вечером и показались исключительно верными после того, как до нас дошел слух, что завтра рано утром будут арестовывать евреев, – это операция продлилась несколько дней.

Но у нас было много гостей – все Мюллеры, Гулим, Мари и Джордж остались на ночь.

(Это, по известным причинам, единственная запись, относящаяся к той ночи ареста всех евреев-мужчин. Новость приносили к дверям домов незнакомые люди. До самого утра Сигрид Лунд не было дома, она предупреждала всех, кого знала. Нескольким из них было предложено переночевать. Я оставалась дома и принимала людей.)

26 октября понедельник

Страшно, но все именно так – сообщение по телефону, что прошедшей ночью отыграна «большая вечеринка». Спускаемся с Сигрид до офиса Одда Нансена, затем к Рут Рённеберг и Берте Эриксен.

(Всех евреев-мужчин, которых смогли обнаружить, арестовали и отправили в Берг в тюрьму Тёнсберг. Приходили и ко всем тем, кто как-то связан с сокрытием евреев в семьях.)

Норвежский театр потерял одного из своих ведущих деятелей, Лассе Сегелке, широко известного актера. Он был казнен 24 октября.

Дидерих пришел домой в середине ночи и лег спать в гостиной. Он пережил волнующий момент в Тронхейме вместе с Сири Ром и ее мужем – актерами театра. На премьеру пришли все в черном. В конце спектакля аплодисментов не было, все встали и молчанием почтили память Лассе Сегелке.

27 октября вторник

Сигрид целый день была внизу в офисе Нансеновской организации помощи – много жен (арестованных евреев) пришло за советом.

Я прошла по магазинам (за покупками) – «вата» сделана из бумаги, сахара нет, только его заменитель – сахарин! Шерсть для штопки изготовлена совершенно непонятно из какого пористого продукта, зубные щетки перестали существовать. Немного запаслась туалетной бумагой.

Сигрид вернулась домой очень усталая – изматывающий день.

28 октября среда

Наконец, я побывала в Грини. Мы с Сигрид, держа две посылки с одеждой для Бернти, взяли такси, подъехали к внешним воротам и пошли к зданию Охранного отделения. Недавно построенные из красного кирпича продолговатые здания хорошо расположены, укрывшись в лесу. На них развеваются флаги, как со свастикой, так и с надписью SS. Новые бараки, построенные из качественного материала, впереди каменные колонны и веранда. В разных местах стоят квадратные сторожевые вышки. В остальном не так много того, что предполагает тюрьму. Охранники находились в отдельном доме для досмотра рядом с воротами внутри второго забора. Юноша в тюремной униформе подметал ступеньки крыльца. Охранник открыл дверь и забрал посылки. «Только одежда», – сказала Сигрид. «Табака нет?» – спросил довольно официально охранник. Сигрид простодушно воскликнула: «О, так это не разрешается, да?». Это прозвучало совершенно искренне, охранники несколько смягчились и оба стали не прочь пообщаться. Сигрид спросила, не знают ли они «рыжеволосого» Бернти. «Ach, ja, er ist immer fröhlich» (Ах, да,он всегда веселый), – ответили они и не отказались передать привет от его мамы. Когда мы выходили и прошли мимо того же юноши, Сигрид, смотря прямо перед собой, сказала: «Hils Bernty» (Бернти привет), и я увидела, что он кивнул.

Было солнечно и очень красиво, когда потом мы шли через лес, а затем через открытые фермерские земли к станции Роа. Мы зашли на ферму, где работал Бернти, и Сигрид пошла в дом для 14 маленьких еврейских детей из Вены. Не будут ли они отсылать отсюда детей, как они это проделали во Франции?

После обеда навестила Рут Эриксен; Рут очень славная и добрая. Вернулась домой к 10, почувствовав, что вечер проведен с пользой.

(Рут Эриксен и ее сестра дали укрытие евреям – без сомнения «полезный вечер» заключал в себе некоторые приготовления для них.)

Еще одна копия «Таймс», от 5 сентября (лондонская «Таймс»). Так необычно и приятно читать статьи, в которых каждый факт не интерпретируется как обнадеживающий. Нас вечно тянет выдавать желаемое за действительное, и почитается почти за грех истолковывать что-то в непривлекательном виде. Когда какой-то неприятный факт не может быть охарактеризован в определенных границах, мы погружаемся в пессимистичное настроение. В газете используется выражение «Объединенные Нации».

30 октября пятница

Теперь дела действительно «приятны»! Отныне караются смертью те, кто держит дома секретные газеты и не докладывает о них в полицию. Те, кто помогает людям перейти в Швецию, теперь выбирают тяжкий способ завершения своей жизни.

Аресты, проведенные в понедельник, и приходящие сведения о том, как обращаются с арестованными, вызвали в ответ подъем чувства негодования и неправедности от всего этого. Большинство людей были полны ощущения полной беспомощности. Но возникло предположение, что если чувства норвежского народа будут выражены достаточно громко, это сможет спасти от подобной участи женщин и детей.

К инженеру Виэ обратился за помощью еврей, но он отказал ему в ночлеге и потом очень раскаивался. Он был из тех людей, которых Дидерих знал и кого не любил. Позже пришли Пер и Жаки Баке. Они слышали, что в Лондоне состоялся митинг протеста. Организатором выступил архиепископ Кентерберийский.

Вечером была одна, если не считать бесконечных звонков по телефону, – читала.

9 ноября понедельник

10.15 вечера, сообщение по телефону, что Томас Бонневи (судья Верховного Суда) сегодня в 4.15 опять арестован. Говорят, что его освобождение было ошибкой, и он должен получить еще один год. Бедный Томас – он так радовался своему освобождению и так наслаждался тем, что сам себе открывает дверь!

10 ноября вторник

Как же это прекрасно – получить посылку из Дании. Сигрид взяла кусок бекона для «Дэдди», а я понесла сосиски Берте Эриксен.

В этот день звонки по телефону и посетители шли непрерывно. Среди них фру Петлиц, что живет по соседству, у нее муж еврей. Сигне Хирш приходила к обеду, и «дядя Фриц». Брат Сигню Арктандер (солиситор в Бергене) арестован, но Кари Шеннин и несколько других молодых людей из Грини выпущены.

Новости из Африки: французские войска перешли на сторону британцев, и взята территория вплоть до Орана. Вечерние новости: атака на Сицилию, Сардинию и Гамбург. Атмосфера в городе заряжена оптимизмом. Люди начали есть оставленные про запас продукты, а Сигрид полагает, что война закончится весной. Ставленник Н.С. «епископ» Фройланд посвятил недавно в духовный сан шесть человек – двое из них были до этого церковными сторожами, один сержант, и еще один экс-методист – не очень перспективный материал.

Дидерих читал нам стихи, и мы на короткое время отвлеклись от войны.

11 октября среда

Во Франции запрещено празднование Дня прекращения военных действий. Немецкие войска в неоккупированной части Франции – новость, переданная сегодня вечером. Французский флот ушел на Корсику, американские войска в Тунисе.

Пер Баке подошел после ужина, поскольку мы не смогли организовать «партию», запланированную на этот вечер. (Имеется ввиду транспортировка евреев через границу.)

12 ноября четверг

Ко мне приходила Ханна Лунд, рассказала, что 37 девушек из страховой компании «Storbrand» были призваны для отправки на Север till higge (для комфорта) войск на аэродроме. Девушки ответили, что скорее пойдут в тюрьму. Остальных откомандировали на другие работы, например на засолку сельди.

Обед и ужин с Лайлой Трап-Мейер. Она рассказала о знакомой, у которой был билет в театр «Норск» (управляемый Н.С.) В зале было 20 зрителей! Ничего нового, в общем-то, в этом не было. К Хеллисенам встречать Сигрид. У них полно новостей – французский флот перешел на сторону союзников, Петен исчез. Англия и Америка будут атаковать Корсику? Что скажут завтрашние газеты?

13 ноября пятница

Газеты, вышедшие в это утро, не упомянули ни Петена, ни французский флот, что только укрепило наши подозрения!

Некоторые поправки к вчерашним слухам: французский флот еще в Тулоне, германские парашютно-десантные войска высадились в Тунисе, но, с другой стороны, Тобрук сдался, а русские в Сталинграде продвинулись вперед на 400 метров.

Церковные колокола в Англии, молчавшие с сентября 1939 года (а использоваться по назначению они должны были только в случае военного вторжения), зазвонят в воскресенье – страх вторжения прошел полностью. Если бы только и для нас в оккупированных странах стало столь же безопасно. Хотя безопасность Англии основывается на ее физической мощи – и на море, и в воздухе, и на земле. Наша безопасность здесь – это внутренняя безопасность, уверенность в том, что свободных людей не сломить.

14 ноября суббота

В эти дни на коже появилось сильное раздражение и красная сыпь. Выяснила, что у других то же самое. Доктор говорит, что в данный момент это у многих. Нужно лечиться мазью в течение трех дней. Что за досадная болезнь на нас напала!

Роль полиции может быть довольно неоднозначной! Из-за плохой светомаскировки в квартиру к Рейдун Кавли явился полицейский. В этот момент у нее на столе лежали «Новости». Уходя, он спросил: «Вы получаете это регулярно?» «Не каждый день, а два раза в неделю», – ответила она. «Если хотите, я могу вам указать место, где вы сможете слушать их каждый день, только вам не следует оставлять это лежащим на виду», – сказал он.

15 ноября воскресенье

Раздобыла на шведском отчет собрания Британской лейбористской партии, проходившего в мае 1942 года, и читаю некоторые его части.

Здесь в Норвегии мы настолько захвачены событиями, происходящими изо дня в день, и измотаны неопределенностью повседневной жизни, происходящей в большинстве самых обычных домов, не говоря уже о новостях войны самих по себе, что у нас, как мне кажется, уже нет сил планировать что-то на будущее. К тому же, можно сказать, теоретическое планирование не притягательно для норвежского ума. Наилучшим вариантом в представлении большинства было бы возвращение в предвоенные условия. Случалась и совсем не редка критика правительства в Лондоне, но не короля. Были и сомнения, что те, кто сейчас за пределами Норвегии, вернувшись, проявят понимание. Общее мнение скорее сводилось к тому, что именно те, кто находился в Норвегии во время войны, будут подготовлены руководить в будущем. Те же, кто вне ее, должны будут проявить все свое чувство такта, если лучшее из их опыта, полученного в более свободном мире, будет полностью передано и произведет хороший результат.

Это первый действительно погожий день за несколько недель – солнце и изумительные цветовые эффекты. Мы направились в сторону озера Согнсванн. 15 минут от дома, и ты идешь вдоль стремительного потока, позади волнообразные холмы, покрытые темно-зеленым еловым лесом. Весь Осло сегодня гуляет, пейзаж испещрен вкраплениями разного цвета, особенно алого – это джемпера, шапки и носки на молодежи.

Дидерих пошел к Хеллисенам встретиться с другом – швейцарским инженером. Тот проехал через Германию и рассказал, что ситуация с едой там хуже, чем здесь. Он думает, что немцы исподволь начинают беспокоиться. От одного немца, который здесь уже 6 месяцев, он слышал, что норвежцы, скрывающиеся за правительством Квислинга, пребывают в полном порядке – это говорит только о том, как мало они знают, что происходит под их собственным носом.

Одд Нансен в Тронхейме по пути на юг направляется в Грини. Учителей из Киркенеса тоже ожидают завтра.

Газеты сравнивают сражения в Африке с морскими баталиями, в которых направление движения не имеет значения! Падение Тобрука не упоминается, только «действия западнее Тобрука».

17 ноября вторник

У Сигрид Нансеновский комитет. Полиция уже справлялась о секретаре Тове Фильсет, на нее уже выписан ордер на арест. Говорят, о ней рассказали беженцы из Германии, которые были арестованы во время побега.

Пока мы не планируем организовывать нашу «партию», дело слишком усложняется в связи с планами других людей – возможно в пятницу. Может быть, «Маленький Дидерих» уже в среду отправится в путь, я его не видела в последнее время.

19 ноября четверг

Газеты анонсировали закон, по которому все евреи должны зарегистрироваться. Это касается как чистокровных евреев (полностью евреев), так и евреев только на половину или четверть. Предоставляется информация, по каким факторам определяется статус «полностью» еврея и всех остальных градаций. «Полностью» евреями считаются все, у кого обе бабушки и оба дедушки полностью евреи по рождению, и те которые хоть какое-то время были членами «мозаичного» общества, то есть все, кто родился евреем или воспитан евреем и активно практиковал или практикует иудаизм, уже не принимая во внимание расовую принадлежность бабушек и дедушек. В случае наличия сомнений в определении степени еврейства вопрос может решить президент-министр Квислинг и его правительство.

День рождения у Маргариты Хеллисен. Мы все втроем приглашены на по-настоящему семейное торжество, 15 мест вокруг большого круглого стола. Маргарита обнаружила магазин, где, если им принести миндаль, делают настоящие «крансекаке» ко дню рождения. Она взяла два. Мы выпили «skål» (чашу) за отсутствующих: это ее Пеле, Бернти наших Сигрид и Дидериха и Оле Маргареты Бонневи! Письмо от Пеле ходило по кругу. Он просил прислать продукты для празднования Рождества, отмечать которое планируют примерно шестеро из них. Ни звука о том, что они надеялись выйти до этого. Томас сидит в одиночке, его не допустили обратно к той работе, которую он выполнял до его короткого «освобождения» на десять дней, а именно заботиться о шестнадцати кроликах. В Бретвете совершенно нечего почитать, так что она (Маргарета) пошлет ему «Deutsche Zeitung» («Немецкую Газету»). Это все, что ему сейчас разрешено. Ханна Лунд рассказала, что к ней приходила дама, которая передала персональный привет из Берлина, куда был переведен Дидрик Сайп. Почему, неизвестно.

20 ноября пятница

Наша «партия» пока еще не отправляется – Сигрид беспокоится. К нам пришла дама, которая сказала, что «Маленький Дидерих» в отъезде, так что присоединиться к ней он не сможет. Но у Дидериха есть своя собственная «партия», она включает «Маленького Дидериха» и друга Сигне. (Речь идет о группах, переправляемых в Швецию).

21 ноября суббота

Я нашла эту цитату у фон Хюгеля:

Не подлость или жестокость так глубоко или так трагично войдут в наш человеческий мир, но та преданная любовь, которая сможет в надлежащее время противостоять именно тому деянию предательства соответствующим ему деянием искупления. … Ты говоришь, во-первых: «Этот подвиг стал возможен благодаря тому, что была измена», а во-вторых, «мир, преображенный этим созидательным поступком, был бы лучше, если бы все остальное осталось неизменным, но так случилось, что деяния измены вообще не произошло».

Вот та сущность, которая заложена в еврейском вопросе: жестокости и низости деяния может противостоять только действие верной и понимающей любви, риск, на который идут. Уплаченная цена должна быть действительно высокой, до того как она сможет стать такой высокой, чтобы искупить столь великое преступление против человеческой личности.

Во второй части цитаты есть также полезная мысль в связи с проблемой тех возвышенных и благородных проявлений, которые возникли в результате войны и ее ужасов. Нужны ли нам такие ужасные события для того, чтобы выявить так много хорошего? Должны ли мы сказать, что и мужество, и преданность, и энергия, и «величие» личности, которые мы видим, – все это обусловлено войной? Цитата дает ответ – мир изменяется под воздействием этих деяний и становится лучше вследствие них, но было бы еще лучше, если «предательства» вообще не было.

Жители Глуппекьера прислали свою еженедельную посылку с рыбой, на этот раз адресованную мне. Возможно, они узнали про мой день рождения! 5 килограмм мелкой трески. Будет, что поесть компании, которую мы ждем завтра.

400 заключенных с севера сегодня поступили в Грини; учителя отпущены домой. Дизентерия, а не плохая погода, удерживала их на корабле. Одд Нансен, по словам его невестки, выглядит хорошо. Также она сказала, что у ее друга много гостей – 7 за раз (укрываемые евреи).

Но из Грини евреи и некоторые норвежцы отправлены в Германию. Говорят, в наказание за недавний побег из Грини. Эти евреи в Грини были подконтрольны немцам, в то время как основная масса евреев, арестованных недавно, находится в Тёнсберге под охраной Н.С.

23 ноября понедельник

Сегодня день моего рождения. Просыпаюсь согласно традиции под звуки граммофона, и как воодушевляющий финал – «Интернационал»!

Один из нескольких погожих дней, подаренных нам – небольшой мороз, но ясное солнце. Мы с Сигрид и собакой Тассо сели на трамвай до Фрогнерсетерен и совершили четырехчасовую прогулку в Нордмарку. В Триванстуа лыжная трасса еще не была покрыта снегом, но озеро замерзло, и мальчишки катались на коньках. В хибарке по дороге вверх мы взяли суррогатный кофе без сахара, но с молоком. Говорили мы о будущем Нансеновской организации помощи, что бы она могла сделать ввиду необходимости оказания гуманитарной помощи после войны. Я не могу представить себе помощь, которая будет меньше той, в которой нуждаются люди; и в самом деле, именно этот урок о значимости тех индивидуумов, вместе с кем мы сейчас сражаемся, нужно усвоить. Мы, может быть, имеем и хотим многое сказать представителям разных наций, но наш ответ на потребность должен быть безусловным. В действительности, эта потребность может заключаться в том, чтобы не перекрывать пути тем, чью политику мы сейчас осуждаем. Для меня вся работа в будущем должна иметь ту же основополагающую цель, что и в прошлом: привнесение праведного духа в среду людей – наиболее полно и кратко описываемого словами, как дух Христа.

Посылка из Дании облегчила подготовку празднования дня рождения; мы использовали мясо, перемешав его с солеными грибами. Дидерих ошеломил меня своей короткой речью. Но я действительно чувствовала себя совсем как дома, и было так естественно принимать моих друзей, как гостей семьи. Я достала вудбрукские фотографии. Каждый раз, когда я смотрю на групповые фото людей, я думаю, какие бы там прозвучали рассказы, если бы мы все снова смогли собраться, приехав из Финляндии, Австрии, Болгарии, Голландии, Польши, Швейцарии, Индии, Японии и десятка других стран.

Лайла побывала на станции примерно два часа спустя после прибытия учителей. Она сказала, что атмосфера, установившаяся с их прибытием, сохранялась даже потом – обязательно тот или иной человек рассказывал, что он их видел, и так до бесконечности. Учителя из ее школы собираются приступить к работе уже со среды, позволив себе по возвращению домой отдохнуть три дня.

25 ноября среда

Позвонил Дэдди и сказал, что его поездка, вероятно, согласно предписанию будет сегодня или завтра, а не в субботу, как он этим утром сказал Сигрид. Это было бы замечательно – чем раньше, тем лучше.

(Сообщения от «Дэдди», Оге Беринга, – это наша связь с транспортировкой; относится к партии, отбывающей в Швецию – преимущественно, конечно, из евреев.)

Вызов по междугородному телефону во время нашего ужина: Нора Лустиг с сыновьями сегодня выехала из Тронхейма в Осло. Приедет целая семья.

Надеялась провести спокойный вечер с Сигрид, пока Дидерих в своем клубе. Позвонила Сигне (Хирш) с просьбой пригласить к нам Фрэнси и фру С. на бридж. Когда мы уже были готовы это сделать, позвонила Ингеборг (Слеттен), что она собирается навестить их в этот вечер. Затем позвонила и пришла фру Эдвин.

Пришла Ингеборг. Мы пошли в город: Сигрид к детям, а я к Генрику, Пер и Рут. Домой мы попали в 2.30 ночи. Дидерих еще не спал – мать и дочь пришли к нам. После всего этого у нас была компания.

(Это был тот вечер, когда мы получили сообщение, что все еврейские женщины и дети будут завтра ранним утром арестованы. Было запланировано, что поезд, в котором ехали евреи из Тронхейма, подойдет как раз ко времени, чтобы поместить их на то же судно вместе с арестованными в Осло. Он пришел только вечером на следующий день, 26 ноября.)

26 ноября четверг

Очень занятой день – много гостей. Занималась в подвале дровами, это единственное топливо, которое у нас есть для централизованного отопления. Достала все чулки для починки и стряпала, пока Сигрид пошла навстречу с Дэдди.

Междугородный звонок из Лиллехаммера из «Красного Креста»; они встретили Нору (Лустиг) и мальчиков, – не могли бы мы встретить поезд в Осло с едой и одеждой для их дальнейшего путешествия?

Приходила Мари Мор, но должна была уйти, у нее двое гостей на эту ночь. Лейкен (Фогт) оставила свою маму тоже с двумя гостями.

Мари с Сигрид, Ингеборг и Дидерихом пошли встречать поезд; они видели Нору и мальчиков и вернулись домой после часа ночи.

(События этих двух дней наиболее детально описаны в письме, датированном 13 декабря, которое я написала, чтобы контрабандой переправить в Швецию, и которое дошло до моей мамы в Кембридж 1 февраля 1943 г. Далее следует процитированный из письма текст.)

«Все последние недели наше внимание больше всего занимала судьба евреев. Сообщения по радио (Би-би-си) в целом правильные – иногда необоснованный слух повторяется уже как факт, но то, что рассказывается, по крайней мере, не преувеличено».

«К счастью из полиции своевременно приходят предупреждения о грядущих массовых арестах и проведении обысков в домах, это дает возможность помочь. Особенно так было в случае арестов еврейских женщин и детей. Около полуночи, как раз в то время, когда семьи переводили в другие дома, где они могли бы избежать ареста, случились две воздушные тревоги. Судно, которое должно было их забрать, стояло наготове в гавани, так что это был бег наперегонки со временем. Водитель такси рассказывал С., что он возил полицейских в течение 8 часов по городу, и они никого не нашли. Хотя на отошедшем судне набралось более 500 человек – мужчин, женщин и детей. У Рут Эриксен в эту ночь находились мать с двумя детьми. А перед этим у нее укрывался чешский еврей, который унаследовал кресло ее отца, скамеечку для ног и что-то из тех предметов ухода, который она оказывала своему отцу до его смерти год назад. Еврей был доставлен туда  вечером в 8 часов, а через границу переведен примерно около полуночи. Такая история могла повторяться десятки раз».

«На следующий день пришел транспорт с евреями из Тронхейма, Ставангера и других мест. Среди них было пятеро человек, для которых мы так много сделали и которых так хорошо знали. Сигрид и Дидериху, Мари и Ингеборг С. удалось получить разрешение встретить их, когда они приехали после 30 часов путешествия, и сказать им несколько слов. Среди них были дети одного и двух лет от роду и старики старше 80. Они не были отосланы, их содержали в бараке в одной из тюрем подконтрольной полиции Н.С. (норвежских нацистов), им можно было послать посылки с вещами. У многих ничего с собой не было, особенно у мужчин, которых в течение нескольких недель держали в тюрьме около Тронхейма. Там они находились под контролем немцев, и обращались с ними ужасно. Трое заболевших мужчин, которые ко дню отъезда оказались не пригодными для путешествия, были просто расстреляны».

«Я была очень рада, что смогла принять участие в процессе упаковки (одежды). Среди мужчин, арестованных ранее, есть Вальтер Ротхолз, немецкий беженец и бывший выпускник Вудбрука, но сейчас он в Грини с теми, кто проходил военную службу во время предыдущей войны и, кто не был отправлен в Германию, и, как мы предполагаем, в Польшу. Те, кто состоят в браке с не евреями, могут рассчитывать на специальное обращение, среди них наш ближайший сосед.

27 ноября пятница

Один из тех дней, которые «i et kjør» (проходят без передышки). После двух бессонных ночей удержала Сигрид в кровати, подала ей туда завтрак, но телефон заставил ее встать.

Сигрид пообщалась с норвежской полицией и получила разрешение этим утром осмотреть детскую одежду в тюрьме Бретвет. Я пошла в город, навестить гостей Рут Эриксен. Когда вернулась домой, всех наших уже не застала, был один только дядя Фриц.

Перед нами стоит так много проблем, особенно, что делать с детьми, которыми Сигрид занималась в течение нескольких лет (19 еврейских детей из Чехии).

28 ноября суббота

Сигрид едет в Бретвет с одеялами и конфетами.

Учителя школы Стабекк сегодня вышли из тюрьмы – через шесть месяцев после того, как их посадили. Как и ожидалось.

Многие служащие в городе на обед получают суп. Университетская библиотека получает суп от мясника, который варит его из костей, остающихся после мяса, идущего на приготовление сосисок (которых мы не получаем), и пускает на продажу.

29 ноября воскресенье

Пытались найти приют маленькому (чешскому) мальчику, что удалось. Потом его переправят к сестре и брату (в Швецию). У него есть родственник среди тех, кто сидит в тюрьме Бретвет. Дэдди в отъезде.

Один из наших знакомых прошел по адресам пяти еврейских семей в Осло, везде квартиры пусты или взяты под контроль полиции.

(Основным занятием в этот день было звонить по телефону и просить детские вещи для еврейских детей Бретвета.)

Все посылки должны были отправляться на Мельтзершгота, 1 (квартира брата Сигрид, Генрика Хеллисена). И с каким же волнением мы увидели на следующий день, как много вещей пришло.

30 ноября понедельник

Первым делом я спустилась на Мельтзершгота и удостоверилась, что комната уже достаточно заполнена посылками. Пошла и заказала бумагу и др. для упаковки. Когда я вернулась назад, Сигрид уже возвратилась из полиции. Мы можем продолжать сбор вещей, но разрешения их передать еще нет. Она обратилась к начальнику, а он выразил удивление, что она до сих пор не арестована. «Разве Нансеновская организация помощи не закрыта?» «Да, закрыта, но открылась опять», – ответила она. Во всяком случае, он предпочел бы видеть ее «за решеткой» (арестованной)! Мы продолжили упаковывать вещи настолько быстро, насколько могли, не смотря на массу приходивших людей и их несмолкаемые разговоры. Мы паковали для каждого заключенного отдельную посылку.

Сигрид получила известие, что в Детском доме была арестована маленькая девочка – мальчик ушел.

Обедали с Хеллисенами и продолжили до 8 часов. Слухи льются потоком – завтра предписано арестовать много йосингов, а также евреев-полукровок. Иду спать, размышляя, не будет ли эта ночь внезапно прервана!

1 декабря вторник

Мы проснулись в 8 час в своих собственных постелях. Отлично – еще один день выигран! Опять вниз на Мельтзершгота к 9.45. Начинаем паковать для женщин, к 4 часам все пакеты готовы. Привели в некоторый порядок массу оставшихся вещей – главным образом женская и детская одежда.

Сигрид провела утро с Дэдди и занималась другими вопросами. Позвонил Реймерс из Нансеновской организации помощи, поскольку теперь полиция дала указание закрыть офис.

2 декабря среда

Сигрид позвонила заблаговременно в Бретвет и осведомилась, нельзя ли послать очки для одного из заключенных. Потом мы ждали и, наконец, услышали, что полиция разрешит передать посылки, но когда это будет, они не сказали. Тем временем Мари Мор отправилась в Бретвет, захватив с собой очки и одну или две персональные посылки. Она получила возможность поприветствовать Роберта Вейнстейна и одного из близнецов Лустиг.

3 декабря четверг

В 11 час пошли с Сигрид в город. Она уже связывалась со шведским консулом по поводу евреев, являющихся шведскими подданными, с датчанами по поводу подданных Дании и с адвокатом Нансеном по поводу английских подданных.

В это утро мы получили сообщение из Бретвета и сверили имеющиеся у нас списки; целый день до 5 час мы занимались посылками. Нам помогала дочь одного еврея, которая родилась за 6 лет до того, как ее родители поженились. Сейчас они ей нашли другого отца!

Приветствие от Бертни, а также письмо с перечислением того, что можно положить ему в рождественскую посылку.

Говорят «Донау» – судно, на борт которого погрузили евреев – уже в Порсгрунне.

В 2.30 Сигрид узнала, что все можно отнести в полицию. Она отправилась туда, получила разрешение следовать дальше и взяла такси до Бретвета. Водитель рассказал ей, что он получил заказ, по которому должен был быть на Кирквайен, 23 в 5 час утра в четверг на прошлой неделе – это было 26 ноября. Он был в ужасе, когда обнаружил, что это адрес полиции, и увидел там другие автомобили. У него не хватило мужества отказаться или просто уехать. Два полицейских сели в его машину и назвали 11 адресов. Только на двух из них они действительно хоть кого-то обнаружили – к удовлетворению его самого, да и полицейских тоже. В одном месте они дали два часа матери и дочери, чтобы собрать вещи.

4 декабря пятница

Спустилась на Мельтзершгота пораньше в надежде взять и отправить все упаковки. Из Бретвета позвонили в 11.30 с подкорректированными списками, и мы смогли подыскать практически все из того, что просили. Из Кристиансунна прибыла еще одна семья с детьми шести с половиной, девяти, одиннадцати и двенадцати лет. Они уже потеряли свой дом из-за бомбардировки.

Ингеборг Слеттен заказала для своих постояльцев шерстяное нижнее белье, термос (который к счастью у нас был) и пледы.

В 2 часа мы загрузили часть посылок в такси, и Сигрид с ними отправилась в полицию. Все шло хорошо, она получила на себя разрешение. Вернулась в 6.30 усталая и замерзшая, но удовлетворенная. Все было принято охраной, кроме одной маленькой красной шапки гнома! Те, кто получил одежду, в большинстве своем уже ее на себя надели. Очень утомительно жить в такой тесноте. Лео (Шуа) Айтингер особенно устал от этого, но все в порядке. Сигрид с грустью попрощалась с этими людьми. Не отошлют ли их? Шведские епископы выразили протест.

Дядя Фриц нанес нам один из своих визитов; Эйнар пришел позже – без посетителей у нас не бывает. Сегодня никаких особых новостей – потоплен конвой в Средиземном море. Добралась до кровати в 9.45!

6 декабря воскресенье

Сигрид решила попытаться устроить спокойный день – и это ей удалось. Я ушла в 10.30 в Люсакер на молитвенное собрание, а телефон и дверной звонок хранили полное молчание!

Моя подруга из управления по электроснабжению занимается вопросами, касающимися оплаты счетов еврейских семей, которые были арестованы. Ее начальник, член Н.С., – человек порядочный, и когда неуплата бывает от семей, кормилец которых в тюрьме, выказывает участие и готов идти навстречу. Но если это еврейская семья, он без всяких исключений тверд и суров.

Фру Стенсруд была так рада, что один из ее еврейских учеников и его отец, и его дядя избежали ареста. К несчастью в их доме – очень красивом доме – застали жену и ее сестру. Им было приказано через 4 часа быть готовыми, никакого багажа, только еда на четыре дня. На них были меховые шубы, их сорвали при посадке на борт «Донау». В округе это была хорошо известная и всеми почитаемая семья.

8 декабря вторник

Целый день отвечала на телефонные звонки, которые не умолкали. Сигрид дома нет, выполняет многочисленные поручения. Обсуждали, каким образом можно обратиться к нацистскому епископу Фройланду иф Сканке, министру по делам церкви, который еще не посетил Бретвет, как его просили, чтобы увидеть условия содержания еврейских заключенных.

9 декабря среда

Как раз когда Сигрид была готова уйти в Бредвет к 10, ей сообщили по телефону, что она должна отчитаться перед пограничной полицией. Это создало нам массу беспокойств в тот день, так как она не успевала закончить дела в Бредвете до часу и соответственно быть в полиции до 3. А все было довольно нелепо: к Сигрид пришла молодая пара с одеждой для родственника, который был среди заключенных в Бретвете. Она напомнила им, что были слухи о предстоящих арестах тех, кто евреи «на половину» или «на четверть». Они отправились в бега и попытались пересечь границу, были схвачены и назвали имя Сигрид, как человека, который передал им эти слухи! Сигрид завершила дело в полиции за 20 минут. Полицейский ей сказал, что ни для нее, ни для молодой пары серьезных последствий не будет.

В Бредвете она была два часа. У многих заключенных была одежда, взятая из дома, но они не хотели отказываться от «персонального» подарка Нансеновской организации помощи. Она выяснила, что Сканке был здесь в субботу и разговаривал с Аароном Мендельсоном, осмотрел его руки с телесными повреждениями и выслушал рассказ Аарона о том, что с ним случилось. В воскресенье неожиданно объявился начальник полиции. Мы надеемся, это сможет помочь. Тех, кто связан брачными узами с лицами арийского происхождения, завтра в 10.30 будут перемещать. Позвонила Сигне, сказала, что одежда из тюрьмы Фальстад около Транхейма прибыла – по крайней мере, упаковка – одежду взяли.

Звонила Ингеборг (Слеттен) – сегодня, наконец-то, «запустился двигатель» (транспортировка ее партии евреев готова).

Четыреста норвежцев сидят в германских тюрьмах. Вместе с теми, кто находится в концентрационных лагерях, их 1500. Печально, что много смертей от туберкулеза, особенно среди молодых заключенных.

Прием в Скаугум, теперь это резиденция рейхскомиссара Тербовена, прошел вчера без каких-либо больших сенсаций. На нем присутствовал ряд норвежских промышленников, особенно из тех, кто связал свой бизнес с немецким. Сначала разослали личные приглашения. Но когда оказалось, что ряд персон отягощены обязательствами, которые вынуждают их быть вне города и как раз в этот самый день, то им дали понять, что отказ от приглашения будет считаться оскорблением.

За обеденным столом Тербовен произнес складно состряпанную речь о том, как будет отлично, когда норвежская и немецкая промышленности заработают в кооперации в случае победы Германии. Если бы победила Россия (здесь он использовал сослагательное наклонение), это было бы, соответственно, ужасно. Позднее произошло разделение гостей по маленьким столам и более личным разговорам. Практически все немцы выразили мнение, что события 25 сентября 1940 года, когда Квислингу была передана власть, были грубейшей ошибкой, а норвежский Н.С. совершенно бесполезен.

11 декабря пятница

Дидерих приехал домой в 4 часа утра с Севера, где он строит туннель для железной дороги Норландсбан. Он добирался до Тронхейма через горы Салтфьеллет 24 часа, и еще 24 часа ехал из Тронхейма до Осло. Ему прислали заявление, которое он должен был подписать, и в котором он обязуется никому не говорить о своей работе, связанной с немецким Вермахтом. А в качестве наказания, конечно, смерть! Вернулся он торжествующий – с бочонком соленой сельди.

Получив от женщин Бредвета еще несколько просьб в отношении одежды, я отправилась на Мельтзершгота с цветами для Маргариты Хеллисен, в качестве маленького «спасибо» за использование их комнаты. Разные люди приносят одежду для нуждающихся. С пакетом одежды я зашла к Ингеборг Слеттен. Как обычно у нее гости, но скоро она от них избавится (евреи, ожидающие, когда их присоединят к партии, транспортируемой в Швецию).

12 декабря суббота

Сигрид принесла домой нашу норму овощей: полтора кило капусты и несколько луковиц. Мы ходили по магазинам купить что-либо к Рождеству, – ни рождественской бумаги, ни красочных тесемок, ни книг.

Сообщение об Эйнаре Лунде, младшем брате Дидериха, директоре завода «Фиско Вёркс» в Кристиансанне – он и еще один человек арестованы. Много людей арестовано в Арендале. Ханна Лунд, конечно, опечалена, и Дидерих встревожен.

14 декабря понедельник

Много посылок с одеждой отослано в Бредвет. Сигрид слышала вчера, что ночью может быть облава на евреев – их не должно быть в домах, взятых под подозрение.

До нас донеслось, что в один многоквартирный дом приходили полицейские, они искали одну еврейскую семью. На их вопрос был дан ответ, что, по-видимому, арестованы. «Раз их здесь нет, значит, они сбежали», – сказал полицейский. Совершенно верно! Они в Швеции.

В церкви Престенес крестили мальчика, крестным отцом был Квислинг. За четыре часа до этого двенадцать полицейских обыскали церковь, нет ли бомбы. К счастью их задание не предусматривало трогать пищевые продукты, которые там хранились!

16 декабря среда

Сигрид заручилась поддержкой «Миссии Израэля», чтобы попросить разрешения на отправку посылок для евреев в Бретвет и Тёнсберг (где еще находятся евреи, состоящие в браке с арийцами). Шведский консул до сих пор добивается того, чтобы перевести в Швецию не только тех, кто имеет связи с этой страной, но всех людей, в том числе беженцев из Германии и Чехословакии. Это красивый жест со стороны Швеции, если только он сможет получить поддержку со стороны норвежского Н.С. Переговоры ведутся только с норвежцами. Они не смогут заниматься евреями, которые находятся в Грини под немецким контролем.

( Далее все полностью об устройстве евреев.)

Позвонил Артур (Рондан), у него сообщение для Сигрид. Я сошла вниз встретить его, так как Сигрид уже отправилась в город. Он сказал мне, что два мальчика прибудут сегодня вечером. Я заверила его, что Ингеборг их встретит. (Потом их встретили и отправили на маршрут в Швецию.) Еще сообщение, о двух детях из Бергена, которые прибудут завтра вечером, чтобы погостить у друзей в городе. Сигрид просят встретить их на станции и взять у дамы и господина, с которыми они приедут. У Артура пять человек выходят из больницы, и один уже вышел. Это те, о которых Ингеборг уже знает. Пошла передать сообщение Ингеборг.

18 декабря пятница

Телефонный звонок из Бредвета. Они затребовали 10 Библий, особенно нужен Ветхий Завет. Передавать заключенным рождественские посылки не разрешено, только конфеты и печенье детям. Полного списка заключенных нам не дают.

Сигрид отправилась в Бретвет разузнать о возможности отправлять рождественские посылки. Начальник позвонит в государственную полицию и конечно получит отказ. Она также пошла в шведское посольство. Человеку свойственно надеяться, что то, над чем он работал, не пропадет даром. Назад она возвращается очень уставшей.

Сегодня вечером пошла на небольшое мероприятие, широкая дискуссия о пацифизме. На «нашей» стороне было только трое: Сигрид, Мари Мор и я – грустная история.

В газетах сегодня пишут: «Rommel beveger seg vestover» и у него «geniale taktikk» (Роммель движется на запад, его тактика замечательна). А мы говорим: «Часы идут вперед и говорят тик-так, а Роммель идет назад и говорит так-тик».

Бернти не вышел из тюрьмы, а там, как мы слышали, готовят транспорт в Германию.

20 декабря воскресенье

Визит друга Сигрид, который знает проф. Сканке (министр по делам церкви в правительстве Квислинга) и который с ним переговорил. На Сканке его визит к евреям, заключенным в Бретвете, не произвел впечатления: они ему показались неприятными на вид. Он подумал, что они жаждут мщения.

21 декабря понедельник

Письмо от Лены Ульман из Франкфурта; ее муж Ричард вернулся в Англию (из Австралии, куда, как еврей-беженец , он был выслан из Англии); а также письмо от моей мамы и брата.

Говорят, что из Нидерландов тоже были вывезены евреи, и в тот же день, что и отсюда. Примерно 100 человек арестовали в Кристиансанне, и примерно столько же (100) человек выпущено из Грини.

В 10 вечера приходила подруга Сигрид забрать одеяла для гостьи из Кристиансанна, которой нужно было где-то провести ночь. Мы перенаправили ее к многострадальным Эдвинам, а сами в это время попытались найти где-нибудь еще место, для переезда на Рождество.

24 декабря четверг

Сочельник – завершаем упаковку. Обед в 1.30, едим глухаря, птица на вкус очень напоминает тетерева, принадлежащего к тому же семейству. Ее мы приобрели в обмен на матроску, отданную знакомой Ингер. К четырем в церковь, которую так любит Эрик. Церковь полна народу, но нам достается место около ограды алтаря. Затем к рождественской елке у Хеллисенов, кофе и ужин, еда та, с которой каждый из нас пришел. Совершенно удивительно, как много подарков находят люди, вот только книг нет.

Ректор Сайп на свободе, но в Мюнхене. Вчера вечером его жена получила сообщение из Виктория Террассе, что завтра она может к нему отправляться. Этим утром она побывала на Виктория Террассе, и они сделали все, что смогли, чтобы ей помочь.

Все спрашивают о Бернти, не вернулся ли он домой.

27 декабря воскресенье

Много посетителей; одеяла все еще у фру Эдвин, не так просто перевезти ее гостью. У нас так же Эйнар (Сверре Эневолд) и два друга Бернти.

Куры снесли по второму яйцу – замечательно! Вычистила куриный домик в ознаменование события.

Позднее к Сигрид приходил Х. Это был острый момент, почти несчастный случай. (Ганс Хольм – немецкий беженец, разыскивался немцами. Когда они пришли его арестовывать, ускользнул от них по лестнице. См. также 18 января 1943 г.)

29 января вторник

В это утро дядя Фриц – очень взволнованный произошедшим событием – сообщил новость Сигне Хирш. Она решила скрыться на две недели. (Были арестованы несколько евреев, которым она помогала; была опасность, что в связи с этим полиция станет ее разыскивать.)

Сигрид хотела ехать в Бретвет, а пока она пыталась придумать для этого предлог, они ей позвонили сами и «пригласили» приехать. Она достала машину, погрузила пакеты со сладостями для детей, Норы Лустиг и четырех мужчин.

Дидерих слышал, что евреев «на половину и четверть» арестовывать не будут, и не будут изымать их состояние. Эти данные идут из норвежской полиции Н.С., а что думают по этому поводу немцы?

31 декабря четверг

Сигрид опять в Бредвете. Одна из еврейских женщин, приехавшая сюда когда-то из Польши, связала для Сигрид маленький носовой платок. К нему она приложила маленькое послание, написанное на листке, оторванном из записной книжки. В нем она благодарила Сигрид за внимание к ним и помощь. Стоит только удивляться, где она достала материал.

Привела все в порядок для Илзе и Томми (два чешских ребенка, ожидающих транспортировки). После переписки с пастором Крагсетом Мари Мор уехала в Лешаског, там она навестит Веру и Тибура и возьмет их в Осло.

(Вера и Тибур Таглихт – еще одна пара чешских еврейских детей, которые обрели приемную семью в лице пастора Крагсета в Нешестранде, у фьорда Ромсдаль, там же, где была и группа Лустиг. Нам очень хотелось взять их в Осло для того, чтобы переправить в Швецию.)

Хорошая новость: русские продвинулись к Ростову и взяли железнодорожный узел.

Итак, 1942 год завершен.

Дневник

Январь-март 1943 года

В течение января и февраля 1943 года судьба евреев все еще была доминирующей темой в нашей жизни и в нашей деятельности.

19 чешских еврейских детей, привезенных Нансеновской организацией помощи, все еще оставались в Норвегии и были в опасности. Было необходимо их забрать, но таким образом, чтобы их приемные родители могли сказать, если их спросят, что они не знают, кем взяты дети и где они. В дневнике приведены истории организованных «похищений» детей, устроенных Фрицем Лундом – «дядей Фрицем» и его сыновьями, а также «похищений» Илзы, Томми, Хейни и трех сестер, сказавших: «Мы должны быть спасены, иначе кто продолжит род?» И они были спасены, а вот Вера и Тибур, на которых было потрачено столько усилий и забот, больше, чем на кого-либо еще, спасены не были.

Затем была группа евреев, которая до сих пор оставалась в заключении в тюрьме Бретвет. Совсем немногое мы могли сделать, чтобы помочь и как-то утешить их, и в тоже время мы пытались спасти людей, по каким-то параметрам выбивающихся из общей массы, которые, казалось, имели шанс на освобождение. Все наши попытки оказались напрасными – 24 февраля их перевели на судне «Готтенланд» в Германию и, в конце концов, в Освенцим. Только наиболее сильные молодые люди были отсортированы, остальные, включая детей, прямиком отправились в газовые камеры. Сигрид, неоднократно посещавшая их в тюрьме, знала почти всех. Некоторые, как Нора Лустиг, были нашими личными друзьями. Роберт Вэйнштейн умер в лагере. А доктор Лео (Шуа) Айтингер, которого взяли из госпиталя для отправки в Германию, выжил, несмотря на свою физическую слабость. Вместе с двумя близнецами Лустиг он был среди 12 евреев, оставшихся живыми, из тех 600 евреев, которые были отправлены из Норвегии. Доктор Айтингер теперь один их ведущих психиатров в Осло.

Оставались еще проблемы некоторых взрослых евреев, находящихся в укрытии, пока они смогут перебраться в Швецию. Но были еще аресты, среди тех людей, кто помогал евреям, они осложнили жизни многих из нас. Должна была уйти в Швецию, чтобы избежать ареста, Тове Фильсет, секретарь Нансеновской организации помощи.

Общая атмосфера

Общая атмосфера, тем не менее, казалось, сильно отличалась от той, что была год тому назад во время борьбы профессиональных организаций, учителей и церкви. Чувствовалось, что правительство Квислинга утратило инициативу, если не считать этого ужасающего уничтожения евреев. Учителя вернулись в школы, и церковь, без епископов и с духовенством, спокойно служащим духовным потребностям народа, занимала центральное положение. Попытка нацистов контролировать церковь потерпела явную неудачу.

Но немцы становились все более озабоченными и нервными. Значимость их капитуляции в Сталинграде, событий в Северной Африке и в других местах была ясна, несмотря на всю пропаганду. В Норвегии квислинговское правительство расценивалось немецкими властями, как катастрофическая ошибка. Все, что они могли теперь сделать, это давить и пытаться контролировать посредством тюрмы, насилия и казни.

Обмен новостями, контакты через Швецию, даже с Англией, были на подъеме. История ареста Мари Мор была связана с этим. Ее студент-«квартирант» был курьером, он осуществлял, наверное, непосредственный контакт через Северное море. (Я как-то обедала на квартире у Мари Мор в присутствие ее квартиранта, и у меня определенно сложилось впечатление, что бифштекс сюда попал через него.)

Диверсия в лаборатории тяжелой воды в Рьюкане была произведена норвежским спецназом из Англии – «успешная операция», которая не только имела неоспоримые последствия для всей войны, но и действительно основательно потрясла здешних немцев.

В доме Лундов и во многих других домах росло напряжение из-за того, что кто-то из членов семьи находился в тюрьме, из-за нерегулярности писем и неопределенности с посещением и передачей посылок. Мы в частности были обеспокоены судьбой группы школьников, к которой принадлежал Бернти – как скоро их выпустят на свободу? Или нас охватывал ужас каждый раз, когда осуществлялся перевод заключенных в Германию, некоторых из них это коснулось.

Распространение информации и обсуждение

В дневнике приведены примеры больших дискуссий о будущем и о принципах, лежащих в основе борьбы, происходящей в настоящем. Лунды и я сама инициировали некоторые общие обсуждения пацифизма, они записаны. Мы также приложили усилия, чтобы собрать вместе отдельных людей, которые были уже известны, как пацифисты.

Дискуссию затем оживило и подзадорило распространение материалов для чтения – как книг, так и статей, поступавших из заграницы, главным образом из Англии, которые также питали «подпольную прессу». Она росла как в объеме, так и в широте распространения. В дневнике рассказывается о возвращении Дидериха из поездки с «взрывным» материалом в багаже – в виде печатного слова, ввозимого контрабандой из заграницы.

Теперь мы чувствовали – наша цель держаться и держаться. Даже пацифисты вынуждены были признать, что фактор времени определяется ходом вооруженной борьбы, и мы сознавали и признавали это. Но все же предстояло сделать много конструктивного в области идей и их последствий.

2 января суббота

Сигрид посетила приемная мать двух чешских малышей. Она ими очень гордилась и принесла их фотографии.

Позвонил дядя Фриц. У них был инцидент в магазине перед Рождеством (Он работает в книжном магазине Танума на улице Карла Йохана). Немецкий офицер был уличен в краже книг и доставлен в отделение, там намеревались лишь самостоятельно на месте разобраться с этим инцидентом. Но его видел другой офицер и доложил обо всем по телефону начальству. Оставшись один, офицер стал умолять сотрудников магазина помочь ему, ведь за это, как он сказал, его пошлют на восточный фронт, где тут же убьют. Ничего сделать они для него не могли, но сотрудников магазина Танума очень огорчило это событие. Мы обсудили, не означает ли это, что, в конце концов, человек избежит поглощения ненавистью. Но одно можно сказать, что, хотя люди реагируют на отдельного индивидуума в рамках человеческой разумности, они, тем не менее, могут призывать проклятия с небес на людей в массе.

В последнее время я часто размышляла над этим, и на основании того, что видела сама, пришла к заключению, что не могу сказать что-либо иное, кроме того, что эти солдаты ведут себя необыкновенно чинно. Несмотря ни на что, они продолжают стоять у трамвая, пока в него не заберутся не только женщины, но и мужчины-норвежцы. Никаких случаев нарушения порядка или недостойного поведения, лишь несколько раз повстречавшийся вечером подвыпивший солдат навеселе. Внушающие страх рассказы об изнасилованиях из первой зимы полностью прекратили хождение.

3 января воскресенье

К нам зашел один из школьных друзей Бернти, узнать, как он там. Некоторые из них так делают потому, что в некотором смысле завидуют ему и чувствуют, что он пожинает последствия того, что они сделали или хотели бы сделать.

Мы решили, что наш дом слишком небезопасен для этого дневника, и послали его в более укромное место. (Это было, когда рукопись располагалась в университетской библиотеке – смотри предисловие).

Сегодня выбор пал на Илзу и Томми. Пер (сын дяди Фрица) должен прийти к ним в дом в 7 часов. Я пошла к Нине (Приц) убедиться, что все идет по плану, и договориться, что делать в том случае, если люди, осуществляющие транспортировку, не пришли. Когда я туда пришла, Нина уже собрала маленького Хейни (еще один чешский ребенок), и Илза с Томми были уже там. Они загрустили, когда этот странный «полицейский» пришел их забирать. (Пер забирал их из приемной семьи, раздобыв полицейский жетон, так чтобы приемная мать, если ее спросят, могла сказать, что «передала детей полиции».) Семилетний Томми спросил, добрый ли он полицейский, и, получив ответ, что добрый, сунул свою руку в руку Пера и доверчиво затрусил рядом. Илза, которой было 9 лет, была более глубокомысленной и, когда она увидела падающую звезду, сказала: «У меня теперь два желания». «И какие же?» – спросил Пер. «Первое – чтобы мой папа скорей вернулся домой, а второе – секрет», – ответила она. (Это относилось к ее приемному отцу, который уже больше года сидел в германской тюрьме.)

Когда они приехали к Нине, Томми улегся на пол с книгой и был совершенно счастлив, но Илза, почувствовав, что это начало нового неизвестного приключения, сказала задумчиво: «Я ничего не понимаю, это так грустно, расставаться с теми, кого любишь». За ней и Томми очень хорошо ухаживали, и они были хорошо экипированы теплой одеждой; но Нина беспокоилась о маленьком Хейни. Ему были маловаты ботинки, они причиняли боль при хождении, а его шанс на спасение мог напрямую зависеть от способности использовать свои юные ноги. Детям было сказано, что о том, когда их путешествие подойдет к концу, надо спрашивать Тове Фильсет. Услышав имя Тове, Илза заметно приободрилась: значит, все будет хорошо. Она усвоила, что Тове можно доверять, и восхищалась ей. Я не показывалась на глаза детям, которые меня знали, и разговаривала с Ниной в другой комнате. Как раз после того, как она передала детям напутствие по поводу Тове, зазвонил колокольчик. Я, затаив дыхание, ждала, пока она не вернулась и не сказала: «Они приехали за детьми». Мне ужасно хотелось схватить в руки пальто и шапки, завязать шнурки и приготовить бутерброды, но я не имела права позволить детям меня увидеть и таким образом соединить происходящее с Сигрид и с людьми, которых они знали. Так что я только слушала взволнованные голоса детей и видела через трещину в двери кудрявую голову подошедшего Томми, достающего свои ботинки, и затем, когда их не стало видно от фронтальной двери, я, крадучись, вышла и тихо закрыла за собой дверь. Выйдя на темную улицу, я увидела затуманенные огни большого автомобиля, возможно, фургона торговца, стоящего на обочине. Рядом с ним прохаживался взад-вперед человек. Я почувствовала, что он наблюдает за мной. У меня возник соблазн прошептать: «Удачи», но я прошла мимо. Его пассажиры должны были скоро выйти.

На этом события дня не кончились. Дома Сигрид пришло сообщение по телефону из детского дома в Осло. В нем некоторое время находилась Вера Тагелихт до того, как она присоединилась к своему брату, которого взял к себе пастор Крагсет, живущий у Ромсдальфьорда. Мы решили, что следует предупредить Мари о том, что полиция уже обращается с запросами, и решили послать ей, как можно скорее, телеграмму – завтра вечером.

Тревога за Веру и за трех малышей, переправляемых через границу, почти вытеснила из наших голов мысли о возможном вторжении среди ночи и к нам. Однако каждый вечер перед тем, как лечь спать, мы проверяем, все ли опасные бумаги уничтожены или спрятаны.

5 января вторник

Проснулась, в доме покой и тишина. Как приятно ощущать, что уже больше 8 часов утра, и ночное время, когда наиболее вероятен визит полиции, практически закончилось.

Вечером позвонила Мари Мор из Нешестранда. Она была против того, чтоб привезти детей, а мы не смогли сослаться на полицейское расследование.

К обеду у нас была посетительница из Тронхейма; по ее ощущениям в Осло и морально, и материально лучше, чем в Тронхейме. В этом городе они так напуганы и подавлены недавними событиями. Некоторых детей там включили в юношескую нацистскую организацию, и родители не отважились протестовать. Курильщики, как Тронхейма, так и Олесунна, были лишены табачного пайка, но верноподданный коренной житель Олесунна сказал мне в этот вечер, что для них это менее чувствительно, так как они могут курить табак из Англии!

6 января среда

Посетители к Сигрид пришли даже раньше, чем она встала! Оле и Хельга Преструд, они должны взять к себе Веру и Тибура здесь в Осло. Было решено, что Оле сам поедет и привезет их с собой. Оле совсем не знаком с пастором Крагсетом, и он не будет упоминать о том, что связан с Сигрид. Он чувствует, что должен это сделать, а растяжения связок колена будет достаточно, чтобы предотвратить разговоры в офисе, если его не будет несколько дней. Сигрид, которая знает местность, может дать ему некоторые советы.

Мы слышали, что Эйнар Лунд из тюрьмы в Кристиансанне был переведен в Грини. Это была хорошая новость, так как там он находился в очень неприятных условиях, и это могло означать, что перекрестные допросы прекратились, хотя бы на некоторое время.

Хорошая новость: Илза, Томми и Хейни уже на месте. Бедная Илза, возможно, сейчас она понимает больше и уже встретила Тове Фильсет.

Но в основном день был посвящен другим событиям. Позвонил Дидерих и сказал, что в квартиру Мари Мор приходили. Одна из машинисток в его учреждении живет в том же квартале. Этим утром туда прибыло восемь немцев, вооруженных пистолетами. Она не знает, впустили ли их или они сами вломились. Во всяком случае, весь квартал был заблокирован полицией, у всех забрали имевшиеся у них удостоверения, которые им отдали позже на Виктория Террассе. К кому приходили немцы после этого, никому не известно. Но судя по всему – к самой Мари Мор или к снимающему у нее комнату молодому студенту. Как бы то ни было, выглядело все это достаточно серьезно, и Дидерих должен был ей телеграфировать: «Сейчас же отправляйся к Литтан» (кузине Мари, находящейся в Швеции), и подписался именем собаки Лундов – «Тассо», чтобы она поняла от кого пришла телеграмма. Все стало еще более таинственно, когда мы связались с братом Мари. Как член семьи он поговорил с владелицей квартиры Мари, фрекен Жуэл, по телефону. Она показалась ему вполне обычной, и он только спросил, когда, как она думает, Мари вернется домой. Пока мы дискутировали, позвонила тетя Мари. Она также звонила на квартиру, ей ответил мужской голос. Когда она спросила, кто с ней говорит, голос ответил «Мор». «Что за вздор, – сказала она – здесь нет мужчины по фамилии Мор!» «А вы кто?» – спросил мужчина. «Поскольку вы не представились сами, я не скажу вам своего имени», – только это он и получил в ответ.

Были предприняты меры, чтобы встретить Мари на станции в Осло, когда она приедет (а мы не знали, когда это может произойти), и убедиться, что она, до того, как пойдет домой, полностью осознает произошедшее, хотя это и посчиталось очень неразумным.

7 января четверг

Оле Преструд уехал в Нешестранда. Легенда о поездке по делам бизнеса дала ему возможность получить разрешение воспользоваться поездом. Если все пойдет хорошо, обратно он вернется вечером в воскресенье. Остается только ждать.

Двое приехавших из Кристиансанна были бы должны сегодня ехать дальше, но человек, который должен был их принять, сам был арестован. Перестал действовать не только его маршрут, но и все люди, связанные с ним, находятся под угрозой. Кто-то должен перевести двух мужчин на другой адрес, так как их хозяйка была известна арестованному человеку. Ей самой нужно спать где-то в другом месте. В 11.30 вечера она еще была без крова, но сейчас она, наконец, нашла ночлег.

Судьба еврейских детей на Донау складывается по-разному. Новости идут от одного из них. Взрослые – мужчины и женщины, способные работать – в трудовых лагерях. Дети и все остальные содержатся отдельно от них.

8 января пятница

Позвонили из тюрьмы в Бретвете и спросили, не придет ли туда Сигрид. Она, взяв с собой несколько посылок с одеждой и продуктами, присланными друзьями заключенных евреев, поехала на такси. На этот раз не было и речи, чтобы пройти внутрь, несмотря на то, что позвонивший надзиратель сделал все, что в его силах. Пришли предписания ужесточить правила. Сигрид смогла передать только одежду – ничего другого, не взяли даже конфет детям. В тюрьме ей посоветовали обратиться в государственную полицию за разрешением. Безрезультатность этого действия стала уже очевидной. Она решила, что лучше ей избежать внимания полиции.

Наконец, мы переговорили с фрекен Жуэл. Два немца с пистолетами и собаками удалились. Они сидели в квартире посменно с утра среды. Фрекен Жуэл было позволено выходить только в магазин за покупками и только в сопровождении одного из них. Теперь стало возможным услышать, что же случилось.

В среду утром фрекен Жуэл спала, дверь открыл студент. Его тут же арестовали, а полицейский вошел и разбудил фрекен Жуэл. Она, с волосами, намотанными на бигуди, превосходно демонстрируя хладнокровие, смешанное с негодованием, вышла в гостиную и там лицом к лицу столкнулась с восемью немцами. «Was soll dieses bedeuten?» (Что это должно означать?) – спросила она, театрально взмахнув руками, согласно ее собственному описанию. Комнату студента обыскали с пола до потолка. «Плохой человек», – сказал немец. «Хороший человек», – ответила фрекен Жуэл с ударением. В той части квартиры, которую занимала Мари, тронуто ничего не было, кроме пианино (в котором они что-то нашли). Полицейские вместе со студентом затем ушли, у нее со среды до пятницы осталось на посту только двое. Уходя полицейские велели, чтобы Мари отчиталась на Виктория Террассе, когда вернется домой.

Сегодня семья Пелле может его увидеть – так как он работает за пределами Грини, его мама и сестра вышли из дома на лыжах. По дороге домой они позвонили и сообщили новости. Пелле сказал, что Эйнар Лунд смог поговорить с ним и Бернти, и что он в хорошем состоянии духа. Это замечательно, утихли наши тревоги по поводу возможных последствий его содержания в одиночной камере. Клаус Серк-Хансен выходил (из тюрьмы) к дантисту, он в хорошем состоянии. Между прочим, его держали полностью без одежды, это одна из форм обращения, которой балуется полиция. (Радиоприемник, который прятал Бернти и его товарищи, находился в доме инженера Клауса Серк-Хансена. Он был арестован одновременно с мальчиками, содержали его в одиночной камере, на полу которой не просыхала вода. Временами он был завернут лишь в одно одеяло. В Грини его перевели недавно.)

9 января суббота

Двух мужчин из Кристиансанна доставили прошлой ночью. Мы надеемся, что сейчас они в безопасности.

Сегодняшний день принес еще посетителей. Первыми посетителями была семейная пара из-под Тронхейма – они привели чешскую еврейскую девочку, которая жила у них до настоящего времени, с намерением передать ее на попечение Сигрид, что было совершенно невозможно по соображениям безопасности самой девочки и Сигрид. Пока Сигрид занималась со вторым гостем, я сидела и напряженно размышляла, как можно разрешить эту ситуацию. Мы должны снабдить их в качестве предлога для их поездки письмом от Тове Фильсет из Нансеновской организации помощи (теперь она сама в безопасности в Швеции), которое содержало просьбу отвести девочку в Осло. В Осло проинструктировать приемных родителей отвести девочку к ее кузену, который работает в банке, а тот сам доставит девочку к Тове в Аскер. Остается только найти «кузена» для Тове, устроить его визит к родителям. Там он скажет, что Сигрид не в силах что-либо сделать, но он знает об их трудностях и предложит им свой план. Им остается только в понедельник в условленное время привести ребенка к дверям банка, а он позаботится об остальном.

Молодой человек, пожелавший стать «кузеном», пришел сразу после телефонного звонка (это был сын Фрица Лунда), и дело устроилось. Завтра я увижусь с Ниной Приц, и она без сомнения захочет принять девочку, которую к ней приведет «кузен».

А тем временем внизу еще посетитель. Это руководитель школы, в которую помещен один из чешских мальчиков. Не создаст ли это еще проблему? Но к счастью он уже справился с делом сам, какое облегчение.

10 января воскресенье

Встретилась с Ниной Приц у церкви, уладила наши дела (о девочке из Тронхейма) и вместе с ней пошла в церковь.

Мари Мор возвратилась в Осло прошлой ночью. На станции ее встретил брат, но она ничуть не обеспокоилась и настояла на том, чтобы идти ночевать домой. Она пришла и отобедала с нами, была полна решимости завтра сходить к парикмахеру, а во вторник отчитаться в гестапо. Она заявила, что ничего не знала о молодом человеке, помимо того, что он «приятный». Она убедила нас, что больше ничего толком о нем не знает, и нельзя заставить человека покинуть дом, если он сам на это не согласится.

У нее был приятный визит к пастору Крагсету. У детей была корь. Мы были рады, что она не привезла детей с собой ввиду неопределенности ее собственной ситуации, но корь могла осложнить планы Оле. Он мог приехать сегодня вечером, и Пер Лунд готов пойти его встретить.

11 января понедельник

Этой ночью Оле не приехал. Что касается девочки, «кузен» Тове благополучно выполнил свое задание.

Большое письмо от Анны Бранзелль (сестры Мари Мор) из Стокгольма. Она занимается обустройством ненорвежских евреев, прибывших сюда, и получает 400 крон от правительства Норвегии. С ними все хорошо, хотя они очень тревожатся о других, особенно об Отто (Эйслере). Они полагают, что он умер.

Вечером пришел «Эйнар» (Эневолд). Мы достаем карту и знакомимся с новостями.

12 января вторник

До сих пор никаких сигналов от Оле. Мы начинаем беспокоиться. Его жене трудно удерживать сотрудников его офиса в спокойном состоянии, они не понимают, как больное колено может помешать ему разговаривать по телефону.

Мари смело отправилась в Гестапо, заказав обед на 3 часа. В 4 часа позвонила фрекен Жуэл и сказала, что Мари еще не вернулась, но был телефонный звонок из Виктория Террассе, что придет человек взять для нее туалетные принадлежности, так как они должны задержать ее на какое-то время. Обнадеживающе это как-то не прозвучало, хотя приход посыльного был необычной куртуазностью. Обычно посыльных не присылали.

Нина Приц взяла девочку из Тронхейма, – если только Оле приедет, они все смогут путешествовать вместе.

14 января четверг

Мы уже почти в отчаянии из-за Оле и двух детей – о них совсем никаких новостей, и прошлой ночью он не приехал.

Остались пока не завершенными дела по другим детям. Сообщение из Бергена, что этим вечером приедет дама с тремя девочками, которые были там с семьями. Ее нужно встретить и разрешить вопрос с детьми! Бог знает, какие меры предосторожности они предприняли в Бергене. Но в любом случае верный дядя Фриц пойдет с Пером их встречать. Мне надо опять идти к Нине; она вполне готова принять еще одну детскую группу.

Сигрид должна сходить к Ингеборг, поскольку она звонила, и у нее есть безотлагательные новости. Сигрид практически уже вышла за дверь, когда позвонила Хельга Преструд и сказала: «Оле почти выздоровел и завтра пойдет в контору». Наконец-то! Это означает, что он прибудет сегодня вечером. А также это означает, что его нужно встретить. Вот незадача – дядя и Пер отправляются на Западный вокзал встречать трех человек из Бергена. Звоню им и застаю их как раз в момент выхода из дома, затем кидаюсь на остановку трамвая, чтоб переговорить с ними, прошу Пера встретить также поезд из Ондалснеса на Восточном вокзале. Они молодцы, эти двое. Они сказали, что смогут с этим справиться. Дядя одолжил мне 10 эре позвонить по телефону-автомату Нине. Какая может быть группа? Может ли она позволить в итоге привести еще двоих? «Они так огорчатся, если будет нельзя». Ее гостеприимство было таким же радушным, как всегда – пятеро за одну ночь. Это было скорее похоже на приказ, отданный в последнюю минуту.

Новости у Ингеборг были такие – Отто (Эйслер) не умер, он с конца ноября постоянно находится в больнице. Он был схвачен у шведской границы, буквально в нескольких метрах от разграничительной полосы. Он был без сознания. Ясности, что же случилось, не было. Во всяком случае, потом с ним плохо обращались, его били, у него отбиты почки. Было ли это потому, что его заставляли сказать, где он останавливался, пока не покинул Осло? Должно быть он человек умный, или храбрый, или и то, и другое одновременно. В сообщении от его охранника значилось, что Либелла на следующий день должна с ним встретиться и привезти табак для Отто. Либелла – ближайшая подруга девушки Отто, а та в Швеции в безопасности. Было решено, что пойдет отец Либеллы, это может быть ловушка.

15 января пятница

Позвонил дядя Фриц, доложил, что вчера все прибыли в полной сохранности. Причиной задержки Оле была корь. Слава богу, что хоть так, а не хуже. Но вот вопрос, как теперь вывезти Веру и Тибура, когда их транспортная партия уже ушла.

Двое мужчин позвонили в офис Нансеновской организации помощи. Они следуют из германской тюрьмы. Их отправили без одежды, кроме той, что на них была. Сегодня они отбывают в Тронхейм. В Германии такой порядок: тем, кого выпускают, говорят, что они могут прослушать сообщение, не более нескольких минут, выдают им билет и выпускают из тюрьмы. У нас еще осталась какая-то одежда из того, что было собрано для евреев Бретвета, так что мы смогли передать им кое-какие вещи.

Провела интересный вечер с Лейкен Вогт, ее мамой и двумя тетушками. Одна из них, фру Скелдеруп, жена Фердинанда Скелдерупа, судьи Верховного Суда. Их дом недавно был реквизирован. Она думает, что оккупация Норвегии была для этой страны в моральном отношении лучше, чем «избежание» оккупации Швецией. Ведь Норвегия была вынуждена вступить в схватку; она узнала, за что стоит бороться, и как эта борьба может вестись, несмотря на отсутствие материального оружия.

16 января суббота

Сегодня моя обязанность готовить обед – рыбные пироги с селедкой, пропущенной через мясорубку с кожей и костями. Они хороши жареные, по вкусу почти как мясные, если их сделать с коричневым соусом. Сегодня мы получили нашу мясную норму – фарш, первый раз за несколько недель и, наверное, последний, так как больше нормы давать не полагается; исключение составляют мужчины, выполняющие тяжелую работу.

Письмо от Флейшмана из лагеря для интернированных в Берге, где содержат евреев, состоящих в браке с арийцами. Принес его рабочий, который ходит туда каждый день и готов приносить оттуда сообщения. Он смог сообщить Флейшману, что его жена и мальчик в безопасности в Швеции. У них так мало пищи в Берге, что мы пытаемся передавать пакеты с простыми сэндвичами. Этот человек рассказал нам, что эти пакеты действительно доходят до заключенных.

Поступило также телефонное сообщение из больницы, что там находится один мужчина из Бретвета, и он был бы очень рад, если бы Сигрид его навестила.

В шведской газете вышла статья по поводу торгового соглашения, заключенного между Швецией и Норвегией. Норвегия осуществляет экспорт товаров, главным образом в виде поставок рыбы, на сумму 40 млн. крон, в ответ Швеция импортирует в Норвегию в основном машинное оборудование – естественно для Германии! Статья была написана в форме протеста – призыв к шведам найти способ блокировать договор. Они это, к счастью, делают, благодаря своему отказу есть норвежскую рыбу, поставляемую на таких условиях.

17 января воскресенье

День нашего маленького собрания в Люсакере. Мы обдумывали, как лично мы должны подготовиться к периоду после войны – это не время для глупых дев, многое надо прочесть, передумать, обговорить, чтобы подготовить свой разум и разум других.

Милдред  Дал получила назначение на более ответственный пост в городском управлении электроэнергетики и соответственно обратилась с заявлением об увеичении ее заработной платы. К ней домой приходил человек, чтобы лично провести опрос. Было бы легче устроить ей повышение заработной платы, если бы она стала членом партии. Он и не предполагал, что женщине нужен высокий доход, ее место дома у плиты.

Тем временем Сигрид ходила в больницу навестить еврейского мужчину из Бретвета и узнала, что ночью он исчез. (Этот человек был схвачен, когда переходил границу, опять бежал и, в конце концов, безопасно перешел в Швецию вместе со своим отцом и братом.)

В очередной раз приходил Эневолд. Прошлой ночью бомбили Берлин. Русские делают большие успехи.

Сегодня по стране в церквях зачитывался протест. Это держалось в секрете, большей частью потому, что церковное руководство не хотело, чтобы люди пришли в церковь просто как в ожидании какой-то сенсации. В борьбе церкви это было действительно опасно. Дидерих получил «конфиденциальную информацию», и соответственно был одним из тех грешников, которые пришли в церковь именно по этому поводу. Протест был менее богословский, чем предыдущие, очень конкретный и ясный. В нем содержалось три пункта.

Во-первых, это протест против допущенного обращения с епископами и отдельными священнослужителями. Взамен уволенных и сосланных священников были назначены люди, не имеющие профессиональной подготовки и не пользующиеся доверием церкви, что совершенно недопустимо. Во-вторых, это протест против «ungdomstjentste» – обязательной для молодежи организации, и призыв к родителям запретить своим детям принимать в ней участие и быть готовыми даже оказаться в тюрьме, если это необходимо. В-третьих, он направлен против жестокого обращения с евреями, кроме того, утверждается, что ответа на протест церковь не получила.

Ждем результата от такого откровенного заявления.

18 января понедельник

Этим утром к Сигрид приходил взволнованный мужчина, который арендовал квартиру, ранее принадлежавшую чешскому беженцу, теперь заключенному в Грини. Он получил эту квартиру через Ганса (Хольм), и теперь власти стали интересоваться, каким образом он туда поселился. Он перепуган, боится признаться в знакомстве с Гансом и не может с ним связаться, так как полагает, что Г. арестован. Он хочет, чтобы она позволила ему сказать, что он получил квартиру через нее, а ее проконсультировали по телефону, так как это был беженец из Нансеновской организации помощи. Она готова это сделать при условии, что тот, кто присматривал за квартирой, скажет, что позвонил ей, зная, что квартира пустая, а этот человек в ней нуждается. Человек, немного успокоившись, пошел договариваться со смотрителем. Жизнь сложна.

Это подтверждает уже дошедшие до нас слухи, что Ганс арестован. Очень жаль, его жизнь наверняка будет трагической. Он мог бы уйти, если бы только не его работа. Наверное, его взяли в домишке за пределами Осло вместе с Норли, бывшим секретарем Нансеновской организации помощи. Норли нужно было сходить за своими нормировочными карточками, и за ним проследили до дома, где они вместе жили.

(Впоследствии Ганс Хольм смог оказать большую помощь Бернти Лунду, когда они оба были в немецком Заксенхаузене. Он выжил и после войны вернулся жить в Восточную Германию.)

Мы решили, что нам с Сигрид стоит уехать дней на десять, а то и недели на две. Мы обе очень устали, последние три месяца были в постоянном напряжении. К тому же, казалось, не было другого пути приостановить непрестанный поток новых проблем, и становилось слишком опасно все больше и больше в них втягиваться. Самым разумным было затаиться на некоторое время. Нам было известно о турбазе в Телемарке, где хорошая еда, нет электричества и, наверное, мало народу. Мы собираемся туда поехать.

У меня еще остались купоны на одежду. Я уже знаю заранее, что какие-то вещи, например – чулки, невозможно достать. Я отправилась во «Франк» – большой магазин, где я прежде делала покупки. Там я обнаружила, что большинство продавцов занимаются вязанием. Внизу в продаже была кое-какая штопка и пакеты из бумаги. Полки в отделе тканей были пусты абсолютно. Наверху половина этажа была огорожена и не использовалась, продавщица демонстрировала два черных платья с витрины, которые и составляли все ее содержимое за исключением еще нескольких блузок. В отделе нижнего белья я приобрела пару панталон и нижнюю юбку. Я ушла, позволив сотрудникам магазина вернуться к вязанию; по крайней мере, у них было довольно теплое место для сидения. Если бы зима не была мягкой, многие продержались бы с трудом в виду отсутствия топлива, еще доступного для многих офисов и магазинов. Во всяком случае, театры были вынужденно закрыты на два месяца.

Посещение заключенных в Грини возобновилось после того, как с октября оно было под запретом. Передачи пока не разрешены. Дидерих и Сигрид подали заявку на посещение Бернти.

19 января вторник

Уже давно стало ясно, что положение немцев в Сталинграде безнадежно. Но здесь газеты, кажется, только готовят известие о неудаче, как ее видно с германской стороны. Они сообщают о больших трудностях и о разного рода усилиях, предпринимаемых в России. По поводу кампании в Северной Африке пишут, что Роммель ведет оборону в виде «гибких маневров». И, тем не менее, у любого, читающего газету, не остается сомнений, что немцев атакуют по всем фронтам. Лондонское радио говорит о повсеместных успехах, и из того, что слышно о Сталинграде, очевидно, что события разворачиваются все быстрее. Нелегко отследить продвижение линии фронтов, так как делать пометки на карте опасно. Это означало бы, что ты имеешь информацию от Лондонского радио, так как оно всегда опережает здешние газеты.

У Нины Приц все подготовлено для приема всех пятерых детей завтра в ее квартире. У нее и посетители, и встречи, и бог знает, что еще ей надо делать, но она все это принимает с легким сердцем. Мы надеемся, три девочки будут доставлены этим вечером. Есть три места (в транспорте), и было бы жалко разлучать сестер. Вера и Тибур должны подождать своей очереди.

Лундам отказали в просьбе посетить Бернти, хотя Хеллисены получили разрешение встретиться с  Пеле.

Сегодня вечером у нас очередной «цикл шитья» и дискуссия о пацифизме. Лейкен Вогт решительно высказалась за национальную оборону, ибо она чувствует: защита культуры – это очень важно, и в борьбе без оружия многие из лучших мужчин и женщин постоянно рискуют своим здоровьем и даже теряют свои жизни. С другой стороны, а что такое «культура» народов, которые принимают участие в варварстве войны? Наверно в ней происходит не меньше разрушений, чем у народа, который оказывает сопротивление в духовной сфере и платит за это жизнью и здоровьем своих людей. Может быть, в борьбе последнего даже есть культурный выигрыш? Со своей стороны я хочу сказать, что именно это я увидела здесь. Хотя нет сомнений, что такая форма сопротивления отбирает много нервной энергии и, кроме того, поощряет консерватизм, который жаждет «старых добрых времен» и питает надежды на свободу, исходя из прошлых представлений. Тут, конечно, и борьба против военной мощи Германии, а также против нового порядка, основанного на нацистской идеологии, которые приводят к формированию сильной оппозиции. Но я не уверена, что, когда все это закончится, будет достаточно сил для восстановления. Будет интересно увидеть, какие изменения произошли у разных наций, подвергшихся оккупации – будут ли они в послевоенный период проявлять себя одинаковым образом. Для норвежцев характерно быть людьми действия, а не идеи. Они идеально подходят для схватки, происходящей в настоящем времени, поскольку спонтанно реагируют на ситуацию, с которой сталкиваются, самым простым и разумным способом. Нацизм кажется им совершенным безумием, противостоящим всем их природным инстинктам; а природная твердость довершает остальное. Так же, как их скалы, их нельзя победить, но духовных вождей человечества на пути к чему-то новому я в них не вижу.

20 января среда

Так как пока что нет возможности увидеть Бернти, мы решили уехать в Телемарк сегодня. Как раз перед нашим уходом позвонила фрекен Жуэл и сказала, что она была на Виктория Террассе с одеждой для Мари. Ей сказали, что квартира с 28 числа конфискуется. Похоже, что в ближайшее время Мари не выйдет.

Есть такой водитель такси, который с готовностью осуществляет нелегальные поездки, связанные с оказанием помощи евреям. Дидериху удалось достать для него дополнительное количество топлива и очень нужное ему пальто. Он, со своей стороны, был рад нам помочь и отвез на станцию. К несчастью, когда бедный мужчина, высадив нас, отъезжал, три немецких офицера реквизировали у него машину, – он попытался было воспротивиться, но безуспешно.

В поезде мы сидели напротив немецкой военной медсестры. Она выглядела так, как будто понимала, что мы наблюдаем за ней, и один раз, когда она взяла свое пальто, чтобы накинуть его на плечи, один из норвежских мужчин помог ей. Она зарделась до малинового оттенка. На станции Бё мы сели в автобус, ездил он теперь на газе от древесного топлива и поэтому еле тащился по холмам. Особенно мешал ему снег, так что, когда мы прибыли в Ватне, было уже поздно. Светомаскировка здесь не соблюдалась, и так уютно было смотреть на огни нескольких расположенных в отдалении друг от друга ферм. Нас встретил теплый номер и еда, и была возможность рано улечься в кровать и не думать о заботах и обязанностях поутру.

22 января пятница

Прекрасная погода – солнце, искрящийся снег и голубое небо – мы прошли пару часов на лыжах через лес и по озеру до того места, где большой провал, по которому проложена линия высокого напряжения, идущая от Рьюкана до Порсгрунна, прорезает горы и долину. В Рьюкане расположен гигантский водопад, который служит теперь источником электрической энергии. Ведутся работы, подгоняемые немцами, с целью увеличить производство нитросоединений.

Норвежская фирма проводит силовую линию, рабочие – норвежцы, за исключением немецкого эксперта по возведению опор. Ему, как немецкому подданному, дозволено иметь радиоприемник. Норвежский бригадир спустился в предвкушении услышать новости (из Лондона, конечно), но вернулся огорченный. Радио не работало. Оказалось, что внутри в нем порезаны все провода. Очевидно, это был один из приемников, конфискованных у норвежцев. Перед тем как сдать, владелец уделил ему надлежащее внимание! Мы, таким образом, должны были жить слухами и чтением между строк местных газет. Даже в газетах пишут, что Триполи эвакуируют.

27 января среда

На острове Сторд недалеко от Бергена была осуществлена высадка британского десанта. Были выведены из строя серные рудники. Такие нападения, помимо своего прямого военного назначения, всегда вызывают подъем оптимизма у норвежского населения. В воскресенье ночью в Осло была 4-х часовая воздушная тревога, которая, быть может, связана с этим событием.

Опять чудесный день. Мы остановились у фермы поговорить и попросить сливок. Мы получили их, но не за плату, а в счет обещания туалетного мыла. Деньги не имеют реальной цены, но в подобных предметах селяне крайне заинтересованы. Этих женщин, кажется, война мало трогает, за исключением того, что для них она оборачивается дефицитом и жалобами горожан по поводу еды.

Сегодня удалось довести автобус до Нутоддена, и наш инженер вернулся, переполненный новостями, услышанными по радио в три часа ночи. О встрече Рузвельта и Черчилля. Падение Сталинграда ожидается с часу на час.

Огромное облегчение – письмо от Сигне Хирш, а в нем сообщение: «трое, приехавшие из Бергена, уже отбыли и уже благополучно доехали». Значит три девочки в Швеции и в безопасности. Теперь остаются только Вера и Тибур. Если вскорости и они последуют за остальными, тогда уже все дети будут спасены.

28 января четверг

Вечерний автобус привез почту от Дидериха. Еще до того, как мы уехали, он изобрел код на экстренный случай. Три города – Хамар, Лиллехаммер и Тронхейм, удаленные от Осло каждый на все большее расстояние, означают, соответственно, три ситуации: «уход в подполье», «арест» и «переброска или намерение убежать в Швецию». В этом письме говорилось, что Ева уехала в Хамар, а дядя в Лиллехаммер. Плохая новость, бедный дядя Фриц. Какие же могут быть последствия? Эти мысли заставили нас обеих провести бессонные часы ночью. В первые дни каникул чувствуешь себя таким уставшим, что засыпаешь легко и, кажется, целый день можешь спать и дальше. Но когда первичная усталость уходит, по ночам начинают приходить и тревожить мысли. К тому же почему-то нет известий о Вере и Тибуре. Их еще не отправили? С Тибуром были сложности до нашего отъезда. Он хотел знать слишком много, и очень трудно уговорить мальчика 14-ти лет сидеть в четырех стенах две, а то и три недели, и при этом не шуметь и не раздражаться, особенно если он оторван ото всех, кого знал. Он был возмущен тем, что его взяли из воспитательного дома, где он был счастлив, хотя ему было известно, что из-за своей еврейской крови, он находится в опасности. Стоит ли удивляться, что его нервозность и нетерпение проявлялись в ссорах между двумя детьми. Они представляли собой опасную пару: они слишком много знали и имели дело с очень многими людьми. Хотелось бы услышать, что их удалось отправить.

31 января воскресенье

Сегодня идет дождь – и это в конце января! У нас была длинная дискуссия по поводу дальнейших планов работы по оказанию помощи, и о том, что необходимо вести работу, которая гораздо шире, чем просто физическая помощь. Она должна примирять и в духовном плане тоже.

Вечер оживился с приходом местного водителя автобуса. Он патриот из Нутоддена. Он чрезвычайно гордится забастовкой кинозрителей, которая там длится уже полтора года, с тех пор, как директор кинотеатра был уволен и заменен человеком от Н.С. Для маленького промышленного городка это неплохо. Было сделано все, чтобы заставить людей прийти: от показа норвежских фильмов (вместо немецких) до угроз, что горожане будут оштрафованы, чтобы оплатить убытки. С характерным отсутствием проницательности вся эта история была выставлена напоказ прессой, так что все мы получили возможность узнать, насколько эффективной была забастовка.

Завязалась жаркая дискуссия – горожане против фермеров и деревенских ребят. Первые утверждали, что фермеры сейчас живут хорошо, у них есть мясо, масло, молоко и зерно; фактически даже лучше, чем раньше, когда они продавали свое масло, а ели маргарин. А теперь они продают горожанам по все более высоким ценам. Они много с этого имеют и могут оплатить долги, висящие на их фермах. Со стороны деревенских заявляют, что они посылают много продуктов в город друзьям и родственникам; городские же хотят получать все это по смешным ценам. А они рискуют быть оштрафованными. На что «город» отвечает, что они сами находятся под угрозой таких же штрафов, а вдобавок к высоким ценам им приходится терять время и деньги на поездки.

Члены Н.С. , зная, что за ними стоит полицейская сила, пытаются, запугивать всех и вся на своем пути, когда им это выгодно. Водитель рассказал историю, которая по его манере рассказывать и по ее конечному результату показывает то упорное сопротивление, с которым, как немцы, так и члены Н.С. сталкиваются даже в мелочах, и в отношении которого их угрозы бесполезны.

В понедельник утром пассажир автобуса в Нутодден, являющийся членом Н.С., настаивал на том, что ему необходимо взять с собой имевшиеся у него несколько мешков. Автобус был уже полон и едва ли не перегружен багажом. В результате состоялся разговор такого плана:

– Но мне необходимо взять эти мешки с собой.

– Ничего не поделаешь, сегодня места нет.

– Но я должен их взять с собой, и вы обязаны найти место.

– Бесполезно, вы можете оставить их в офисе, а я заберу их завтра.

– Но они мне нужны сегодня.

И мужчина из Н.С. стал перекладывать что-то из багажа.

– Эй, за этот автобус отвечаю я, и до завтра этих мешков вы получить не сможете.

Джентльмен был вынужден уступить, но на следующей неделе, когда автобус был загружен и готов к отправлению, подошел полицейский и спросил, может ли он поговорить с водителем.

– Давайте поговорим, это ничего не стоит.

– Вы отказали пассажиру взять его багаж, – сказал полицейский.

– Я так никогда не делал.

– Нет, делали.

– Нет, не делал.

– Тем не менее, делали.

– Да не делал так я. Но если вы имеете в виду те мешки, в прошлый понедельник, когда я сказал,

что смогу их взять только на следующий день, то тогда, в понедельник, автобус просто лопался от перегруза.

– Но, во всяком случае, это не должно повториться.

– Ничего не могу обещать; может случиться и снова.

– Но не должно.

– Ничего не могу поделать – это может случиться снова.

– Это недопустимо, и вы должны это понимать.

– Нет, не могу ничего обещать.

После чего полицейский сдался и пошел своей дорогой, хорошо сознавая при этом, что затруднение создало не что иное, как политическая принадлежность пассажира.

«Я поехал, – сказал водитель, – а пассажиры, они смеялись».

1 февраля понедельник

В Осло и в других местах некоторые отмечали произошедшее год назад назначение Квислинга на пост президент-министра. У нас это событие было отмечено абсолютным отказом автобуса ездить. Оттепель покрыла дорогу мягким снегом толщиной в пол-ярда. В Осло постоянно воздушные тревоги, две за одно утро. На домашнем фронте была некоторая нервозность, но позже днем позвонил Дидерих и сказал: «Дядя в порядке и опять дома». Эта новость о дяде Фрице принесла огромное облегчение. Кто-то из друзей Дидериха был в бегах, но сегодня снова пришел домой.

4 февраля четверг

Вчера мы взяли автомобиль до Бё, оттуда добрались в Нутодден, а там провели вечер с семьями Орек и Вергеланд. Младший Ганс Эйрик Орек хотел узнать, не была ли я в Англии с тех пор, когда мы виделись с ним в последний раз. И, я полагаю, был несколько разочарован моей безынициативностью!

Сегодня в 5 часов прибыли обратно в Осло. В большом многоквартирном доме на пересечении улиц Хирквайен и Сиркедолсвайен произошел инцидент. Был застрелен гестаповец, и Дидерих сказал: «Пол-Осло отправилось в бега».

Алас, Вера и Тибур еще в Осло. Их сводили в кино и перевели в другую семью. Если их в ближайшее время не отправят, будет удивительно, если их не обнаружат.

5 февраля пятница

Я пошла к Нине Приц посмотреть, что можно сделать в отношении Веры и Тибура. Ева, несмотря на то, что она находится в бегах, занимается организацией их транспортировки, но это становится все труднее и труднее. Много хороших людей арестовано, поэтому маршруты сокращаются, да и погода тоже не радует. Пока мы сидели и все это обсуждали, пришло сообщение, что их, возможно, заберут этим вечером. Мы позвонили тому человеку, который знает, где находятся дети, и попросили ее привести детей «на вечеринку сегодня в 5». Она ответила: «дети будут рады прийти и захватят с собой сэндвичи». Это означало, что она поняла – они отправляются в путь сегодня вечером. Им нужно быть в городе на месте встречи в 6 часов. Бедная Нина, в 3 часа к обеду она ждет свою золовку. Может для этих двоих все сложится хорошо.

Нина рассказала мне, как вышли из трудного положения с теми тремя девочками. Одна дама и господин взяли их в поездку, как-будто они их дочери. Они должны были путешествовать по фальшивым «пограничным проездным документам». Она посчитала труднообъяснимым, как у такого светловолосого господина могут быть такие темноволосые дочери! Детям было трудно бросить все, что принадлежало лично им, особенно фотографию своей матери, но на ней было проставлено имя чехословацкого фотографа. Нина попытается снять с нее копию и отправить в Швецию.

Сигрид получила письмо от Сигне Фредхольм из Стокгольма, которое обрадовало и подбодрило нас. У них собралось 37 детишек, только троих там еще нет – Роберта Рииса, Веры и Тибура. Ну, так Вера и Тибур уже в пути, а бедный маленький Роберт в Бретвете. Но 37 спасенных, – все усилия и тревоги этого стоили. Сигне также описала юбку, которую она вяжет, – набрано 685 петель, 450 спереди и 235 сзади. (Именно столько было евреев – мужчин и женщин, которые смогли достичь Швеции.)

6 февраля суббота

Из лагеря в Берге вышел Флейшман. Семь евреев, которые могли претендовать на венгерское гражданство, освободили при условии, что они вернутся в Венгрию. Они получат проездные документы, действительные в течение двух недель. Мы встретили его на вечере у Ингеборг.

7 февраля воскресенье

Отправляюсь в Люсакер на молитвенное собрание. Обед в доме у Эрлинга.

Думая об установлении связи с пацифистами, а также потому, что теперь он живет недалеко от Осло, мы пригласили ректора Вергеланда и его жену к обеду на встречу с Эрлингом. Он действительно пацифист, как мы и надеялись, хотя является сторонником некого рода международных полицейских сил, существование которых он считает приемлемым решением для будущего. При этом он основывается на верховенстве права, и не совсем ясно определяет форму этих «сил».

Весь вечер непрерывным потоком шли посетители, в том числе пришли дядя Фриц и Эйнар, последний с кучей новостей.

Катастрофа в Сталинграде привела немцев в нервозное состояние. В дни полного краха большинство норвежцев испытали чувство удовлетворенности, у немцев же возросло напряжение. В Норвегии был объявлен трехдневный траур по погибшим немцам, а Н.С. пошел еще дальше – Квислинг объявил, что траур должен продлиться четыре дня. Все театры и кинотеатры должны быть закрыты. Нас это нисколько не опечалило, так как мы в них и так не ходили. Атмосфера приватной общественной жизни полна возрастающего оптимизма. Норвежцам вообще-то не свойственно выказывать какие-либо признаки печали, и внешне они даже возможно веселы сверх меры! Произошел инцидент, при котором немцы не смогли сдержаться. В трамвае две дамы разговаривали между собой и смеялись. Два немецких офицера прервали их и попросили предъявить удостоверения личности, и все потому, что они смеялись, в то время как третья дама читала про Сталинград в немецкой газете (так сказали офицеры). Положение для офицеров стало неприятным после того, как третья дама вставила замечание: «Я не понимаю по-немецки, и, во всяком случае, о Сталинграде не читаю». Немцы мгновенно стали вежливыми и извинились за свою ошибку: «Но вы должны понимать, что наши нервы на пределе».

10 февраля среда

Сигрид и Дидерих пошли в Грини навестить Бернти. Им пришлось около двух часов ждать, пока подойдет их очередь. Оле Бонневи бродил вокруг, как обычно улыбался и был оживлен. Бернти, успев им подмигнуть из-за спины охранника, выглядел хорошо. Он сказал, что у Эйнара Лунда большой недовес, он получает паек рыбьего жира, которым делится с Бернти. Мари Мор он видит каждое утро, когда у них перекличка, она им улыбается из своего окна. Он попросил принести свой рюкзак и какие-нибудь плотные брюки на случай, если их отправят в Германию. Нет оснований думать, что с ним будет иначе, чем с теми многими, кого отправляют туда сейчас. Германия – это то, что у всех вызывает ужас за своих родных. Это или возможность оказаться на работах для войны, которую ведут немцы, или концентрационный лагерь. Последний вариант наихудший по условиям.

Вечером С. и Д. ушли на встречу с инженером, который недавно вернулся из Германии. Все, с кем он там встречался, уверены, что война проиграна, но они надеются, что британцы придут раньше русских.

13 февраля суббота

В офис Нансеновской организации помощи пришло сообщение из полиции, что двое детей по имени Вера и Тибур арестованы при попытке перейти границу. Не их ли это дети? К несчастью, это те самые. Вчера их передали норвежскому Н.С. и отправили в Бретвет. Бедные ребятишки. Сигрид в больших терзаниях. Она не может понять, как такое могло произойти. Она идет на встречу с Ниной Приц.

15 февраля понедельник

Нас не отпускают мысли о Вере и Тибуре. Что мы можем для них сделать? Теперь у нас немного больше информации о том, что произошло. Они отбыли с партией из 17 человек, но вблизи границы повстречали человека, который информировал их, что им следует вернуться в Осло. Там они встретят мужчину, который даст им дальнейшие указания. Они вернулись, встретили этого мужчину и этих 17 распредели по разным местам, не тем, из которых они выезжали. Наших двух детей поместили в квартиру с двумя другими из этой же группы. По-видимому, они пробыли там несколько дней, прежде чем всех четырех и семью, их приютившую, арестовали. Такое могло произойти только из-за совершенного предательства.

16 февраля вторник

Тринадцать молодых людей из Кристиансанна, приговоренные к смертной казни, были помилованы. Это чудесная новость. Все они молоды, и дело зашло так далеко, что они уже попрощались со своими семьями. Когда расстреливают, это делается часто до того, как эти новости публикуют в газетах. Мне пришла в голову мысль, что может быть немцы никогда не предполагают доводить дело до расстрела, приговоренным к казни дают помилование. Молодых людей отправят в Германию.

Одно направление немецкой пропаганды имело успех. Недавние достижения русских были использованы, чтобы возбудить страх перед русскими. Эта идея проводилась во всех формах, и находились те, в чьем сознании она отложилась.

Наш друг-юрист, адвокат Викборг, недавно был вызван на Виктория Террассе, где его спросили, как норвежцев склонить к сотрудничеству с немцами. В качестве одного своего соображения он заметил, что немцы привыкли командовать, но норвежцы не привыкли подчиняться командам. Немцы никогда не обращались к норвежцам, а отношение тех становилось только более неприязненным. В любом случае, если немцы хотят хоть какого-то понимания, они не должны убивать – этот разговор имел место несколько дней назад, тогда судьба молодых людей из Кристиансанна не была еще определена. Викборг сказал, что произошедшее в Тронхейме не забудется никогда. «Да, – согласился человек из гестапо, – это была ошибка». Однако про себя он, вероятно, подумал, это вина самих норвежцев, потому что они не идут на сотрудничество. Он также признал, что немцы связались с наименее здоровыми элементами среди норвежцев и попытались использовать именно их. «Мы их даже не уважаем», – добавил он. Это еще один комментарий насчет немецкой оценки норвежских нацистов.

Маргарита Хеллисен получила письмо от Пеле, и Сигрид пошла взять пришедшее вместе с ним послание от Бернти. Должно быть, они были доставлены через «подпольный» путь Пеле.

День рождения Мари Мор, ей 51 год. Она с двумя другими женщинами в «одиночной» камере и не имеет связи с остальными заключенными. Пеле описал, как 13 мужчин из Кристиансанна приняли свой приговор. Для семей заключенных хуже нет их отправки в Германию. Группа отправлялась 15-го, они пели, когда их везли на грузовике через город, и пели на причале.

21 февраля воскресенье

Отправилась в Люсакер. Учителя из Стабекской школы, бывшие в заключении в течение 6 месяцев, в декабре были освобождены, а сейчас уволены без выплат. Фру Стенсруд рассказала нам, как теперь обстоят дела в школе, когда весь постоянный штат разогнан. Директор, нацист, вынужден был найти им замену, но дети не дают покоя пришедшим на замену учителям.

Проходя мимо Фрогнер-Парка, я увидела надпись «1918» на створках ворот. Я слышала об этом, но сама увидела впервые.

22 февраля понедельник

Очень грустная новость пришла в это утро – Нину Приц забрали в Грини. Она и ее муж были схвачены гестапо в субботу. Мужчины говорили о двух еврейских детях, Вере и Тибуре, которые находились в доме Прица. На Террассе пастор Приц был помещен в отдельную комнату, где он находился в одиночестве в течение трех часов, после чего ему было сказано, что он может быть свободен. Выйдя оттуда, он увидел свою жену между двумя охранниками, ее уводили, но ему было разрешено с ней попрощаться. У него создалось ощущение, что ее должны отправить в Грини. Естественно, он страдал от того, что его выпускают на свободу в такой ситуации. Мы можем только предполагать, что она взяла всю вину на себя. Возможно, также сыграл свою роль его сан – они не захотели сажать священника. Очень грустно, но никто пока не мог выполнять больше работы, чем Нина с ее жизнерадостностью, личным обаянием и спокойной уверенностью. И то, что теперь происходило, она воспринимала, как продолжение своей работы.  Но без сомнения она очень переживала за своих четырех детей, оставленных дома.

Сегодня в 5 часов Квислинг и Тербовен произносили речи в Клингенбергском кинотеатре. В них, конечно, говорилось о принудительном труде, как и в предшествующей им на прошлой неделе речи Геббельса. Они обратились ко всем нам с призывом работать всем вместе, чтобы победить общего врага – большевизм, и что, без сомнений, было бы полезно, если бы в Германии можно было сказать, что весь норвежский народ сейчас един в выполнении этой великой задачи вместе со своими германскими братьями, и тому подобное, до тошноты. Это предложение в целом вызвало немало беспокойства, особенно среди молодых. Многие ушли через границу в Швецию.

Сигрид провела вечер с Джоан Сайп. В настоящий момент она собралась вернуться в Германию к Дидрику. Джоан в Германии встречалась с Кирстен Хекель, замужней сестрой Мари Мор. Трое детей Хекель уверены в своих нацистских убеждениях; сыну не терпелось вернуться в море на свою подлодку. Они знали, что Мари в тюрьме, но они были совершенно уверены, что никто не попадает туда, не совершив ничего предосудительного, соответственно, нет причин для выражения недовольства. Кирстен, сестра Мари, сказала, что она «не смеет думать».

Мы звонили по телефону этим вечером кому-то, кто слышал сообщение о речи Тербовена. Мужчины от 18 до 50 лет и женщины от 21 до 40 будут привлечены к работе. Ничего не было сказано о Германии, так что мы надеемся, это касается только Норвегии. Звучит это так, как будто это делается на благо норвежского народа, а не является работой для немцев. Это важнее всего.

24 февраля среда

В газетах четверга прошла информация о том, что Ганди голодает. Сегодня дан абзац о квакере Александере (Хорасе Александере) [друг и переводчик Ганди, – прим. ред.].

Сегодняшний день стал днем печали. Все началось с короткой статьи в газете, сообщающей о собрании студентов университета в связи с регистрацией молодых мужчин и девушек для военных работ. Собрание проводили представители новой фашистской организации, созданной вместо старого студенческого комитета. Ректор, член Н.С., также присутствовал. Студентам было предложено заявить, что они (студенты) просят отложить их призыв до летних каникул, а в это время они обязуются заготовить дрова, необходимые для обогрева университета предстоящей зимой. Таким образом, они смогут завершить свой годовой курс обучения. Чтобы засвидетельствовать поддержку студентами предложенной схемы, их попросили подняться со своих мест. Согласно прессе все собрание встало. По неофициальным сообщениям присутствовало 800 человек – значительно больше числа сторонников Н.С. в университете. Так как присутствовал ректор, сам член Н.С., похоже, этот план исходил из авторитетнейших кругов, желающих таким образом предотвратить любые сложности с учащимися. Результатом стало то, что как минимум 800 студентов предпочли себе купить право свободно и спокойно учиться, в обмен на свое подчинение организации Н.С. и участие в игре по желанию властей.

Несколько студентов, с которыми я разговаривала, крайне обеспокоены и решительно настроены взяться за дело. Позиция студентов в целом никогда не была достойной. По ним было видно, что в университете нет сплоченности, и каждый по отдельности не был готов занять такую позицию, которая вела бы к самопожертвованию. Те же, кто совсем отчаялся из-за ситуации в университете, просто уходят. Они или учатся в частном порядке, или идут работать, до тех пор, пока снова не появится возможность назваться гордым именем «студент». Это приводит к увеличению доли тех, кто стремится к компромиссам и придерживается позиции невмешательства. Для нас было большим разочарованием, когда в сентябре прошлого года 600 молодых людей позволили себе поступить в университет, руководимый ректором – членом Н.С. , прекрасно при этом осознавая ситуацию в университете. Они во что бы то ни стало хотели учиться, и никто не мог ожидать от них, что они займут твердую позицию. Насколько я видела, политический интерес у них отсутствует, и даже текущая ситуация не вдохновила их внести свой корпоративный вклад, как это сделали другие группы населения. Вполне возможно, что среди них есть много студентов, которые индивидуально делают отличную работу.

Этим вечером я пришла домой около семи часов и обнаружила, что Сигрид нет дома, она ушла «посмотреть судно». Это могло означать только то, что заключенных Бретвета отправляют в путь. А дело было так. Пришло сообщение от Лео (Шуа) Айтингера, что его и других отправляют сегодня. Сигрид сразу же пошла на пристань, чтобы попытаться найти судно. Тем временем Ингеборг Слетен уже была там и вела разговоры на судне! Она сказала, что хочет поговорить с капитаном, и караульный ее пропустил. Корабль был перестроен под тюремные перевозки – без иллюминаторов и с металлической обшивкой вдоль палубы, так что разглядеть можно было только ступни идущих ног. Ингеборг сказала, что внутри он был оборудован хорошо. Ей удалось пройти до самой кают-компании. Капитан был сильно зол. Он хотел узнать, как норвежская девушка с берега очутилась на борту. Вся охрана и экипаж состояли из немцев. Так что не оставалось сомнений, что Н.С. выдал евреев немцам. Ингеборг удалось подойти к главному надзирателю, но и он тоже был разъярен. Открылась дверь, и Ингеборг увидела Нору Лустиг, идущую по проходу. Ингеборг не смогла привлечь ее внимание, но сказала, что Нора выглядела просто как королева, шествующая по палубе этого тюремного корабля с легкой улыбкой на губах.

Сигрид попыталась войти в контакт с охранниками, чтобы передать медицинский чемоданчик доктору Айтингера, но часовой сказал, что на корабле нет нужных офицеров (Сигрид была уверена, что одного она видела, когда стояла там). Ей предложили вернуться в 8 часов утра, хотя часовой не мог с уверенностью обещать, что корабль ночью не отплывет.

25 февраля четверг

После почти бессонной ночи я встала рано и, услышав гудение пароходов, подумала, нет ли среди них «Готтенланда». В 8 часов Сигрид спустилась к причалу, но судно отчалило в 4.30 утра. Оно увезло на своем борту всех – всех детей и всех стариков, всех тех, кого Сигрид навещала, с кем разговаривала, кого утешала, Нору и близнецов, Лео (Шуа), которому следовало бы еще побыть в больнице, чтобы долечить спину, Роберта, чьи родители, чтобы спасти себя от подобной участи, покончили с жизнью в Чехословакии.

Единственным утешением сегодня было то, что они, по крайней мере, обеспечены теплой одеждой и одеялами, которые мы им прислали, и они были готовы к такому отъезду, а не заталкиванию на борт в шоковом состоянии, как это было при отправке на «Донау». Но это, как говорит архиепископ Темпл, «ужас слишком чудовищный, чтобы его было можно описать».

Также пришло сообщение, что одной женщине, жене учителя из Бергена, было разрешено уйти домой. Но ее с мужем арестовали при попытке перейти границу Швеции.

В городе так много штатских немцев. Некоторые из них громко говорят в общественных местах, в агрессивной манере показывая, что они – немцы, за солдатами такого не наблюдалось. С другой стороны недавно я ехала в трамвае рядом с немецкой медсестрой, уже после наступления темноты. Ей очень хотелось понять, где она находится, и она постоянно тянулась через меня, чтобы отдернуть штору и выглянуть. Внутренне я переживала, что не пытаюсь спросить ее, куда ей надо. Наконец, она привлекла внимание солдата, сидящего напротив. К этому времени она уже проехала свою остановку. Она не делала попыток задать вопрос мне или кому-то из норвежцев.

26 февраля пятница

Была у Эдвинов, обсуждали наши планы 6 числа собрать вместе несколько сторонников  миролюбия, с участием Вильгельма Орека и Эрлинга. Мы уже обращались к Хокону Вергеланду. Пастор Эдвин был более чем за. Он акцентировал внимание на своей точке зрения, что не достаточно отказа от военной службы или отказа использовать оружие; мы должны позитивно работать на социальный заказ (он использовал эти слова) в политическом отношении. У меня потеплело на сердце – ведь это именно те люди, с которыми мы хотим связаться. Относиться с ненавистью к войне и даже твердо стоять на позиции отказа от борьбы – это лишь первый шаг к предотвращению войн и построению общества, в котором устранена сама возможность любой войны.

27 февраля суббота

Нашла Маргарету Бонневи в отчаянии – ей во второй раз отказано в посещении Оле, и это с Рождества. Но у меня была информация, услышанная от матери одного из осужденных из Кристиансанна, что в последние несколько дней отказывали в посещении абсолютно всем. Слышала, что арестован адвокат (барристер) Стойлен, он и его жена были со мной в Вудбруке. В 10 вечера пришла полиция и обыскала весь дом. Он в Грини. Сообщение по телефону, что выпустили Герду Танберг; забрезжила надежда в отношении Нины Приц!

Еще одни «женские посиделки» – Мими Сведруп Лунден, Люли Люс и Инжерид Борхгревинк. День или два назад Борхгревинки узнали, что их восемнадцатилетний сын был арестован в Конгсвингере и теперь находится на Моллеготен, 19. Она была такой спокойной и тихой, я ничего подобного не могла себе и представить, пока Сигрид не рассказала мне об этом, после того, как она ушла. Из них троих Мими Сведруп Лунден и Люли Люс наиболее пацифистски настроены – очевидно, ненависть не может быть основой будущей деятельности, также как и уничтожение немецкого народа.

1 марта понедельник

В Грини еще остались три еврея, состоящие в браке с арийками, так что Вальтер Рутольз (бывший выпускник Вудбрука) может быть одним из них. Я слышала, что его жена Эльзе Май испытывает большие финансовые затруднения. Рут Эриксен приходила на обед, она будет делать какую-то нерегулярную работу у Сигрид (помощь в распределении денег семьям заключенных).

В сегодняшних газетах сообщение о 17 норвежцах, осужденных и расстрелянных. Они были в Грини. Сестру одного из них Сигрид знает. Она говорила, что его арест не несет ему какой-то серьезной угрозы. Его мать еще ничего не знает о случившейся казни. Это произошло после  помилования 13 мужчин из Кристиансанна, чья история долго не сходила с газетных полос.

2 марта вторник

Сигрид пошла в больницу «Уллевол» повидать старую еврейскую женщину, которую на прошлой неделе больную сняли с корабля и перевели в больницу. Еще там была женщина помоложе, ее муж и дети (13 и 17 лет) были среди тех, кого отправили, и она очень переживала, что ее нет с ними. Единственным утешением было то, что, как сказала первая женщина, немцы, посадившие их на корабль, и команда были добрые и предупредительные.

Прошел слух, что было нападение на завод в Рьюкане. Говорят, оно совершено тремя мужчинами.

3 марта среда

В гости пришел Досент Сайершт, он будет рад присоединиться к нашей субботней группе по обсуждению пацифизма. Его беспокоит вопрос о принудительном труде. Как раз сегодня в прессе объявлен приказ регистрироваться, и он должен быть исполнен к 15, в крайнем случае – 20 марта.

Этим утром в 9.30 домой приехал Дидерих, после многочасовой задержки, вызванной снегопадом, да и ездить с большим количеством немцев сложно. Тронхейм он нашел унылым, почти в состоянии осадного положения. Несколько его друзей находились в бегах, было очень тревожно. Среди его рабочих был постоянный отток дезертиров, и немцы все время вызывали бригадира, чтобы узнать, почему так много людей отсутствует. Он всегда давал один и тот же ответ – угроза принудительного труда. Он все время слушал новости (Би-би-си). Очень интенсивно подвергалось бомбардировкам побережье Германии и Франции. Многие начали верить в военное вторжение во Францию. С собой Дидерих привез много «взрывоопасного» печатного материала: «Говорят люди из окружения Гитлера» и копии подпольных газет – «Trots allt», «Nordens frihet» и «Nyheter fra Stor Britania» («Вопреки всему», «Скандинавские свободы» и «Новости из Великобритании»).

6 марта суббота

Мое обычное субботнее утро, зашла к Маргарете Бонневи поговорить с ней по-английски. Томас Бонневи на этой неделе переведен в Берг, около Тёнсберга. С тех пор как были отправлены евреи, Томас и еще семь человек были практически единственными узниками Бретвета. С Томасом был лектор Плюм, на которого донес один из его учеников, что он упомянул в классе об инциденте в Ораниенборгской церкви, там священник ушел со своей должности. За это лектор Плюм получил шесть месяцев. Его жена и Маргарета были на станции. На обратном пути они услышали, что заключенных решено переводить. Норвежская охрана Н.С. не проявила любезности, но Маргарета сумела поговорить с Томасом, а начальник разрешил женщинам передать еду на время переезда. Томас передал Маргарете список тех, кого переводят, так чтобы она смогла проинформировать их семьи. Томас и Плюм выкурили две сигары, которые были у Томаса на хранении в администрации, и которые он потребовал, перед тем как покинуть тюрьму!

Новости за эти дни очень короткие; была охота на места печатания подпольных газет, и, соответственно, с выпуском были проблемы. Наиболее обсуждаемый материал – это регистрация для отработки трудовой повинности. «Официальные» директивы предлагают не регистрироваться, а подавать как можно больше бланков, предпочтительно с вымышленными именами квартирантов по своим адресам. Всех просят принимать письма, адресованные неизвестным лицам, а почтальонов – доставлять их. Идея заключается в том, чтобы создать как можно больше неразберихи. Среди самых обычных людей, с кем мы пообщались (например, семья Хансен, живущая в том же доме, что и мы), вероятно, лишь некоторые не станут регистрироваться. Они не скрывают, что боятся трех месяцев тюрьмы. В то же время они подадут лишние бланки (это не опасно, если сделать все аккуратно) и смогут избежать призыва на работы.

После обеда позвонил одноклассник Бернти, который провел 12 дней в Грини. Мальчик рассказал о тамошнем ужасе. Их донимали вши, особенно женщин. Обработка против вшей там проводится раз в месяц. Барак, в котором находились Бернти и Пеле, был самый лучший, как по порядку, так и по духу. Оле полон сумасбродства; Бернти более серьезен и дискутирует с остальными. Бернти очень подружился с одним из 17 мужчин, расстрелянных на этой неделе. Их забрали из Грини рано утром в понедельник. Следовательно, они в действительности еще не были расстреляны в то время, когда в тоже утро газеты сообщали о приведенном в исполнение приговоре. Думают, что перед расстрелом их пытали.

С евреями обращались именно так плохо, как об этом говорилось, или даже хуже. У Бернти были этому свидетельства. Не было ни одного из них, кто бы не получил какого-то телесного повреждения, но никому не позволялось побыть на больничном положении, на следующее утро все должны были находиться на своем месте. Среди надзирателей были и женщины, они были столь же грубы, как и мужчины – били ногами и издевались над еврейскими заключенными. А те были раздеты, и с ними обращались неподобающе жестоко. Там осталось еще три еврея; с одним из них никогда не обращались, как со всеми остальными, он был под подозрением.

Просочилась информация о диверсии в Рьюкане. Прошло уже две недели, и за это время хорошо информированные люди смогли узнать все и даже в подробностях. Там производится «тяжелая вода». Производство располагается в подвале здания и посещается раз в день одним человеком, но круглосуточно охраняется тремя охранниками. Войти можно, только постучав в дверь определенным кодом. В один из дней постучали как надо, охранники открыли дверь и оказались под прицелом револьвера. Один из трех вошедших держал под прицелом охранников, остальные заложили взрывчатку. Это были норвежцы в британской форме. Во время этой операции пришел человек, регулярно посещающий производство, его тоже задержали. Когда предохранитель был вставлен, а это было проделано быстро, всем четырем сказали, что у них есть три минуты, чтобы скрыться. Трое нападавших тоже исчезли до взрыва, прорезав два отверстия в проволочном ограждении. Предполагают, что их не схватили. Как бы то ни было, производство «тяжелой воды» теперь невозможно и, наверное, не будет восстановлено до конца войны. В Рьюкен приехал Тербовен.

8 марта понедельник

Провела вечер у Ханны Лунд с доктором Шаффенбергом, хорошо известным своей политической мудростью. Собралась непьющая компания, ведь в Норвегии он ведущий поборник трезвости. Вечер в основном провели, слушая лекцию Шаффенберга, который был прекрасно информирован о ситуации в Норвегии. Ему очень быстро стало ясно, что Лунды также хорошо информированы. Фактически, как я поняла, по некоторым позициям они обладали столь же полной информацией, как и он, и даже может быть более полной. Забавно было сверять их рассказы с его рассказами, и наоборот. А в целом они сходились даже в деталях.

Шаффенберг располагал двумя документами из Лондона, которые мы уже видели месяц назад, – общие критические замечания в адрес правительства, выдвинутые группой норвежцев в Лондоне и подписанные важными людьми, начиная с профессора Холста, включая некоторых военных. Главные нарекания вызвало то, что нет возможности критиковать политику правительства, было выдвинуто предложение создать некий консультативный орган. Существует и более длинный документ, написанный Бенджамином Фогтом-младшим. Шаффенберг полагает, в Лондоне хотят узнать, какая будет реакция дома, на родине. Мы, однако, думаем, что передача сюда этой пары документов – неудачное и опасное решение. Оно может натворить больше вреда, чем пользы.

Вот уже два утра подряд мы вынимаем «новости» из нашего почтового ящика. Уже в течение многих недель мы получаем любую подобную корреспонденцию прямо на дом.

Дидериху звонил доктор Мартин, хотел узнать что-либо о квакерах. Рассказала ему о деятельности Совета Друзей на службе обществу, о Карле Хите и т.д.

(Доктор Мартин – это вымышленное имя доктора Олафа Девика. Он готовился к отправке в Англию, туда его вызвало норвежское правительство.)

11 марта четверг

Сигрид пообщалась с Кирстен Ханстин. Русские заключенные, которые работают в каменоломнях недалеко от ее дома, иногда по случаю заходят попросить немного табака. Они это делают, когда им достается благожелательный охранник, но иногда его с ними нет.

Я потеряла сегодня спичечный коробок, а вот Сигрид получила письмо от Бернти.

(Мальчики умели переправлять письма в спичечных коробках через тех, кто работал за пределами тюрьмы.)

Фрагмент из письма Бернти Лунда в моем переводе:

«Думаю, я должен воспользоваться возможностью сказать вам, что я еще не отправлен на юг (в Германию), но, конечно, совершенно ясно, что это может случиться в любой момент… Мы надеемся, что Эйнара и его друзей отправят на юг. Были, среди прочего, слухи, что офицеры из «военных организаций» должны рассматриваться как военнопленные, в таком случае Эйнар может использовать то, что был когда-то в прошлом лейтенантом. Очевидно, для них будет более безопасно, если их отправят, отпадет риск быть казненными здесь.

Ничего не повлияло на меня больше в эти годы, чем судьба моего друга Харальда (Слоттелида). Мне посчастливилось познакомиться с ним здесь, и я никогда не встречала более честного и порядочного человека. Вы знаете его от Одда. Его посадили в тюрьму на полные девять месяцев; сначала в прошедшую пятницу он был подвергнут перекрестному допросу, приговорен к смерти в субботу и расстрелян в понедельник. Он был доволен из-за перекрестного допроса, но нервничал по поводу суда. Они имели против него только то, что ему оказали какую-то незначительную финансовую помощь, против остальных же только какие-то безобидные газеты. Судебное слушание длилось примерно полтора часа, оно было «чистейшим фарсом». В воскресенье в камеру, где они сидели, пришел комендант лагеря поиздеваться над ними, он сказал: «Завтра вас расстреляют, ваши трупы сожгут, а пепел развеют по ветру». Тогда встал Оттар Ли и сказал: «Теперь наша миссия закончена, вы можете делать с нами, что хотите». Мне не привелось слышать о более совершенном поведении, чем показали эти семнадцать человек. Несколько дней я был буквально раздавлен, но теперь я пытаюсь смотреть на это так, как Харальд хотел бы, чтобы мы на это смотрели. Никакая жертва не будет слишком велика для нашего дела. Жизнь и смерть не в счет, если только истина побеждает. Таким образом, цена жизни отступает на задний план, а усвоенная от вас абсолютно пацифистская позиция вынуждает уступить тому, что и тяжелее, и мучительнее.

Я почитал некоторые материалы из социальной экономики. Это очень интересно для меня, и я полагаю, что это наиболее полезная учеба для той дороги, которую я избрал, – международной политики.

С горячим приветом. Помогите семье Харальда».

13 марта суббота

Кузен Оле Олден сейчас здесь в городе и завтра уезжает в Ставангер. Использую возможность послать через него Оле письмо, в котором расскажу ей о нашем «пацифистском собрании» и приложу его протокол. Что за народ собрался! Хокон Вергеланд, пастор Эдвин и Мими Сведруп Лунден были уволены со своих постов, также как и директор Лейвестад. У Дидериха и Сигрид сын, а у фрекен Тессем брат – в Грини. Я – англичанка, и только у Эрлинга не было какого-то особого отличия. Ощущалось, что все рады быть вместе. Разговор в итоге перешел на международные полицейские силы и завершился на функциях государства, которые мы рассмотрим в следующий раз.

Мое субботнее посещение Маргареты Бонневи. У нее так и нет связи с Томасом. Она разговаривала с человеком, который возвратился из концентрационного лагеря Заксенхаузен в Германии. Он сообщил, что ситуация там ужасная. Сам он покрылся большими фурункулами, его отправили домой, как только это заметили – сняли с работы, дали билет и отправили, в чем он был, в долгое путешествие в Норвегию. Еда была плохой и совершенно недостаточной. Он сказал, что заключенные, даже норвежцы, воровали друг у друга. Он еще совершенно не способен умерять свой аппетит. В лагере высокая смертность, а средняя продолжительность жизни после выхода из лагеря девять месяцев.

14 марта воскресенье

Конечно, вереница посетителей. У Эйнара особых новостей нет, дела в России разворачиваются медленно, и ничего нового из Африки.

Вечером мы с Сигрид приглашены к Кирстен Ханстин вместе с Минной Хейберг. У нее современный дом, выходящий на Смедстад, с большой светлой гостиной, обставленной старинной норвежской мебелью. Дом пронизан духом Вигго Ханстина. По крайней мере, было три его фотографии – улыбающееся мальчишеское лицо с большим ртом, полное интеллекта и энергии. Всех их затмевала картина, сделанная почти в натуральную величину. Из этого дома его забрали 10 сентября 1941 года, обратно вернулось сообщение, что он расстрелян.

В тот вечер Минна была как всегда оживленной; она – двоюродная сестра Кирстен и была ей большим подспорьем. Мы говорили о коммунизме и о том, насколько он силен в Норвегии. Так много членов партии арестовано и расстреляно. С этими двумя мне очень уютно, я чувствую себя, как Минна – жизнерадостной и энергичной. Кирстен Ханстин намного спокойнее, держится с большим достоинством, человек она умный и искренний. Она сильная и все же очаровательная. Улыбка на мгновение освещает ее лицо, но как будто показывает, что она уже никогда не будет опять беззаботной и счастливой.

15 марта понедельник

Вот уже 9 месяцев как Бернти в Грини, и мы, но не сам Бернти, надеемся, что он сможет оттуда выйти. Вечером были на премьере пьесы Шоу «Профессия миссис Уоррен». Открылись театры, ранее не работавшие в связи с нехваткой топлива.

Собираются регистрационные формы для трудовой повинности. Я слышала, некоторые послали их по 90, другие по 70 штук, с вымышленными именами и данными.

Муж Магнхилд Эйде (член Н.С.) приехал домой с восточного фронта, где он был вместе с легионом. Это замужество очень проблематично, так как Магнхилд абсолютно не симпатизирует его взглядам. После войны у него нет будущего, а что будет с ней и с детьми? В его отсутствие она делала все, что могла – скрывала у себя семью раввина Самуила и других людей, но этого недостаточно. (Магнхилд Стенерсен Эйде – позже Холе – выпускница Вудбрука и пацифистка).

Дидериху предложили восстановить молибденовые рудники в Кнабене, пострадавшие при бомбежке 3 марта, но он отказывается и надеется, что последствий из-за этого не будет. Он строил некоторые здания, что были там раньше.

16 марта вторник

Письмо от Норы Лустиг. Открытка в конверте, посланная через отделение в Берлине, написана карандашом, крупными буквами, нечетко. Пишет, что прибыла, и в хорошем состоянии. Упоминает о ребенке, как мы поняли, фру Рафаёл, которая, следовательно, должна быть уже отослана. Ребенок находится в детском доме в Осло, и она просит позаботиться о нем. Ответ на эту открытку можно послать в Германию на то же отделение для евреев.

(Потом стало известно, что эти евреи по прибытии в Освенцим сразу были отправлены в газовые камеры.)

18 марта четверг

С воскресенья основная часть служб гестапо из Террассе находится вне Осло.

Через четверг почта из Грини, «организует» ее Пеле. Бернти написал, что хотел бы получить две- три книги и фото семьи. В Грини Бернти работает с конфискованными книгами. Он надеется, что посылка, если ее не вернут, будет передана в его отделение, и он сможет получить книги! В письме, пришедшем сегодня, написано, что все прошло успешно.

Последние три месяца я не испытывала сильного голода. Причина в большом количестве жиров из датских сосисок, сыра и масла. Да и рыбы было больше – посылки из Глуппекьера и Кристиансанна. Все начинают использовать свои накопленные запасы, и все признают, что, в целом, этой зимой жизнь у них лучше, чем прошлой.

19 марта пятница

День рождения Пеле. Генрик и Маргарита Хеллисены, прихватив с собой Герду Лунд, взяли машину до Грини навестить Пеле. Пока они ждали, смотрели на двух мужчин, которые пришли разгребать снег. Герда узнала их. Они были из Кристиансанна. Должно быть, и они узнали Герду, так как несколько минут спустя подошел ее муж, Эйнар, и присоединился к наряду работающих. Три четверти часа она могла сидеть и наблюдать за ним с расстояния в пять ярдов.

Говорят, все мужчины – болгары и румыны – арестованы и отправлены в тюрьму в Берге. Им было велено явиться в полицию, где их и взяли. Это было связано с беспорядками в Болгарии, и слухи о военной активности в Турции и на Балканах смогли приобрести некоторую значимость.

На плато Хардангервидда поднялась огромная суета; немцы вбили себе в голову, что те три человека, которые выполнили налет в Рьюкане, находятся там. На их поиски бросили 1200 солдат и партийцев Н.С.

Сигрид отправилась посмотреть на маленькую дочку Эдит Рафаёл (после письма от Норы Лустиг). Ребенок – в детском доме, она посчитала это за большое счастье. Когда ребенка отобрали у матери, полиция передала его в дом, в котором предоставляли жилье незамужним норвежским девушкам, заимевшим младенцев от немцев. Через несколько недель из полиции позвонили в этот дом и сказали, что они приедут с ребенком. После того, как его привезли, он серьезно заболел, и они много дней боролись за его жизнь. Они полагали, что ребенок был отравлен. Как Эдит Рафаёл, которую отправили с последней партией евреев, узнала о том, где находится ребенок, остается загадкой.

Когда меня не было, звонил Мартин (доктор Олаф Девик) и передал привет. Они с семьей предполагают совершить поездку в воскресенье. (У меня была встреча с «доктором Мартином», которая не отражена в дневнике, я дала ему адрес моей матери и письмо для нее. Он перезвонил мне, чтобы спросить, сколько я вешу, он подумал, что ей захочется это узнать.)

20 марта суббота

Была с Маргаретой Бонневи, которая очень подавлена и беспокоится за своего мужа в Берге. Она повидалась с ним, ей показалось, что он постарел лет на десять. Барак слишком тесный, пища плохая и ее недостаточно. Нет возможности постирать одежду, не разрешены пижамы, и они должны спать в той же одежде, что носят днем. Лагерь, должно быть, построен в расчете на размещение 3000 человек.

Именно там 59 мужчин-евреев содержались с самого начала, без тепла и света. Если бы это не имело столь тяжелых последствий, было бы весьма ободряюще видеть, насколько некомпетентны члены норвежского Н.С. в организационных вопросах.

К обеду приходила Инга Лиза Класон, она только что вернулась со своей мамой, пробыв два месяца в Швеции. Ее пакет с нижним бельем и, о радость, тремя парами чулок был встречен на ура. Она сожалела, что у нее не хватило места для полуботинок для Сигрид; потребность в обуви по насущности уступала только чулкам. Она увиделась со многими людьми. Сестра Мари Мор, Анна, занята беженцами, и в настоящий момент все еврейские дети из Норвегии ею пристроены в частные семьи. Все заинтересованы в помощи Норвегии, но, кажется, там не хватает ясности, и даже в определенных высоких кругах заметно проявление симпатии к Германии и нацистам. Но были и решительные протесты в отношении депортации евреев.

Она также передала сердечные приветствия от шведских Друзей. Из Дома Друзей в Лондоне они услышали, что планируется провести особый день для богослужения и поиска водительства. Они надеются, что к установленным датам, 16-17 мая, все группы, где бы они не находились, будут об этом знать.

Получила письмо от моей квакерской подруги Изабель Грабб из Ирландии. На нем три отметки цензора, и шло оно 2 месяца.

21 марта воскресенье

Инга Лиза Класон и другие люди из группы Люсакера приехали сюда на молитвенное собрание. Иногда нам нужно отстраняться от шума и суеты мировых событий и в молчании погружаться в сферу духа, который отогревает холодное сердце человека.

Эрик Графф-Ван из соседнего подъезда сообщил, что его освободили из Грини. От Герды Лунд, которая также была здесь, получили новости об Эйнаре. Был разговор о недавно расстрелянных 17 мужчинах. Графф-Ван рассказал, что один из них, Неросен, принес в дом ружье, оставленное англичанами. Сначала он выставил его в гостиной в качестве музейного экспоната, а затем, к своему несчастью, спрятал в амбаре. Он был арестован, и расплатился за это ружье своей жизнью.

Доктор Мартин с семьей уехали. В 5 часов мы услышали, что он благополучно доехал (в Швецию).

22 марта понедельник

Сегодня задача Дидериха посетить дом Мартина и захватить оставленные ящики и чемоданы, прежде чем отъезд семьи будет обнаружен властями. Вещи пронумерованы согласно имеющемуся у него списку. Наш приработок составили два ящика с бутылками варенья, некоторое количество консервов и чемодан со старой одеждой. Остальное было роздано.

23 марта вторник

Делается все возможное для последнего секретаря Нансеновской организации помощи – Ноли. Комитет написал письмо о том, что сделано им для оказания помощи в Финляндии. Сигрид получает советы из частных источников, где можно получить консультацию сотрудника полиции и, возможно, узнать, как ведется дело. (Позже Ноли был казнен.)

Для Ганса Хольма (он был арестован в то же время), казалось, невозможным что-либо сделать, кроме как передать ему сообщение, что его ребенок (девочка фру Рафаёл была дочерью Ганса Хольма) находится под присмотром. Это показало бы ему, что он не забыт. (Девочка, Ингер, после войны нашла своего отца, уехала с ним в Германию, живет в ГДР, инженер-строитель.)

24 марта среда

Позвонила сестрам Херлофсен пригласить их на сегодняшний вечер; нашла их опечаленными – их брата забрали в Грини. Он вышел из дома две недели назад и уже никогда не вернулся домой. Первая подсказка о его местонахождении пришла с письмом из тюрьмы Маллерготен, в нем он просил туалетные принадлежности и одежду. Несколько дней позже они получили письмо из Грини с просьбой о других вещах. Среди прочего был затребован шнурок от пижамных брюк – их вынимали из одежды заключенных в Маллерготене! Это был как раз тот случай, когда я должна была оказать некоторую финансовую помощь семье, так как брат вносил свой вклад в содержание  матери-старушки.

Слышали о речи Черчилля. Она не обрадовала норвежцев, так как была слишком осторожной, а они ожидали незамедлительных действий. Любой разговор о 1944 или даже 1945 годе повергает их в угнетенное состояние духа. Остается только сказать, что Черчилль никогда не обещает больше того, что он может выполнить, и никогда не договаривает. Но это никак не сможет развеять критику, что Англия предоставляет России справляться самой.

25 марта четверг

Были приглашены к нашим соседям через дорогу, они угощали нас очень хорошей едой. Народ, вообще говоря, любит устраивать вечеринки, когда удается достать что-то особенное. На сей раз, это был кусок телячьей ноги.

Разговор в основном сводился к обсуждению вопроса о том, как будет осуществляться переход от войны к условиям перемирия. Начнутся ли террор и беспорядки  перед и во время ухода немцев, или какие-то другие силы возьмут ситуацию под контроль? И кем могут быть эти другие силы? Разговор шел о шведах. Полагали, предложение придет от них. Но этот вариант каждый раз, когда я его слышала, встречался с безусловным отрицанием. Причина, вероятно, кроется в неприятии любого контроля со стороны страны, от которой они отделились только в 1905 году, и чьей позицией и действиями, с тех пор как Норвегия была оккупирована, они так сильно возмущались. «Все что угодно, только не шведы», – таким был единодушный ответ. Для многих шведов это, безусловно, будет ударом.

Хеллисены получили очередное письмо от Пеле, они приходят по четвергам. Он и Оле нашли в своих носках приветствия от Мари, которые она, значит, штопала. Было приятно узнать, что ей, по крайней мере, позволено работать.

26 марта пятница

Дидерих поехал в Эурдал, взяв с собой нас с Сигрид – ему несвойственно просто так, для удовольствия, ездить одному. Погода восхитительная, солнечная. Я, как всегда, смотрю вперед, на горы. И они не разочаровывают. На станции нас встречают лошадь и сани. В них мы складываем свою поклажу – все продукты мы привезли с собой, кроме картошки и молока, которые ждут нас в Эурдале. Мы совершенно одни, вокруг ни души, только горы, покрытые снегом, деревья, а в дали опять горы и небо.

Спустя несколько дней Дидерих нас покинул. Сигрид, спустилась в долину и вернулась обратно с новостью, что Берлин подвергся грандиозной бомбовой атаке. Как кто-то может радоваться такому событию – всему тому ужасу и страданиям, поту и слезам, которое оно означает. Конечно, вокруг везде разрушения, это война, и лучше это или хуже, чем 300 тысяч погибших у Сталинграда?

2 апреля пятница

Мы собирались вернуться обратно в воскресенье 4 апреля, но в пятницу к нам из долины поднялась Маргит Фриманн Нергаард, сказать, что звонил Дидерих – его брат Эйнар умер в Грини от пневмонии.

Для нас это стало большим ударом, хотя внутренне мы были готовы к тому, что он может никогда не выйти живым, но не вот так. Бернти передал письмо через одного из своих друзей в Грини, которого навестила мать. В четверг утром ему разрешили позвонить домой и сообщить о смерти дяди. Бернти видел Эйнара Лунда в больнице Грини за день до его смерти, тогда он попросил Бернти прийти через несколько дней и принести книги. Тем же вечером он впал в бессознательное состояние, а вечером в среду умер. Дидерих и Ханна отправились в Грини, чтобы забрать тело, и в течение 10 минут виделись с Бернти.

Дневник

Апрель-июнь 1943 года

Эта часть начинается с похорон Эйнара Лунда, младшего брата Дидериха Лунда, который умер 31 марта от пневмонии в концентрационном лагере Грини. У нас всегда были серьезные опасения за его жизнь, и впоследствии стало ясно, что он был бы казнен с другими арестованными по его «делу», если бы прожил подольше. Но пока он был жив, всегда была надежда. Но мы знали, что он подвергался пыткам, и что здоровье его подорвано.

Нас не покидала тревога за оставшихся евреев, особенно за тех, кто был женат на арийских женщинах. Их не отослали вместе с остальными, но содержали в крайне неудовлетворительных условиях в концентрационном лагере Берг недалеко от Тёнсберга. Вести об общей ситуации в Берге приходили также и от сосланного туда судьи Верховного суда Томаса Бонневи.

Жизненная ситуация для всех нас в личном плане становилась также более мрачной – не только еда, но и одежда были недоступны. Развлечения и поездки были строго ограничены, мы или сами их бойкотировали, или по приказу властей. Мы испытывали «чувство подавленности и полной несвободы».

В некотором роде подбодряли новости, приходящие с фронтов войны – события определенно складывались в пользу союзников. Немцы все больше и больше сознавали, что они теряют, а не приобретают земли. Их положение становилось все более безнадежным, и идеологическая борьба для них отошла на второй план, на первом было выживание. Квислинг и его партия в связи со своей некомпетентностью казались лишь обузой и должны были стараться изо всех сил. Германии нужна была рабочая сила и снабжение, которые они будут получать любыми доступными им средствами. Тем не менее, немцы оставили за администрацией Квислинга организацию призыва норвежцев на принудительный труд. Хотя это подавалось, как работа на благо Норвегии, вскоре искажение фактов стало очевидным. Несмотря на это, избежать призыва отдельному человеку было трудно. Путаница была намеренно создана отправкой тысяч сфабрикованных регистрационных карточек, а, позже и взрывом, уничтожившим часть официальных документов. Но вскоре стало ясно, что широкие массы норвежцев, не в последнюю очередь из молодых, еще не готовы к индивидуальному выбору и инициативе, необходимым для противостояния этому масштабному подавлению личной свободы. Сами новости с фронтов войны несли опасность. В то время как немцы становились нервными и раздражительными, норвежцы почувствовали, что они могут понадеяться на время, которое играет на их стороне. «Уже недолго; зачем бороться и рисковать, если немцы все равно проиграли?» Эта позиция подрывала волю к сопротивлению. С другой стороны, администрация Квислинга понаделала столько неразберихи при наборе призывников, что немцы в итоге взяли эту функцию на себя, и после этого избежать повинности легче не стало.

Год назад нас вдохновляло сопротивление учителей, мы гордились ими. Весной и летом 1943 года стало очевидно, как много проницательности и мужества проявила в борьбе определенная часть населения, в особенности интеллигенция и ее лидеры из сферы культуры и труда.

Тем не менее, среди всех слоев населения нашлось много смелых людей, и это несмотря на риски, которые постоянно возрастали. Те, кто были арестованы, не теряли присутствия духа.

Продолжали проводиться обсуждения, особенно нашей маленькой группой пацифистов, о будущем Германии, а также о нашей позиции ненасилия. Но подкрались новые проблемы – моральная дилемма, как поступать с доносчиками, и как реагировать на ослабление нравственных устоев, которое по нашим наблюдениям произошло у самих норвежцев.

Дневник за апрель и май пересказывает историю некоторых событий, которые произошли вслед за диверсионным налетом на завод тяжелой воды в Рьюкане 28 февраля. Теперь мы знаем, что задолго до Рождества на горное плато Хардангервидда самолетом были заброшены три человека, в течение зимних месяцев они проводили подготовку. Их целью было уничтожение небольшого предприятия, производившего сырье для того, что в итоге могло воплотиться в водородную бомбу. Возможно, успех диверсионной операции стал решающим фактором, не позволившим Германии опередить союзников в производстве этого страшного оружия.

«Арне» – его настоящее имя Клаус Хелберг – был из Рьюкана. Когда он убегал от преследовавших его немцев, то сломал руку. В дневнике приводится основной сюжет событий после того, как он сознательно направился в Дален, чтобы скрыться среди гостей, приехавших на пасхальные лыжные катания (см. 28 апреля). А вот о чем сказано не было, так это о том, что он не был застрелен, когда, убегая, выпрыгнул из автобуса на дороге под Драмменом, что он избежал пленения, спрятавшись в лесу, что сумел выйти к психиатрической больнице Дикемарк, расположенной ниже, в долине Лиер, и где он под видом пациента провел пару недель. Военная организация Милорь, которая должна была вывезти его из страны, не смогла это сделать, и он приехал в Осло к друзьям своей семьи – Берте и Рут Эриксен. У них он прятался около трех недель, и его брату-студенту, жившему в одной из комнат возле входной двери той же квартиры, было невдомек, что его брат совсем рядом! Наконец, Сигрид Лунд  смогла подключить «Арне» к одной из обычных «гражданских» транспортировок в Швецию, благодаря нашей связи с «Дэдди», упоминающемся в дневнике. Так получилось, что я провела с ним вечер, когда он был у сестер Эриксен, и он поздно вечером пошел со мной пешком на Тюенен Алле по своим делам; все это воскрешает в памяти запись дневника от 28 апреля. Он запомнил адрес моей мамы – Кембридж, Хантингдон роуд, 171 потому что его было легко запомнить по аббревиатуре I7I. После благополучного возвращения в Англию он пришел к ней. Это было в день ее рождения, ей исполнилось 80 лет. Кроме него никого не было. За столом он по норвежскому обычаю произнес поздравительную речь.

2 апреля пятница

Сегодня мы приехали домой. Дидерих и Ханна встретили нас на станции. Они также собирались встретить вдову Эйнара Герду Лунд, которая приезжала на похороны из Кристиансанна.

В настоящий момент огромное волнение вызывает активность на Хардангервидда. Сегодня в газете размещено сообщение, что весь район закрыт для посещений, а все домишки и отели со всем их содержимым реквизированы. И это как раз в сезон пасхальных каникул. Наряду с реальными историями ходят самые дикие слухи. Так как объектом розыска являются трое, в окрестностях стало опасно ходить втроем. Три лыжника, отправившиеся на отдых в поход, были арестованы, сейчас они в Грини. Обитатели одной хатки спали, когда в 3 часа ночи дверь распахнулась, и вошли солдаты с пистолетами. Пока шел обыск, их заставили стоять с поднятыми вверх руками. Обитателей немало позабавила нелепость поведения немцев. Из всей этой толпы только двое были умелыми лыжниками. Офицера, командующего отрядом, везли на санках, и они опрокинулись. Все это, казалось, доставило обитателям дома удовольствие, стоившее остальных неприятностей. Три самолета разбомбили один отель, потому что он вызвал подозрения у немцев, и они побоялись к нему подойти. В операциях также был задействован Хид Н.С. Они выбросили наружу содержимое некоторых домишек и подожгли их, предположительно, таким образом, лишая гипотетических британских или норвежских врагов мест отдыха.

Всей правды об этом деле не знал никто. Вряд ли эти трое, устроившие переполох в Рьюкане, еще там. Есть и те, кто говорит, что там действовало 11 или 12 англичан и норвежцев в белых униформах, и они убежали, заставив немцев побегать!

3 апреля суббота

Герда Лунд, ее сын Оле, ее отец, Ханна и Дидерих пришли сюда из госпиталя после того, как перенесли гроб. Они видели тело Эйнара и уверены, что с ним не произошло ничего необычного. Он лежал в немецком госпитале в комнате с цветами.

6 апреля вторник

Три года прошло с тех пор, как я приехала в Норвегию, и сегодня вот похороны Эйнара. Много людей, не знавших его лично, пришли выразить свое сочувствие и по причине столь необычных обстоятельств. Сопровождающие в крематории передали карточки от венков, их было 119.

Это была грустная церемония. Все думали о том, что он был еще молод и полон жизни, однако ушел из жизни. Вторым гимном была народная песня «Боже, благослови наше дорогое Отечество». Затем состоялось возложение венков от различных групп работников и сотрудников фирмы «Фиско Вёркс». Последним и самым выразительным оказался бригадир рабочих, который сказал, что с трудом может поверить, что Лунд мертв. В завершении он положил венок к гробу и как-то очень лично попрощался: «Прощай, Лунд». Предполагалось, что все это могло перерасти в патриотическую демонстрацию, но к нашему удовлетворению такого не случилось.

Сегодня получила открытку из Германии от Мэри Фридрих из Бад-Пирмонта. Дом собраний Друзей передали «молодым» – наверное, имеется в виду гитлерюгенд – но она по-прежнему ухаживает за садом. Она надеется, что две пожилые дамы, чьи дома были разрушены бомбежками, останутся у нее. Она привела ужасающие подробности того, что они пережили. Мэри очень рада, что может помочь тем, кто с благодарностью относится к возможности покинуть город. Люди в Берлине спокойны, сидя в подвалах, но впадают в истерику, когда поднимаются наверх и видят пылающий город. Многие утонули в подвалах из-за порывов водопровода, и теперь народ боится спускаться вниз. Норвежец оказался в одном подвале с несколькими итальянцами, и те были только рады, когда падали бомбы, и выражали свое мнение при всех, не таясь.

Гунвор Серк-Хансен впервые с апреля прошлого года увидела мужа. Он в хорошем состоянии духа и выглядит неплохо, только бледный. Он сказал, что осень была трудной, и это еще слишком мягко сказано. Мы знаем, что он сидел в камере, на полу которой был десятисантиметровый слой воды, временами без одежды, завернувшись только в одеяло. Месяцами он просто бессмысленно проводил время. Как-то в его распоряжении оказалась маленькая книжечка по математике, но ни бумаги, ни карандаша не было. К несчастью беды этой семьи на этом не закончились. В Тронхейме была арестована еще одна группа студентов, и среди них был старший сын Серк-Хансена. Теперь отец и двое его сыновей сидят в трех разных тюрьмах.

7 апреля среда

Началась заключительная стадия наступательной операции в Тунисе. Мы были у Инжерид на «швейном» собрании, главной темой разговоров были налеты на Германию. Одна из присутствующих повстречала немецкую даму, только что прибывшую из Бремена. Эта дама в большей или меньшей степени являлась восторженной поклонницей Гитлера. Описание ее состояния было таково: «Человека, более подавленного, я не встречала».

В одной из подпольно распространяемых газет размещено сообщение о студенческих протестах в Мюнхене. Подробно рассказано о митинге, об аресте трех студентов, о суде над ними и казни. Приводятся материалы дела, по которому они были арестованы, должно быть взятые из подлинного отчета, в частности копия апелляционной жалобы, поданной студентом Шоллем. То, что в Мюнхене так открыто и смело проявила себя оппозиция, оказало огромное впечатление на всех, кто об этом услышал. Это дает веру, что есть те, кто не только видит, но и готов рисковать своей жизнью ради правды и свободы. Норвежцы осознают, какой это риск, нисколько не преуменьшая его.

Что касается противодействия, именно сейчас мы в трудном положении. Регистрация с целью осуществления трудовой повинности к настоящему времени завершена. Несмотря на саботаж, власти, кажется, получили возвратные карточки от населения, так что управление по нормированию продуктов попросили просмотреть их прежде, чем выдавать новые нормировочные талоны. Угроза лишиться своих талонов уменьшила число отказов в регистрации. К тому же утверждалось, что это будет работа в Норвегии и для нее, а такая обязательная служба не противоречила Гаагской конвенции – такое мнение выразили даже некоторые члены Верховного Суда. Но теперь начался призыв, а это работа уже напрямую для Германии. Некоторые мужчины были отправлены в Нарвик в форменной одежде немецкой организации Тодт. Приятель нашей горничной, которому было сказано, что его отправляют на север Норвегии в Будё, прислал весточку из Дании, и, похоже, следующая будет прислана из более южных мест. Одной женщине приказали мыть немецкие бараки. Ее муж, зубной врач, был взят заложником в маленьком провинциальном городке, где они проживали, и затем отправлен в Германию, возможно именно поэтому она была одной из первых, кого призвали.

Встал вопрос, что теперь следует делать. Народ смог убедиться, что обещаниям Квислинга и Н.С. о работе только в Норвегии нельзя доверять ни на йоту. Возможно, поначалу Квислинг действительно так и предполагал, но немцы пригрозили весьма неприятными последствиями, если не будет введена трудовая повинность. Хотя немцы брали от нас больше продуктов, чем посылали, они всегда могли отобрать все и не послать ничего, и никакой Н.С. не имел над ними силы. В настоящий момент пришла директива, что самым правильным будет отказаться от призыва, сбежать в Швецию или приступить к работе, но саботировать ее насколько возможно. Без сомнения, отказ работать – это тюрьма, а, по большому счету, и вероятность угрозы расстрела. Заключенных можно было заставить работать, но для этого нужны были тюремщики, поэтому они были менее экономически выгодны, чем обычные рабочие. Много норвежцев – может быть 100000 – к сожалению, соблазненные оплатой, взялись добровольно работать на немцев, даже на аэродромах и оборонных работах.

9 апреля пятница

Вчера случилась огромная радость – вернулся Томас Бонневи. Несколько дней назад он был переведен в Бредвет, и вот сейчас освобожден. Мы с Сигрид пришли поздравить Томаса и Маргарету. Он выглядит как старик, нервный, не мог спокойно сидеть и непрерывно курил. Он дал обещание не высказываться против Н.С. Это в некотором роде капитуляция. Но обработка, которой он подвергался в Берге, была для его возраста слишком тяжела, и это была его первая уступка после года с лишним в тюрьме. Он не смог сообщить никаких новостей о еврейских заключенных, поскольку они содержались полностью отдельно. Отправленные посылки принимались с большой радостью, и после того, как они стали приходить, Томас поправился на три кило. Вскоре после этого пища в тюрьме стала лучше, и теперь посылки запрещены, но, кажется, таким образом свою положительную роль они выполнили.

Третья годовщина события, произошедшего 9 апреля, но полное отсутствие каких-либо демонстраций. Мысли людей больше о будущем, и, кажется, нет никакого желания делать что-либо сегодня. По общему мнению никаких вечерних представлений не предвидится, так что мы спокойно можем остаться дома, на этом точка.

Дидерих пришел домой из офиса в хорошем настроении. Приносят удовлетворение успехи в Тунисе, но его также позабавил и один инцидент в городе. В трамвае молодой солдат СС занял место рядом с молодой дамой. Она немедленно поднялась и пересела на другую скамью. Эсэсовец был в ярости и стал громко по-немецки требовать, чтобы дама на следующей остановке сошла с трамвая. Никто на это не обратил никакого внимания, и она к всеобщей радости окружающих продолжала следовать до пункта назначения.

11 апреля воскресенье

Великолепная солнечная погода. Пришел переполненный информацией Эйнар, он в самом хорошем расположении духа. Мы с Сигрид пошли к женщине, у которой муж в Берге. Он – еврей, а она нет. Он работал в одной норвежской фирме в течение 40 лет. Жена обратилась к должностному лицу норвежского Н.С. и спросила, почему они арестовали человека, который так хорошо и так много работал и чувствовал себя только норвежцем. Ответ был такой: «Эта раса должна быть уничтожена». Сын, крещеный и воспитанный в христианской вере, получил вчера предписание ехать на принудительные работы.

В газетах появилась короткая заметка, дающая голые факты о жизни Эйнара Лунда: его дата рождения, образование, пост, который он занимал. В ее редакцию позвонили немцы и сказали, что о человеке, который умер в Грини, упоминать запрещается. Читатели могут сделать свои собственные выводы.

14 апреля среда

Все газеты, за исключением «Свободные люди», официальной газеты Н.С., и «Вечерние сообщения», которая немногим лучше, с завтрашнего дня должны прекратить публикации. Для нас это будет утратой, ведь мы, читая между строк, можем черпать хорошие новости.

Вчера из Грини пришла в дубликате официальная бумага от Бернти. Она показатель того, что заключенным предстоит работа на открытом воздухе, и по соображениям здоровья (?), ему должны быть немедленно отправлены запрашиваемые вещи. Далее следовал перечень с пометками Бернти. Такие листки получили родственники большинства заключенных в Грини. Предполагается, это означает, что их отправят на какие-то принудительные работы, – единственная надежда, что это будет в Норвегии. Мы уложили вещи и совместно с Маргаритой Хеллисен и Маргаретой Бонневи договорились на это утро об автомобиле. Также пришел формуляр для Отто Эйслера, и я на шерстяном пуловере вышила его инициалы, давая понять, что друзья помнят о нем.

Согласно предписанию мы сложили наши посылки на веранде у здания охраны. Как раз в это время мимо прошли трое в гражданской одежде, их сопровождал охранник. Очевидно, в этот день их выпустили. Они кивнули охране, и Сигрид услышала, как один из последних сказал: «Они наверно довольны, что освободились, отсидев 15 месяцев». Мужчины хотели подождать – у них был большой чемодан, мешок и рюкзак, но охранники сразу же закричали и погнали их прочь, хотя те и объясняли, что ждут такси. Бедные, несчастные охранники, следовало бы их пожалеть, – им на протяжении целого дня приходится заставлять людей против их воли делать то, что они делать не хотят. После такого и управление стадом строптивых овец должно показаться легкой работой. Они почти такие же пленники, как и сами заключенные, жизнь их скучна и беспросветна. Мы подобрали одного из освобожденных мужчин, того, у которого самый большой багаж. Он был одним из «друзей короля» – тех заложников, которых арестовывали на новогодние праздники 1942 года, – последним из них, если не считать Одда Нансена. Этот мужчина из Нарвика был не слишком разговорчив, и, видимо, был немного встревожен своим внезапным попаданием в объятия столь любознательной компании, которая хотела узнать все, потому что дал обещание ничего не рассказывать. Тем не менее, Бернти он знал, частично из-за его рыжих волос, а также знал и Оле Бонневи.

15 апреля четверг

Я обдумывала некоторые проблемы. Первая, стоит ли надеяться на вторжение в Норвегию. Я полагаю, что вторжения сюда не будет. В то же время существует много, возможно поверхностно мыслящих людей, которые приветствовали бы его – по крайней мере, они думают так.

Затем стоит вопрос о переходном периоде – после перемирия и до того времени, когда можно будет установить нормальное функционирование государственных институтов. Премьер-министр Нюгорсвольд сказал из Лондона, что он подаст прошение об отставке по возвращении в Норвегию. Насущной необходимостью будет привести местные органы власти в рабочий порядок, сейчас же они в руках нацистов. Возможно, провести повторное назначение бывших, надежных уездных чиновников.

(Дидерих Лунд, кстати, был привлечен к налаживанию контактов с соответствующими людьми, которые будут уполномочены принять на себя административные функции, как только это станет возможным.)

В любой компании норвежцев, обсуждающей эти темы, вы обнаружите, что поднимается вопрос, что же делать с норвежскими нацистами. Он должен быть решен самими норвежцами, теоретические предложения колеблются от возможности всеобщей резни, до правовых судебных процессов и тюремных заключений, и даже до отправки их всех в полном составе жить в Германию! Остается не совсем ясным, захочет ли послевоенная Германия их принять.

16 апреля пятница

Сегодня первый день без нашей привычной газеты. Вчера наблюдался огромный спрос на последний выпуск Dagblader. Фирма ЭеГ-Хенриксен и Лунд подписались на 2000 крон, чтобы выразить свою признательность и для поддержки персонала. Они зашли в офис и обнаружили сотрудников в окружении цветов и подарков в виде хороших продуктов. Атмосфера была праздничная.

Повстречала человека, только что вернувшегося из Германии. Как в Мюнхене, так и в Берлине люди, обнаружив, что он норвежец, приветствовали его словами «Хайль Шоль». Если этот случай типичен, закваска работает, – Шоль и его друзья-студенты погибли не напрасно.

19 апреля понедельник

В субботу мы узнали, что партия из 200 человек отправляется из Грини в Германию. Наших мальчиков среди них нет. Это хорошая новость, хотя мы и уверены, что мальчики почти жаждут быть отправленными, – им бы понравилось любое изменение. Тем не менее, очень хорошо, что они так долго находятся в Грини. Здесь они не делают абсолютно ничего важного для немцев. Но вчера кого-то отправили в Германию. Несколько человек видели, как их везут через город с эскортом из полицейских машин.

Эти «arbeitseinsatz» – принудительные работы – одни из наиболее трагических событий, случившихся в Норвегии в течение войны, возможно, самые трагические. Они делают явным отсутствие понимания и твердой позиции, что ранее так ярко не проявлялось. Со всех сторон приходили сообщения о мужчинах, которых одели в форму Тодта или в черную военную униформу без опознавательных знаков, за исключением маленьких норвежских меток. Других вывезли из страны, большинство в Данию. Место сбора находится в школе Грённелоккен в Осло. Говорят, что обстановка там, как в тюрьме. Нельзя уйти без разрешения, военизированная охрана немецкая, абсолютно все под немецким контролем. Аксель, друг Бернти, рассказал нам, что его брат был одним из 600 мужчин, отправленных из этого центра. Они были доставлены к железной дороге, где один немец, с небольшим знанием норвежского языка, пытался погрузить 600 человек. Места было мало, а неразберихи много. Парню не пришла в голову идея отказаться, а сам Аксель не выказывал удовлетворения от того, что все это проходило в полнейшем беспорядке. Сигрид предположила, что никому не стоит делать ни малейших усилий, чтобы помочь им справляться с этими делами. Некоторые из этой группы даже предпочли отправиться в Свельвик, недалеко отсюда, вместо Севера. Насколько же они были наивны! Возможно, они не слышали, что это центр для грузовиков и танков, и если они поедут туда, то скоро окажутся в униформе на месте водителей. Кажется, еще не видно никаких признаков того, что рабочий люд или высшие слои общества осознали, что такое борьба.

Странно, что год назад нас так взволновало сопротивление учителей. Тогда из общего числа учителей – 15000 человек – 1100 охотно и по своей воле пошли в тюрьму, согласившись на тяжелые условия Киркенеса. А сотрудники школы Стабекк предпочли в полном составе пойти в тюрьму, но не согласились на членство в ассоциации учителей, учрежденной Н.С. Теперь же молодое мужское население, поставленное перед фактом реальной работы на немцев в условиях более или менее приближенных к тюремным или привлечения к фактически боевым действиям с большим риском для жизни, сдается почти без борьбы. Неужели они не понимают опасности, не говоря уже о принципиальности? Как они могут просить, чтобы союзники кончали войну быстрее, если сами своими собственными руками работают на ее продление?

Из семей, живущих в этом доме, один зарегистрировался как работающий на семейной ферме, в надежде таким образом отделаться. Другой попросту ничего не делал, но надеялся на лучшее. Конечно, были исключения: двое молодых стряпчих приготовились бежать в Швецию. Это совсем нелегко для человека, имеющего семью, так как, конечно, означает, что его дом и все финансы будут конфискованы. И все же за границу уходят толпами, несомненно, сотни ушли поодиночке, но осталось еще много тысяч. Возможно, одной из причин отсутствия сопротивления является надежда на скорый конец войны и нежелание рисковать под конец.

20 апреля вторник

В отсутствии газет, которые напомнили бы об этом, мы совсем забыли, что Чарли Чаплину, как и Гитлеру, сегодня исполнился 51 год. До 11 часов движение трамваев в городе не ожидалось. Мы с Сигрид шли через Фрогнер-Парк, когда около 10.30 в отдалении послышался необычайный грохот. Сквозь деревья мы смогли разглядеть нескончаемую процессию танков, идущих к Майорстюен, и мотоциклов, движущихся в обратном направлении. Мы находились в самой глубине парка, но видели, как велосипедисты уступили дорогу легким бронированным машинам, потом опять пошли танки. Должно быть, они ездили по кругу, в какой-то точке делая поворот. В боковой улочке стоял в ожидании отряд гусеничных тракторов с прикрепленными к ним пушками. Он пришел в движение позже других. Последними в этих колоннах были грузовики, в которых рядами, сильно выпрямившись, сидели солдаты в черных мундирах и стальных касках с винтовками между колен. Пожалуй, они выглядели самыми зловещими во всем этом действе. В целом это было театрализованное представление, ибо они ездили по городу в течение нескольких часов, создавая навязчивое впечатление, что город просто кишит ими. Было приятно видеть, что у этого представления практически нет зрителей, только на перекрестках небольшие группы людей, ожидающих, когда можно будет перейти улицу. На всех боковых улочках играли дети, тоже совсем не обращая на него внимания.

Я пошла к Эдвинам. Фру Эдвин прочитала в одной из подпольных газет, что в Греции возникло такое сильное противодействие принудительному труду, что немцам пришлось отказаться от набора работников. Если это действительно так, нужно, чтобы об этом стало широко известно. В следующее воскресенье в церкви Кампен пастор Эдвин планирует читать пасхальную проповедь. Священник от Н.С., который был поставлен на это место взамен пастора Эдвина и которому уже более 80 лет, отказался. Его в свою очередь заменили молодым студентом из Н.С, который задержался ненадолго. Вся его паства состояла из одного человека, которого он сам же и привел с собой. Сейчас там из прихода нет совсем никого. Пастор Эдвин и еще один священник регулярно проводят собрания в других зданиях, у них даже есть свои рабочие часы. Сейчас они организуют службу в церкви, назначенную на воскресенье. Они будут всячески отрицать, что, воспользовавшись зданием церкви, тем самым признают «епископа» Фройланда. Единственный епископ, которого они признают – Берграв. Церковь, безусловно, будет заполнена до отказа.

21 апреля среда

Бурное ликование – прошедшим вечером около 10 часов в центре города сгорел офис, в котором хранились регистрационные карты для «arbeitseinsatz» (принудительных работ). Говорят, это была бомба. В любом случае мы надеемся, что все записи уничтожены, и все дело повержено в хаос. Это может усилить фронт сопротивления. К тому же, это один из самых ярких замыслов, и находятся энтузиасты, готовые идти на такие дела.

Пасха 1943 года

Пасха 1943 года прошла спокойно; мы были заняты в саду. Газет не было, и даже подпольные новостные листки на праздниках не выходили, так что мы ощущали себя совершенно оторванными от большого мира. Я слышала, как некоторые люди говорили, что они с нетерпением ждут, когда вернутся в свои кабинеты, чтобы снова услышать новости. По обыкновению вокруг ходят слухи, но они сводятся к тому, что мы уже знаем – Монтгомери наступает по направлению к Тунису. Среди прочих городов бомбят Берлин, и по существующему общему мнению немцы должны испытать на себе все это, чтобы они поняли, что означает война для других, и сами сдались. Этот аргумент мне кажется сомнительным, но я могу только чувствовать, что такой вид бомбардировок является самым ужасающим действом в этой ужасной войне.

Нас охватило чувство подавленности и полного отсутствия свободы. Подавляет не только отсутствие газет, но и ужесточение ограничений на поездки. Заявление на пасхальное путешествие должно пройти через офис Н.С. и полицию, и не похоже, что все получат разрешение, если втянутся в этот неприятный процесс. Поездки без разрешения ограничены 30 километрами, и даже езда на велосипеде лимитирована 50 км от местожительства. Таким образом, мы все больше и больше приближаемся к положению заключенных. Связаны ли эти ограничения лишь с нехваткой топлива? На этот счет у меня большие сомнения; им просто хочется, чтобы мы не перемещались. У немцев всегда в голове мысль о чьем-то вторжении; к тому же существует эта принудительная трудовая повинность, и ограничения затруднят побег молодым людям, если они на него решатся.

27 апреля вторник

Визит норвежской дамы, живущей в Стокгольме. Она, исходя, по-видимому, из норвежской точки зрения, по обыкновению была критически настроена в отношении шведских официальных действий – транзит немецких войск через Швецию, отправка машин на разбомбленные шахты в Кнабене и т.д. – но она думает, что взгляды в Швеции неуклонно меняются, и есть надежда на перемены.

Это подтвердили сегодняшние новости, которые в основном касаются заявлений Швеции и Германии. Случился инцидент: шведская субмарина затонула в своих территориальных водах. Говорят, подорвавшись на немецкой мине. Оба правительства обменялись нотами; кажется, Гюнтеру (шведскому министру иностранных дел), в конце концов, придется уйти. У нас это будет встречено с большой радостью. Ожидают, что это приведет Швецию к новой политике.

28 апреля среда

Мы настолько привыкли к насилию и драматическим событиям, что услышанное нами забывается через несколько минут. Мы можем говорить об этом в течение нескольких дней при встречах, обмениваясь новостями, а затем это тонет в потоке свежих событий. Итак, два или три инцидента, которые здесь не были упомянуты.

Незадолго до пасхи два норвежца были найдены убитыми в квартире на Лёвенскьолгота. Люди видели, как полицейские выносят два трупа; эта история быстро облетела город. Я ее слышала из многих источников, так что детали не вызывают сомнений. Хирдман, уже без признаков жизни, был найден одним немцем из гестапо, предположительно Фехмером, чьим осведомителем он и являлся. Квартира эта была, без сомнения, из конфискованных, и никто из соседей, похоже, не хотел иметь с ним никаких дел. Тем не менее, запах исходящий из квартиры был замечен, дверь взломана, внутри обнаружили два тела, одно все еще с ножом в груди. Такая участь ожидает тех, кто предает своих соотечественников. Это поднимает очень сложный нравственный вопрос.

Люди, которые шпионят за другими и преднамеренно передают информацию немцам или норвежским нацистам, ответственны за аресты и смерть других людей. И, кажется, нет никакой другой возможности обезвредить их, кроме как лишить жизни. Никакая власть не арестует их, так как они обслуживают тех, кто обладает политической силой. Похитить их и держать в потайном месте невозможно, это означает рисковать жизнями всех причастных лиц. Достаточно трудно держать в укрытии тех, кто идет на сотрудничество. Переправить такого человека через границу представляется также неразрешимой проблемой. Каких бы принципов не придерживался тот или иной человек, вопрос об «информаторах» был страшной проблемой в тех условиях, в которых мы находились.

Другое событие произошло примерно в то время, когда блокировали плато Хардангервидда, и там шел поиск диверсионных отрядов. Тербовен остановился в отеле, расположенном в Далене в Телемарке. Отель был заполнен самыми обычными, приехавшими на пасху норвежцами. В такой тесноте никак нельзя было обойтись без установления некоторого контакта между постояльцами и немцами, и последние, несомненно, были его инициаторами. Одна из девушек забыла о необходимости быть сдержанной и сделала какое-то откровенное замечание, разозлившее Тербовена. Случился скандал, постояльцы были арестованы, а отель обыскан. У одного молодого человека была сломана рука, как будто при катании на лыжах, что случается не редко; она была на перевязи. При досмотре арестованных немцы обнаружили пистолет, который он спрятал в своей перевязи, что сильно осложнило его судьбу. Группу арестованных перевозили на автобусе в Осло. Но недалеко от Драммена, когда автобус замедлил ход при подъеме на холм, этот молодой человек выскочил на ходу. Полагают, что он был застрелен. Остальные постояльцы отеля до сих пор в тюрьме.

Сегодняшний день также прошел не без событий. Смотритель квартир на Мельтзершгота работает в гавани. Между 5 и 6 часами утра после взрыва затонуло судно, находившееся рядом с Акерсхусом. Вскоре после этого был еще один взрыв, и другой корабль недалеко от первого начал тонуть. Затем послышались странные звуки, которые исходили со стороны еще одного судна, на котором работали люди. Они бросились наутек, поскольку, по его словам, гремело страшно, и судно пошло ко дну. Позже в тот же день в новостях сообщили, что затонуло четыре судна. Объявлено, что причиной стала субмарина. Последнее сомнительно по двум соображениям. Первое – немцы никак не реагировали, и не было стрельбы; и второе – невероятно, чтобы субмарина могла выйти из фьорда, и только тогда о ее присутствии стало известно. У Дробакка ширина фьорда всего лишь несколько метров.*

* Это была операция «Мардониус». Исполнил ее знаменитый норвежский пловец-подводник Макс Манус. Он и его напарник были сброшены в районе Осло вместе с взрывчаткой типа «морские блюдечки», которую им удалось прикрепить к корпусам кораблей в гавани Осло. (См. ''Hjemmestrykene'', pub. Aschenhaug 1959, p.213)

Провела спокойный вечер с Рут и Бертой Эриксен, встретилась с Арне. (См. введение в этот раздел дневника.)

29 апреля четверг

В прошедшее воскресенье на Пасху Дидерих был на службе в церкви Кампен. Пастор Эдвин был здесь сегодня вечером и рассказал всю историю от начала до конца.

После того, как два священника от Н.С. уволились, была сделана пауза в три воскресных дня, а затем разослано уведомление, что в пасхальный день служба будет проводиться в церкви. Прихожане заполнили церковь, присутствовало по всей вероятности человек 900. (Дидерих сказал, что он уже приходил туда несколько лет назад послушать проповедь пастора Эдвина. Тогда собравшихся было заметно меньше, и в основном это были пожилые женщины.) У напарника пастора Эдвина облачение было, но свое облачение пастор Эдвин из полиции обратно не получил, поэтому он присутствовал в обычном темном костюме. В начале службы было зачитано заявление от имени обоих священнослужителей, в котором говорилось об их намерении использовать церковь для служения, поскольку теперь, после ухода священников, назначенных нацистами, она пустует.  Этим самым они не признают Фройланда своим епископом, но подтверждают свою преданность епископу Берграву. Они не являются должностными лицами государства, и не будут получать зарплату от государства, следуя тому решению, к которому пришли священнослужители после отставки епископов. Они благодарят приход за верность, проявленную за прошедший тяжелый год, а также выражают благодарность той организации, которая предоставляла им зал для ведения служб.

На следующий день – в пасхальный понедельник, который также соблюдается, как церковный праздник – пастор Эдвин сам читал проповедь во время службы и счел дипломатичным опять пояснить причину своего появления без облачения. Даже у алтаря он совершил богослужение в своем обычном костюме. Непризнанный им, «епископ» Фройланд присутствовал в церкви и разговаривал с одним из церковных служащих. Вчера Эдвин получил персональное письмо от Фройланда с комментариями к его проповеди. Фройланд счел ее излишне провокационной и закончил словами о своем сожалении, что полиция не возвратила Эдвину его облачение, и что он, Фройланд, лично займется этим делом!

30 апреля пятница

Этим утром Сигрид навещала Бернти. С ней пошла Гуллемор. Бернти почти сразу же сказал, что вся группа школьников уже в списке тех, кого в воскресенье отправят в Германию, за исключением его самого и Серк-Хансена. В этот момент его прервал надзиратель, но главное Бернти уже сказал. Сигрид подумала, что Бернти действительно хорошо выглядит, он так хорошо держится, спокоен. Вчера вечером у них был праздник – отметили годовщину ареста Пелле и других. Отправка в Германию – это наихудшее из того, что можно себе представить, только все-таки лучше, чем смертный приговор. Но они приняли это в основном спокойно; начинаешь привыкать к ударам, которые все тяжелее и тяжелее.

За последнее время произошел ряд новых арестов. По непроверенной мной информации в Осло было арестовано 8 стряпчих, 800 человек из Тронхейма пересекли границу, и было сделано много арестов. Что случилось в действительности, так это то, что недавно через границу перешло 60 человек с одной из рабочих площадок Дидериха.

«Епископ» Фройланд должно быть был очень занят пасхальными делами. Дин Фьельбу был заявлен проповедником на Пасхальный понедельник в том месте страны, куда он был к настоящему времени «сослан». Местный церковный староста доложил об этом «епископу» Фройланду, и утром в субботу к Фьельбу пришел полицейский из Осло сказать, что ему не разрешено проповедовать. Фьельбу отказался подчиниться этому, он ответил, что не подчиняется устным сообщениям, и сможет выполнить только письменное предписание. Рано утром в понедельник полицейский пришел опять, но, уже держа в руках предписание не проповедовать и не присутствовать в церкви. Фьельбу его принял, но пригласил полисмена присоединиться к семейному богослужению, которое он по обычаю проводит в своем собственном доме. В это утро он произнес целиком всю проповедь, которую подготовил, и полицейский был очень озадачен, ибо, как он сказал, не смог уразуметь, что же в этой проповеди следует запретить. Службу в этот понедельник взял на себя викарий; он публично объявил причину внесенных изменений и указал на человека, из-за которого это произошло. Собравшиеся в церкви не разошлись после окончания службы до тех пор, пока незадачливый церковный староста, выходя, не прошел совершенно один по пустому проходу.

3 мая понедельник

В субботу пришло сообщение, что отправка группы мальчиков из Грини отложена – оно возродило наши надежды. Сегодня рано утром позвонила Маргарита Хеллисен – она и Генрик вчера были в порту, там ничего не слышали, что какой-либо транспорт ушел. Но, с другой стороны, пришло некое транспортное судно, и она очень беспокоится. Сигрид поэтому с большим облегчением восприняла информацию от президента Красного Креста, полученную в высших кругах, что никого из школьной группы не отошлют.

На этот вечер Дидерих и Сигрид получили приглашение, а я была на филармоническом концерте. Когда я вернулась домой, поступило сообщение от Маргариты, что Пелле, но не Бернти, уже отослан. Ну, что ж. Нам следовало уже привыкнуть к немецким методам, но всегда остается хоть небольшая надежда. Опять и опять убеждаешься, что их слово ничего не стоит. Как бы то ни было, Пелле и другие мальчики отправились в путь. А когда наступит очередь Бернти?

В воскресенье государственная полиция норвежского Н.С. и Хид провели выездной день. Они патрулировали на всех главных дорогах за пределами города и во Фрогнесетере, останавливая всех, у кого было хоть что-нибудь красного цвета. Интересно, что они будут делать с той коллекцией вещей, которую соберут к концу дня. Едва ли в наши дни молодые люди обходятся без чего-либо красного, но что в этом заложено – политика или мода, или и то, и другое одновременно – сказать трудно.

В Осло появились француженки, они – арестантки. Их можно увидеть на улицах. Также можно встретить русских – женщин и детей, которые каждый день получают еду в каком-то здании города. Видимо, делается это с целью перемешать население Европы в максимально возможной степени. Но даже если этим людям дозволено ходить по улицам, они от этого, тем не менее, не становятся более свободными, так как у них нет места, куда можно было бы сбежать. Французы – мужчины, которых привезли сюда и запихнули в немецкую форму – нашли путь к бегству. Те, кто имеет возможность оказать помощь желающим убежать норвежцам, делают это даже сверх своих возможностей. Можно понять их нежелание начинать эту бесконечную и смертельно опасную работу по транспортировке через границу перемещенных лиц, что наверняка приведет к обнаружению таких маршрутов. Проверить честность их намерений очень трудно.

После временного затишья сегодня утром сообщение в новостях из Лондона – англичане и американцы опять наступают в Тунисе. Впервые норвежцы заговорили о долгой войне, как об очень даже возможной вероятности. Раньше, когда Черчилль упомянул 44-й или 45-й год, они только пришли в ужас. Теперь мы начинаем говорить, что осталось еще три-пять лет. Но с любым ускорением темпа или какими-то непредвиденными событиями температура немедленно повышается, и уже видно, что мы снова переходим на счет в месяцах.

6 мая четверг

Наконец, мы снова попытаемся съездить в Лавли. Билет мы можем купить только на местную линию до Хоккадала, но отправить на эту станцию наши велосипеды нам не разрешают; это не дает возможности людям сделать то, что мы как раз и хотим сделать – поехать на велосипедах от пункта прибытия поезда. После преодоления существенных трудностей нам удалось отправить велосипеды до следующей за Хоккадалом станции, Стрикен; там мы должны их забрать, предварительно пройдя 9 километров между двумя станциями! Последние три километра мы с триумфом проехали на велосипеде. Но наши усилия этого стоили – тишина и покой, все успокаивало, как всегда. Удивительно, как долго можно спать. Но хуже всего, когда через несколько дней сон рассивается и мозг начинают одолевать всяческие мысли, в основном неприятные, главным образом о тех, кому тяжело – Мари и фру Приц в тюрьме, Ганс Хольм и семья Лустиг в Польше и т.д., все в том же духе.

9-11 мая

В понедельник мы планировали добраться до дома на велосипедах, да и солнечное утро ввело нас в заблуждение. Десять минут спустя начался дождь, и мы промокшие до костей (как утонувшие крысы) вернулись на станцию, оставили наши велосипеды и зашли в дом просушиться. Ураган той ночью был страшный, но когда мы сидели за завтраком, небо внезапно просветлело. Станция Хорестуа, привыкшая к напряженному трафику в сезон отпусков, сейчас была почти необитаемой. За последнее время одним из взволновавших их событий стал поезд с русскими заключенными, который простоял у них на станции в течение получаса. Заключенные были гражданскими – мальчики лет двенадцати и старики. Сотрудники станции были поражены достоинством, с которым они держались, и даже немецкие охранники обходились с ними сдержанно. Заключенным позволяли погулять при желании; железная дорога здесь шла исключительно через лес, так что соблазн убежать был невелик.

На этот раз нам улыбнулась удача, и мы ехали по главной дороге в лучах великолепного солнца. В Хоккадале мы выбрали небольшую дорогу, проходящую через Нордмарку, и в течение первого часа толкали наши велосипеды в гору. На вершине нас ждала награда – здесь окруженное лесами лежало большое озеро, голубое в лучах солнца, вокруг виднелись вершины холмов, окрашенные всеми оттенками зеленого. Была лишь единственная, одинокая ферма. После сильного дождя ручьи так переполнились водой, что превратились в бурные стремительные потоки, добавляя к этой уединенной картине толику страха. Такой день сродни как освежающему напитку, действие которого ощущается долго.

13 мая четверг

Тунис наконец пал. К тому моменту, как мы возвратились, Осло уже отошло от первых волнений, но душевный настрой был на высоте. К тому же продолжали приходить новости о масштабах захваченной боевой техники и взятых в плен, а также об ухудшении морального состояния немецких и итальянских войск.

Информация, указывающая на это ухудшение, пришла с кем-то, ехавшим из Тронхейма на поезде. Три вагона были зарезервированы для немецких подразделений, у которых были проблемы с дисциплиной. Они плохо обошлись с норвежской женщиной, а в другой раз избили одного из своих офицеров. Дежурный офицер сказал охране, что он не может контролировать подразделения, и лучше всего как можно быстрее отправить их в Осло.

Большое негодование вызвал режим, установленный в Драммене. Немцы были недовольны тем, что кто-то перерезал электрический кабель, идущий по мосту. Нескольким жителям Драммена было поручено охранять его, в городе прошли задержания. Прибыл Тербовен с несколькими дополнительными подразделениями. Нормировочные карточки на табачные изделия и вино были отобраны, но наибольший скандал вызвало систематическое разграбление домов. Солдаты с ружьями и пистолетами зашли в сотни домов, главным образом состоятельные, и перетащили оттуда в свои автомобили и грузовики всякую еду и припасы, а вместе с этим и другие вещи, которые им приглянулись, иногда это были серебряные изделия и даже холодильник. В одном из домов солдаты натолкнулись на несколько бутылок шампанского. «Это, – сказал хозяин, – мы храним, чтобы отпраздновать возвращение короля». Немец забрал их, но позднее вернулся с одной бутылкой и отдал ее хозяину со словами: «Одной будет достаточно!» Такие жестокие и незаслуженные притеснения ни в чем неповинного населения глубоко возмущают, а потеря запасов еды сейчас означает серьезное бедствие, жизнь людей зависит от этих запасов.

Я по второму разу услышала самую страшную историю из того, что могло здесь случиться. Норвежка, жившая когда-то в Париже, к своему удивлению в один из дней встретила в Осло француженку, с которой была там знакома. Француженка была не одна, с подругой, выглядела грустной и усталой. Норвежка выразила свое удивление. А те ответили: «Мы заключенные», и хотели этим ограничиться, без подробностей, но, в конце концов, рассказали, что живут они в доме на Дронингсгота (в самой деловой части города) и вынуждены ежедневно ублажать 6 немецких мужчин. Известно, что в этом районе существует немецкий публичный дом. Там не проститутки, а порядочные женщины, которых силой принудили заниматься этим страшным делом.

14 мая пятница

(Так как в Осло нет группы Друзей, мы решили пригласить бывших выпускников Вудбрука принять участие в дне молитвы и воспоминаний, организованном Друзьями по всему миру, – он был устроен 15 мая в доме Лундов на Тюенен Алле, 9.)

Подготовка к сбору выпускников Вудбрука, который назначен на завтра, в самом разгаре. Я пригласила более 40 человек, но некоторые прийти не смогут.

Мари Мор, президент ассоциации бывших выпускников Вудбрука, уже 6 месяцев как в Грини, Эльза Май Рутольз будет с нами, но ее муж Вальтер (и он, и она выпускники Вудбрука) еще в Грини, он не был выслан в Германию с другими евреями, потому что Эльза Май – арийка. Не смогут прийти Стойланы. Адвокат Стойлан встретил в Грини Вальтера Рутольза; там они выяснили, что оба были в Вудбруке. Еще один человек был призван на принудительные работы и исчез в мгновение ока. Кааре Салвесен будет с нами, он скоро женится на дочери полицмейстера Велхавена. Велхавен в Германии в той же ситуации, что и профессор Сайп.

15 мая суббота

Сегодня Друзья во всех частях мира думают и молятся вместе. Как приятно думать о них, собравшихся в Доме Друзей в Лондоне, в Вудбруке, во всех небольших собраниях, рассыпанных по Англии, Шотландии и Ирландии. Хорас Александер должен собрать вокруг себя группу в Дели, ведь недавно в новостях говорилось о Квакерском центре в этом городе. Было множество сообщений о Друзьях в Китае, и они будут вместе с нами, будет с нами и Мадагаскар. Немецкие Друзья (как и мы) услышали об этом через Швецию, воображение блуждает по оккупированным странам Европы, а затем скачком переносится к сравнительно многочисленным группам в Америке.

Трудно молиться чаще, если делаешь это каждый день – о правильном водительстве и о том, чтобы свет озарял многочисленные проблемы в будущем, но ощущение чувства, что «мы вместе» очень сильно сегодня. И я думаю, что именно благодаря его воздействию я совсем не ощущала тоски по дому, этой болезни, которая беспокоит меня слишком часто и наиболее остро, когда я скучаю по обществу Друзей, собравшихся для богослужения. Я думаю, что сегодня их молитвы поддержали меня.

Но я также знаю, что подготовка к сбору выпускников Вудбрука стала для меня отдушиной и радостью, которая удвоила мои силы. «Позволив себе пойти на это», Сигрид и Дидерих теперь с честью выполняли свои обязанности хозяев и распорядителей. Нас было 35 человек – довольно приличное количество.

Я попросила Сигрид рассказать нам что-нибудь о работе по оказанию помощи, которую она выполняла для гражданских в Финляндии зимой 1940 года. Потом я поделилась несколькими мыслями в связи с этим днем.

Мы все, учившиеся в Вудбруке, имеем общий опыт пребывания в той атмосфере, которая, как мы все отлично сознаем, должна пронизывать нашу личную, национальную и международную жизнь, и о которой так хорошо думать в эти тяжкие дни, когда существует так много того, что противоречит ее духу. Мне кажется, что характерными чертами этой атмосферы являются, во-первых, общность и товарищеские отношения на благо всех, во-вторых, наличие разнообразия по полу и возрасту, по интересам и по национальности, оно придает ей яркий колорит; и, в-третьих, ее смысл в том, что все направляется духом Божьим. Такими же чертами должна обладать жизнь, которую мы хотим построить в этом мире.

Мы закончили воспоминаниями о тех, кого с кем познакомились в Вудбруке, о тех, кто вложил свою душу в его создание, и особенно о тех представителях разных народов, которые были нашими однокурсниками. Мы должны пытаться думать о народах, исходя из их точки зрения.

Период молчания был прерван пением гимна Эдварда Грабба «Друзья, мы те, кого ведет вперед любовь из темноты беззвездной ночи». Время, проведенное нами вместе, было прекрасно, мы все ощутили прилив сил от дружеских чувств и воспоминаний.

17 мая понедельник

17 мая – день Конституции Норвегии, четвертый по счету в оккупированной Норвегии. Н.С. решил отпраздновать этот день, как десятую годовщину основания своей партии. Улицу Карла Йохана украсили березками, разместив их между растущими липами. А так как эти спиленные деревья были выставлены в субботу, сегодня свежая зелень увяла, к великому удовольствию йосингов, составляющих 98% населения. Вышла директива, что всем достойным норвежцам следует находиться в помещении после семи вечера. Потом в отчетах скажут, что к этому часу улицы опустели; исключение составляли единичные отчаянные люди, которые стремительно мчались домой к назначенному времени! Квислинг поехал в театр, на митинг Н.С. Мы надеемся, он был впечатлен видом своего «ликующего города».

Фирма, в которой работает Дидерих, получила бланки формуляра, которые они должны с определенной периодичностью возвращать, заполнив данными о своих рабочих. Рабочих сортируют по разделам: норвежцы, норвежские заключенные, немцы (организация Тодт), русские заключенные, польские заключенные, датчане и т.д. Мы прошли длинный путь развития современного рабства.

18 мая вторник

В связи с «торжеством» Н.С. немцы разрешили Квислингу даровать амнистию некоторым заключенным Грини. Вчера поздно вечером было освобождено около 170 человек, которые толпой отправились в сторону города. Кто-то из них успел на последний трамвай из Роа, но кондуктор увидел, что их слишком много. «Мы сделаем еще один рейс и заберем остальных», – сказал он, и, конечно, вернулся. Среди освобожденных были все те молодые люди (кроме троих), которых пять месяцев назад по неизвестной причине арестовали во время празднования помолвки в фермерском ресторанчике в предместье Осло. Среди остальных было много рабочих. К сожалению, Бернти среди них не оказалось.

19 мая среда

После нескольких дней без особых новостей сегодня мы слышим, что в Германии разрушены две большие дамбы. Газеты пытаются минимизировать значимость этого события, поэтому мы знаем: оно обязательно будет иметь последствия. Также его используют как кнут, чтобы стегануть по евреям! Говорят, еврейский иммигрант в Лондоне спросил, почему британцы не разбомбили эти дамбы раньше. Его запрос, говорят, пошел прямо в официальные круги и сделал свое дело. Видно  у немцев в Берлине не осталось ни одного еврея, который смог бы придумать что-нибудь получше!

20 мая четверг

Пришла открытка от Пелле, написана она в Германии, в концентрационном лагере Заксенхаузен. Что за странная вещь, но мы должны быть благодарны за это – она принесла облегчение его родителям и всем нам. Наконец он прибыл на место, и чувствует себя неплохо; в Заксенхаузене – некогда страшном лагере – ситуация с едой улучшилась. Заключенные могут использовать 60 марок, если им присылают их, и получать посылки через женский комитет в Дании. В последнее время заключенные возвращаются оттуда без фурункулеза, который ранее был обычным явлением. Перед отправкой мальчики условились о коде; это позволило нам понять, что последняя группа вся вместе в Заксенхаузене.

Пер Крог, известный норвежский художник (чьи фрески сейчас украшают ратушу Осло), был освобожден по амнистии. Вот хорошая история про Грини с его участием.

На Рождество заключенные украшали бараки, и Пер Крог расписал фриз. Фехмер, из гестапо, ставший теперь более важным человеком по сравнению с тем, кем он был в 1940 году, когда ждал полтора часа, пока Мари Мор закончит свой завтрак, пришел с инспекцией. Несомненно, он был поражен. Онистановился напротив фриза Пера Крога и заметил: «Поразительно, что примитивная нация может произвести под руководством Германии». В Грини эта фраза вошла в поговорку, и, когда заключенные копали траншеи в медленном темпе или на какой-то другой работе, они говорили друг другу: «Поразительно, что примитивная нация может производить, когда ею руководит Германия».

21 мая пятница

Лучше и лучше – сегодня пришла домой Нина Приц, еще одно освобождение по амнистии. Все это время она находилась в камере с двумя другими женщинами. До работы не допускали, книг не давали, было отказано даже в Библии. Их выводили на полчаса на открытый воздух каждый день, кроме воскресенья. У нее была возможность переброситься парой слов с Мари Мор. Та, по ее словам, выглядела хорошо, но собиралась «сидеть» до конца войны. Пищу нельзя было назвать хорошей, но можно было терпеть.

Но даже здесь было лучше, чем в тюрьме на Моллерготен, 19. Недавно брат фру Вергеланн сказал ей на свидании, что их ни разу не выводили на чистый воздух с тех пор, как его посадили семь месяцев назад. У него нет ни работы, ни книг, но обладая неплохим голосом, он часа четыре в день поет.

30 мая воскресенье

Это была неделя ожиданий, и каждый день мы спрашивали: «Нет ли новостей?» Большую часть того, что можно было узнать из сделанных под копирку листков или устных пересказов, составляли бомбардировки, а сегодня – закрытие конференции в Вашингтоне. Совсем скоро что-то должно случиться.

По некоторым признакам немцы ждут тоже, однако, не проявляя при этом большой отваги. Посыльный отеля, где проживали немецкие офицеры, говорил, что они регулярно слушают Лондон, и он вместе с ними. Дидерих видел, как немецкий солдат отдал честь офицеру, а затем в его удаляющуюся спину показал дразнящий жест.

В городе полно совсем непонятных людей в униформе. В коричневой форме организации Тодт ходили загоревшие невысокие мужчины, которые и Германии-то никогда не видели, а может это были стесняющиеся норвежцы в униформе лиц, отбывающих трудовую повинность. Водители, из тех, кто поехал в Свельвик, были одеты в черную форму. А еще были норвежцы-члены Н.С., которые добровольцами поступили на военную службу к немцам, они носили серо-зеленую форму.

Отказа от принудительного труда в большом количестве еще не случалось. Письма приходили из различных мест. Кого-то контролировали немцы, кого-то – норвежцы, некоторые были заняты в дорожных работах и в строительстве. Поступило несколько отказов от 18-летних девушек, и было трудно понять, как основная масса родителей позволяет своим дочерям идти туда, ведь им предназначалась работа весьма сомнительного свойства.

Как приятно было узнать, что в Грини Ганс Хольм и Бернти вместе. Я встречалась с выпускницей Вудбрука Эльзой Легангер Бьорнхау. Ее муж был одним из учителей, отправленных в Киркенес. Ее дом стоит над фьордом, из дома изумительный вид на острова и холмы за Аскером. Она полагает, что учителей позовут на работы. И она, и другие готовы отказаться. Странно, что в основном именно те, кто имеет высшее образование и кто может видеть намного четче и дальше, наиболее легко перебарывают страх тюрьмы и преодолевают такие трудности. С этим сталкиваешься снова и снова. Но хуже всего не то, что некоторые сдаются из-за страха, а то, что очень многие не понимают смысла борьбы, и хотя называют себя первоклассными йосингами и надеются, что союзники принесут им свободу, не могут понять, как это должно влиять на их действия в повседневной жизни.

5 июня суббота

Сегодня ночью Ингеборг Слеттен пришлось прятаться. На географическое отделение университете пришел незнакомый неприятный мужчина и спрашивал ее. Она пришла к нам вечером с несколькими своими друзьями-студентам и провела ночь на диване.

В прошлый понедельник наша пацифистская группа встречалась, но без одного члена. Мими Сведруп Лунден была арестована за два дня до этого. А вчера я увидела ее уже на свободе; и теперь, когда ее приключения завершились, они казались забавными. Ее обвинили в отправке «новостей» по почте. Дома она все отрицала, но в штаб-квартире полиции созналась, потому что побоялась, что иначе они допросят человека, которому она отправила почту, и имя которого, как она выяснила, они знали. Когда ее спросили, почему она не призналась сразу при аресте, она ответила: «Разве вы не видели моих двух дочерей? Представьте, каким ударом было бы для них, если бы они узнали, что я пошла на такое дело. Одна из них очень нервная». «Ах, да, я заметил, что у одной слегка подергивалось лицо», – сказал полицейский. Дочь, о которой шла речь, была далеко не нервной. Она притворилась, будто бы никогда не слышала о существовании «нелегальных новостей». К счастью, немцы не посчитали этот случай достаточно серьезным для ареста (официальным наказанием за рассылку «новостей» был смертный приговор), и М.С.Л. отпустили на свободу. На следующий день она пошла в полицию, чтобы забрать свою пишущую машинку. Один полицейский выразил глубочайшее изумление, увидев, что ее так быстро освободили. Он с раздражением сказал: «Мы тратим так много сил, чтобы выявлять и забирать людей, а они так быстро выходят на свободу». И добавил: «Но вы совсем новичок. Если уж вы собрались послать по почте такое письмо, вам нужно было не полениться и поехать в другой район, а не бросать обычное письмо в тот же самый ящик». Очевидно, он не имел никакого представления о ее профессии. Она – известный писатель и переводчик.

В понедельник я инициировала дискуссию «Что мы, как пацифисты, можем сделать для мира?» По моему мнению, мы не можем сделать что-то существенное для изменения военной ситуации здесь. Наш вклад может быть другим.

1.       Подготовка мнения людей к мирной жизни и к пониманию сущности послевоенного периода.

2.       Создание долгосрочных планов, которые могли бы дать надежду властям стран Оси закончить дело миром, и, таким образом, можно было бы отвратить их от продолжения отчаянной борьбы после того, как надежды на победу в войне уже не будет.

3.       Непосредственные условия, на которых может быть предложено перемирие.

Становится очевидным, что сопротивление принудительным работам растет. Мне кажется, на тех, кто отказывается подчиняться, влияют два фактора: условия, в которых содержаться уже отправленные, крайне тяжелы, а те, кто не явился по вызову, пока еще не получили каких-либо осложнений из-за этого.

11 июня пятница

Сегодня две хорошие новости. Арне пришел к Грете, и она послала нам открытку, в которой рассказала мне, что Мартин был вместе с Розой к их обоюдному удовольствию. Должно быть, это было в прошедшую субботу. («Арне» – Клаус Хелберг, участник нападения на Рьюкен – уже в Швеции, а у Греты Стендаль есть новости от моей мамы из Кембриджа, что «Мартин», доктор Девик, прибыл в настоящее время в Лондон и посетил Кембридж.)

Наша группа «Тюенен» собралась этим вечером (пацифистская группа с ректором Вергеландом и остальными). В результате нашей дискуссии стал ясен такой момент: работа ради мира на земле в будущем не должна ограничиваться простым отказом брать в руки оружие. Она должна быть направлена на устранение первопричин конфликтов между государствами, в первую очередь, экономических и территориальных. Мы снова усиленно обсуждали идеи пастора Эдвина по поводу Германии.

За чашкой чая рассказывали церковные истории. Рядом с Арендалем есть такой священник, сторонник Н.С., по имени Ринг. Он объявил, что утром в воскресенье будет проводить службу в приходской церкви. Викарий отказал ему и намеревался сам провести службу. Когда он подошел к двери ризницы, то обнаружил, что ее заперла полиция. Он вошел через главный вход, прошел по проходу к ступеням алтаря и сказал, что, так как полиция взяла управление в свои руки, он просит тех, кто хотел бы присутствовать на службе, которую он готов провести, пройти за ним в холл церкви. Подавляющее большинство собравшихся людей поднялись и последовали за ним. В церкви осталось семнадцать человек, для которых, по-видимому, Ринг и проводил службу.

12 июня суббота

На прошлой неделе у нас была одна проблема – найти, что бы поесть на обед, а вот на этой неделе проблема прямо противоположная. Скумбрия, которую мы получаем при предъявлении одной из наших многочисленных продуктовых карточек, обернулась двойным пайком; и одновременно река, где водятся лососи (и которую Дидерих арендует, чтобы его рабочим было, где ловить рыбу), подарила нам прекрасного лосося весом не менее 20 фунтов.

В один из вечеров мы ввосьмером ели лосося и насытились до того состояния, когда кусок не лезет в горло, а сегодня вечером у нас была скромная вечеринка – доедали остатки! Наш мясной паек, который случается раз в два-три месяца, также пополнился на этой неделе китовым мясом.

На нашей вечеринке в среду присутствовал Ланге-Нильсен, который только что вышел после 14 месяцев заключения в тюрьме Моллерготен и Грини, а сегодня вечером у нас была Гунвор Серк-Хансен. Она побывала на одном из столь редких свиданий с мужем, нашла его в хорошем расположении духа. Ему разрешена одна книга каждые две недели.

(Ланге-Нильсен – тот самый человек, чью работу для «подполья» взял на себя Дидерих Лунд, после того как Ланге-Нильсен был арестован. [Cм. главу IV])

13 июня воскресенье

Дидерих уехал в Кристиансанн на пятидесятилетие Эйнара Лунда, которое будет праздноваться, несмотря на его кончину. Недавно Герду Лунд навестила полиция, и теперь конфискуют имущество Эйнара. Герда расценивает это, как признание работы Эйнара для Норвегии. С точки зрения полицейского государства он был лидером крупномасштабной организации, работающей нелегально, и, если его и нет в живых, чтобы расстрелять или осудить, то уж о его виновности нельзя просто так взять и забыть!

16 июня среда

Вчера у нас была гостья из Швеции; подобно большинству шведов, встреченных мною здесь, знает она мало. Она едва могла поверить, что здесь применяются пытки (мы слышали о двух фактах на этой неделе). Также она не знала, что Швеция предоставила замену оборудования для шахт в Кнабене, пострадавших от бомбардировки, благодаря чему они теперь снова в рабочем состоянии. Мы всегда несколько подавлены после таких встреч, так как у нас возникает ощущение, что шведы не могут понять испытываемое нами. Они слишком мало о нас знают, а, если общественное мнение и существует, оно не находит выражения в действии. Мы надеялись, что рабочие забастовками поддержат нашу борьбу против трудовой повинности.

Теперь немцы официально взяли на себя функцию собирать людей на принудительные работы, поняв, что норвежский Н.С. не справился с обеспечением затребованной численности. Акция сопровождается массовыми арестами тех, кто получил повестку, но не явился; говорят, было произведено уже 400 таких арестов. Сейчас они собирают людей в округе Смедстад, недалеко от нас.  Этим утром забрали Бьярне Мора, младшего брата Мари, не объяснив семье, почему.

23 июня среда

Позвонила Гунвор Серк-Хансен и сказала, что Клаус, наконец-то, переведен в Грини, после пребывания в одиночной камере он стал там вольным заключенным.

Дидерих помог купить канарейку в клетке для епископа Берграва! Найти и купить канарейку не так легко, как можно было бы предположить. Позволило ее купить исключительно то, что она нужна пребывающему в одиночестве в своем домишке епископу. Фру Берграв прочитала друзьям отрывки из писем мужа, это дошло до властей, и теперь, чтобы прочитать письмо, она должна ходить на Виктория Террассе, уносить письма с собой ей не позволено.

Газеты главным образом заполнены новостями о беспорядках в лагере союзников. Сигрид шла по улице позади двух немцев, один из них недавно вернулся из Германии, она слышала, как они описывали ужасы Бремена и бассейна Рура.

У нас нет видимых повреждений от бомбардировок, но когда рассматриваешь жизнь простого человека, замечаешь, насколько бедной она стала. Не говоря уже о нехватке продовольствия, нет театральных постановок или фильмов, куда бы йосинги могли пойти. Нет доступной свободной прессы, нет периодических изданий и книг, за исключением нескольких, на пересчет менее десяти, незаконно ввезенных из Швеции и копируемых листков «подпольной прессы». Все виды поездок затруднены или просто невозможны. Обувь снашивается все больше и больше, как и шины велосипедов. Все спортивные мероприятия, танцы, публичные встречи противозаконны или запрещены. Так что большинство народа восстанавливает свои силы на природе в своем регионе и за беседами. Люди выглядят удивительно хорошо и одеты неплохо, но вот обувь оставляет желать лучшего. Мы стали более раздражительными и нервными, в середине дня нас клонит ко сну. И рыба теперь по карточкам.

25 июня пятница

Сигрид и Дидерих получили разрешение на свидание с Бернти. Они нашли его в неплохом самочувствии и хорошем настроении. Его вызывали на допрос, который потом отменили, и он уверен, что его дело завершено. Когда они уходили, он сказал: «Для Эйнара хорошо, что он ушел вот так». Нам известно, что некоторые из группы арестованных вместе с Эйнаром были переведены из Грини обратно в Кристиансанн. Мы также уверены, что применительно к ним возобновились допросы с использованием пыток. А так как их конечным уделом почти неминуемо будет смертный приговор, можно понять высказывание Бернти, а также то, что он хорошо знает ситуацию.

Хаверсен, государственный врач, который протестовал против пыток, был отправлен в Германию. У него храбрая жена. Их дочь получила вызов на «Трудовую службу», но мать ее не отпустила, в результате она была арестована.

К сожалению, совершенно ясно – пытки заключенных не только продолжаются, но и увеличивается масштаб их применения. Говорят, что большая часть пыток проходит в подвалах Виктория Террассе. Норвежская полиция привозит туда и своих арестованных, чтобы тоже иметь возможность использовать имеющийся инструментарий, недавно была привезена свежая партия соответствующего груза. Нам известно, что в настоящее время там именно таким образом обходятся с одним мужчиной и женщиной. Мужчина прислал оттуда записку с мольбой о яде, чтобы покончить с жизнью. Прилагаются усилия помочь ему, но другим способом. В газете поместили извещение о смерти человека по имени Хетти Зауер. Он умер в больнице Уллевол после пыток. Ему сделали переливание крови, но тщетно. А может быть для него это лучший выход.

27 июня воскресенье

В прошедшее воскресенье перед летними каникулами мы были в Люсакере на воскресном молитвенном собрании.

Позже наш разговор перешел к вопросу о воровстве и ослаблении моральных устоев в стране. Недавно Эрлингу пришлось дать 10 крон в ресторане, чтобы получить нож и вилку. В ресторане в Фрогнешетере прилично одетый мужчина взял рюкзак одной нашей знакомой, ей пришлось доказывать, что это ее рюкзак, так как он упорно все отрицал, утверждая, что рюкзак принадлежит ему. У другой нашей знакомой украли сумочку, и случилось это в университетской библиотеке. Эти примеры типичны для многих случаев, никак не связанных с обычными воришками. А ведь Норвегия всегда была тем местом, где частная собственность находилась в полной безопасности.

Одной из причин является, несомненно, то, что разговоры о лжи и воровстве стали чем-то обыденным. Эти «подарки» мы получаем от немцев, и это же оружие используем, чтобы дать им отпор. Все, что удалось утаить от немцев, или то, что удалось вернуть обратно из отобранного ими ранее, расценивается как победа. Во всяком случае, наши доводы такие – это имущество норвежского народа, немцы не должны извлечь из него пользу, поэтому лучше его уничтожить, чем отдать им. А также есть те, кто хоть немного чувствует за собой «право» на то, что принадлежит другим, и идея частной собственности уступает дорогу своего рода коммунизму, который сам по себе не плох, но старые границы размыты, а моральные оценки не достаточно четки, чтобы установить новые. Для меня в целом самой трудной для разрешения является проблема говорить правду.

Дневник

Июль-сентябрь 1943 года

В июле произошла высадка союзников в Сицилии, в сентябре капитулировала Италия, а русские в это время продолжали вытеснять немцев обратно в Германию. Все это воодушевляло норвежцев и приводило в уныние немцев, к тому же из-за ужесточения позиции Швеции и ответных действий в Дании у немцев возникли в Скандинавии дополнительные трудности.

В течение трех лет Швеция позволяла опечатанным вагонным составам, так называемым разрешенным поездам, пересекать ее территорию и в том, и в другом направлении. В августе 43-го шведы, наконец, положили этому конец и этим нанесли немцам, как материальный, так и моральный ущерб. Немцы были вынуждены изменить маршрут своих перевозок из Норвегии в Германию: в их планах было организовать перевозки морем до Ютландии в Данию, а оттуда поездом на юг. Реакция датчан была незамедлительной – многочисленные акции саботажа на железнодорожных линиях практически сделали этот план непригодным. В дневнике, в записи от 29 августа, описана эта ситуация, а также приведены различия между действиями шведов и датчан, которые мы заметили в этом конкретном случае.

Дневник также показывает значительное различие между типичной позицией людей в крупных городах и в сельских районах самой Норвегии. В городах была доступна информация о положительном ходе военных действий, да и другие новости. Города к тому же несли на себе всю тяжесть военного присутствия, именно здесь ощущался острый дефицит практически всех товаров. Таким образом, в городах прекрасно осознавали связь между положительными подвижками в самой войне и надеждами на освобождение от всех этих тягот. В сельской местности у людей были свои продуктовые запасы. Приказ на поставки пищевых продуктов и лесоматериалов доставлял много хлопот, но у сельчан по факту был готовый рынок для всего, что они могли производить, и это скорее обогащало, а не обедняло сообщество фермеров. Они могли позволить себе ждать.

Продолжился призыв на отработку трудовой повинности; в июле управление, где хранились регистрационные данные, было серьезно повреждено бомбой. В это самое время некоторые полицейские отказались производить аресты тех, кто не явился по повестке. Это привело к тому, что некоторых полицейских самих упекли в тюрьму.

В довершение ко всему, шли приказы от Гитлера, обнародованные военачальником фон Фалькен-Хорстом, – немцы должны забрать и интернироватьвсех норвежских офицеров, как военнопленных. Причем не только кадровых военных, но и офицеров запаса, которые прошли обучение во время прохождения военной службы. 16 августа были произведены аресты. Более тысячи мужчин оказались перед тяжелым выбором. Одно из двух – или они добровольно соглашаются на интернирование в Германию, или спасаются бегством из страны в Швецию, что могло повлечь за собой репрессии в отношении их семей и конфискацию имущества. Для выбора времени было мало. В конечном итоге было вывезено около 600 офицеров, они пополнили растущее число норвежцев, находящихся в том или ином виде заключения в самой Германии.

Оба партнера Дидериха Лунда – Эег Хенриксен и брат Сигрид Генрик Хеллисен – были вовлечены в это дело. В центре семейной дискуссии стояла дилемма, суть ее была в том, что я получила сообщение о приезде в Осло лидеров немецких квакеров Ганса Альбрехта. Было совсем нелегко принять у себя с визитом гражданина Германии. Я хорошо знала Ганса Альбрехта и была абсолютно уверена в нем и в его давней и активной оппозиции гитлеризму в Германии. То, что Лунды решили принять его в своем доме, свидетельствовало об их беспримерном доверии ко мне и ко всем квакерам в целом. Ситуация была одновременно и щекотливой, и по-настоящему опасной для всех нас. Этот эксперимент оказался, однако, очень полезным (См. главу VI).

Уже в июле в дневнике появляются упоминания о книгах – «читала все утро» – и о визитах «Герды». Примерно с этого времени наша деятельность была направлена на работу со все увеличивающимся потоком литературы, собранной Британской дипломатической миссией в Стокгольме и нелегально переправляемой из Швеции. «Герда» – это Лита Праль, дизайнер по костюмам в Национальном театре. Посылки с литературой, перевозимые курьерами через границу, доставлялись к ней и ею же распределялись. После этого она через неделю приходила с посылкой на Тюенен Алле, 9. Литература просматривалась и буквально через день-два распределялась на собрании среди нашей группы из 4-5 человек. Мне доставались обычно вырезки из британских газет («Таймс» и «Гардиан») и таких периодических изданий, как «Экономист», «Нью-Стейтсмен» и «Нейшен» (каковой она была в то время). Из них я выбирала статьи для перевода, которые уносил Арвид Бродерсен, и которые поступали в подпольную прессу. Материал о военной ситуации, касающийся России и США, забирал другой человек. Через Арвида Бродерсена мы были связаны с епископом Бергравом, ему посылались специальные публикации из Управления Всемирного Совета Церквей в Женеве. Книги и материалы, представляющие для него интерес, закладывались в бидон для молока, который доставляли епископу утром по средам, на протяжении всего времени, пока он сидел под домашним арестом в своем домишке.

Среди полученных нами книг была «Унижение с честью» Веры Бриттен, основанная на письмах к двум ее детям, во время войны эвакуированным в Америку. Мы решили, что она заслуживает более широкого распространения, особенно из-за своей пацифистской направленности. Я перепечатала оригинал на английском. Сам оригинал и печатная машинка были спрятаны под полом стенного шкафа в туалете наверху. С него Мими Сведруп Лунден сделала перевод на норвежский. Когда в январе 1944 года мы должны были бежать в Швецию, перевод еще продолжался, но позже мы узнали, что он был завершен и распространен в машинописном виде.

Значение поставок этих материалов для чтения стала нам очевидной, когда мы прибыли в Швецию. Мы с удивлением обнаружили, что неплохо информированы по широкому спектру вопросов, несмотря на изолированность Норвегии. Наша изоляция привела к тому, что мы, изголодавшиеся по идеям, мыслям и суждениям, были готовы проглотить все, что удавалось достать.

2 июля пятница

В понедельник Сигрид вместе с Эриком отправились на машине в Глуппекьер, а я забрала Эриксенов и Бошелей в Лавли. Погода стояла великолепная, очень солнечная, и Лавли был красив, как никогда. Мы валялись на солнце, спали и читали то, что душе было угодно. Отдохновение, которое мы получили в эти дни ухода от бремени мира, охваченного войной, нельзя ни с чем сравнить, даже если ночью мысли наперегонки мчатся друг за другом и мешают спать.

Мы отметили 40-й день рождения наследного принца Улафа «эгедосисом», десертом из взбитых яиц.

3 июля суббота

Письмо от Сигрид, которая прекрасно проводит время в Глуппекьере. Там ощущается ситуация подавленности, так как среди недавно отправленных в Германию людей много тех, кто был арестован в Рисоре и его окрестностях. В прошедший вторник из Грини было отправлено 100 мужчин и 17 женщин. Среди отправленных женщин фру Салвесен – одна из ближайших подруг покойной королевы – ее содержали в одиночной камере в Грини; фру Б., к которой применяли пытки, и дочь фру Гелландер; она коммунистка, но, как я знаю, никаких других причин, кроме этой, для лишения ее свободы не было.

6 июля вторник

Смерть Сикорского в авиакатастрофе – просто находка для газет. Ей посвящены заголовки, и целыми столбцами приводятся доказательства того, что она была давно запланирована и является результатом деятельности секретных спецслужб – столько возни, все это шито белыми нитками; никто, кроме нацистов не мог в это поверить. Материал о деятельности Бозе* в Японии также располагается на передней странице новостей.

* Субхаз Чандра Бозе – один из лидеров Индийского движения за независимость, пошел на сотрудничество с немцами, а затем с японцами.

Приходила Герда (Лита Праль), теперь у меня для чтения есть интересная периодика, в которой рассматриваются экономические проблемы.

Сигрид получила разрешение на поездку и этим вечером вернулась домой из Глуппекьера. Я ходила на станцию ее встречать. Несколько солдат и морских офицеров сошли с поезда. Один из офицеров предложил Сигрид помочь, так как ее буквально пошатывало под тяжестью груза – не только своего собственного багажа, но и нескольких килограммов клубники. Она тут же отказалась: «Нет, спасибо». Он пожал плечами и ушел. Она посчитала, что отказываться было невежливо, – у него не было никаких других помыслов, кроме проявления доброты, но что сделано, то сделано. Каждый раз мы поражаемся той безропотности, с которой они принимают резкий отказ. Без сомнения, некоторые их них все понимают, но от этого нам не легче.

10 июля суббота

Высадка в Сицилии – эта новость распространилась с быстротой молнии – а с ней и душевный подъем. Когда уже нечего больше сказать, каждый добавляет от себя какие-то еще детали, а слухи доделывают остальное. По крайней мере, это еще один шаг, и шаг долгожданный. Пацифистка, о чем она должна думать? Много жизней будет потеряно, но каждый день промедления означает потерю еще большего числа жизней, не говоря уже о болезнях и страданиях. Ярость этой болезни насилия скорее всего не утихнет без потери еще большего числа жизней. Соответственно, можно же ощутить небольшое облегчение, если только конец становится ближе? Физическая смерть солдата никак не хуже смерти от мучительной гибели в концлагере или в гетто или ужаса гражданского населения в подвергающихся бомбардировке городах. Но физической смертью испытания не ограничиваются. Какой духовный настрой культивируется у населения воюющих и оккупированных стран? Мы, во всяком случае, не можем ничего сделать, чтобы пресечь ярость вооруженной борьбы. Наша работа имеет другое направление, она вполне ясна, если только мы сможем ее выполнить. Мы должны подготовить умы людей к тому моменту, когда они снова смогут выбирать и своими действиями смогут определить, каким будет выстраиваемый мир, и не покажет ли зримый конец войны, что нацизм, поверженный на полях сражений, одержал победу в людских сердцах. Во всяком случае, я не могу преодолеть чувство облегчения, когда происходят такие события, как высадка в Сицилии, поскольку они приближают конец физических сражений. Норвежцы, даже самый информированные, обеспокоены осложнениями, которые, как они ожидают, будут в их внутриполитической жизни, когда «разразится мир». В своем скепсисе они не исключают возможности экономической неразберихи, кризиса, гражданской войны и голода, которые легко могут последовать за бедами последних четырех лет, несмотря на все планирование и подготовку, которые проводятся странами-союзниками. Я не уверена, что они правы. Идет разговор о мерах, предпринимаемых Союзниками, и сейчас же следует реакция: «но они не должны думать, что могут нам навредить. К этому надо относиться с максимальной внимательностью, так как легко может возникнуть дух сопротивления. Я думаю, мы должны усиленно работать ради идеи сотрудничества. Критические замечания и возражения можно оставить на потом, когда мы действительно столкнемся с очень многими обстоятельствами, о которых в настоящее время даже не догадываемся. Сейчас следует прояснить принципы, которыми мы будем руководствоваться.

11 июля воскресенье

Спокойный день. Мы с Сигрид сидели в летнем доме, и все утро читали – очень интересно. (Материал, пришедший вместе с «Гердой».) Я выписывала некоторые заметки из речи Фишера (архиепископ Кентерберийский).

13 и 14 июля

В понедельник ночью приехал домой Дидерих, а с ним два лосося общим весом в 24 килограмма. Так что дни были посвящены «лаксам» [laks – норв. лосось]. Вечером во вторник мы принимали сотрудников с работы Дидериха, а в среду друзей семьи. Как раз к этому времени подоспела малина.

Приходил молодой человек, пацифист, который отказался от военной службы, но в связи с 9 апреля дело было улажено само собой. По моему мнению, человек он стоящий, у него было четкое представление о Германии, а это всегда своего рода проверка!

15 июля четверг

Результаты регистрации для привлечения к трудовой повинности в графстве Акер следующие: управлением получено 45000 регистрационных форм, при первой же сортировке оказалось, что из них более 10000 фальшивых, отправленных с целью запутать организацию. Начался призыв остальных 35000, и вскоре было выявлено еще 7000 фальшивок. Бомбовый удар по офису произошел в самый разгар этого процесса, какие-то карточки сгорели, другие приведены в беспорядочное состояние, что усугубило неразбериху. Начальник от Н.С. доложил теперь уже раздраженным немцам, что он не в состоянии наладить дело, конечно если только не получит в управление надежную помощь, без йосингов.

Бьярне Мор, младший брат Мари Мор, арестованный несколько недель назад и затем выпущенный, арестован опять вместе с тремя другими сотрудниками из своего архитектурного ведомства. Кажется общеизвестным, что эти аресты связаны с тайной газетой «Йосингпостен». Семья считает, что дело его серьезное. Он в Бретвете.

25 июля воскресенье

Итак, в Валдрес! Разрешение на поездку получено, отправляемся в путь. В течение пятницы и субботы ежечасно нарастал темп. Леикен, в качестве гостя на нескончаемого лосося, и, как только я собралась приготовить ужин, появился Эрлинг с корзинкой клубники. Как можно отблагодарить за такие дары, очень может быть, это последняя клубника!

В субботу мы пили чай у «Герды» у нее на веранде и присмотрели что-то из той интересной литературы, которую она читает. Я в особенности интересовалась книгами по экономике. Я предложила прочитать все, что смогу, из того, что на английском, но придется подождать до окончания каникул. Хельга и Аста (Стене) – изумительные читательницы, и у них хороший вкус.

(Хельга и Аста Стене тогда были в Швеции, именно от них получены многие из этих материалов – особенно это касается вырезок из британской прессы.)

Но вот мы и в Валдресе – здесь нас все расспрашивают о новостях; кажется, у них нет прямого источника информации, передаваемой по радио.

26 июля воскресенье

Мы здесь уже неделю. Новости приходят снизу, из долины – сообщение о падении Палермо, об угрозе окружения 300000 немцев в районе Орла, русские продвигаются по всему фронту. Никогда еще не было столь определенных признаков окончательной победы союзников как теперь; и, тем не менее, реакция, в то время как мы полны удовлетворения и «мы никогда не сомневались, кто победит в воздухе», стала как никогда более осторожной. Здесь в горах неизменный комментарий: «Все идет в правильном направлении, но потребуется еще время. Нам придется пережить еще одну зиму, прежде чем все это кончится».

2 августа понедельник

Друзья из долины принесли с собой превосходную почту. Письмо от Исабель Грабб из Ирландии и для меня от Греты Стендаль из Швеции. Розу (мою маму) посетил «Мартин» (доктор Девик), в это время дома был и мой брат. Я тот час же себе представила, как они разговаривали. Я бы там не вставила ни слова! Карл Хис – в Вудбруке; ожидают, что Хорас Александер скоро вернется домой из Индии.

Также и Сигрид получила вести от Дидериха. Его дела с чтением продвинулись очень хорошо. Огорчений у него «немного, но они значительные», он боится, что будет вынужден уехать на некоторое время к Литтан (в Швецию). Свое письмо он закончил постскриптумом, что сейчас нужды ехать нет, что было большим облегчением.

Было письмо из полиции с запросом подробно описать Тассо – собаку породы эрдельтерьер. Дидерих предложил отписаться, что он фокстерьер, и ему 8 лет. (Немцы реквизируют больших собак, мы боимся, что для военных целей.)

Вечером мы посетили четыре ближайших фермы с целью достать молока. Только в последней ферме Ранхилд, самой грязной, но и самой гостеприимной из всех, в наш бидон плеснули несколько литров молока. «Нет, у меня нет молока на продажу», – сказала хозяйка, и пока мы ждали, когда коровы вернуться домой, дала нам сметаны. День закончился проливным дождем. Большие белые клубящиеся облака гонялись друг за другом по небу, а затем их поглотили черные дождевые тучи. Освещенный солнцем Синефьель скрылся в пелене дождя, которую подсвечивали молнии; так что все в дали, казалось, купалось в перламутре.

3 августа вторник

День рождения Хокона, 70 лет! Утром встали, и опять светило солнце. Горные склоны приобретают оттенки осени; похоже, были заморозки. Женщина из ближайшей фермы – одна из тех, что вчера отказались нам дать молока – пришла с двумя литрами очень жирного молока. Плату она бы не взяла, но мы дали ей пару метров галантерейной резинки.

7 августа суббота

Из долины к нам поднялась девочка и принесла почту.

Дидерих получил письмо от Бернти. 28 июля там была отправлена большая группа людей в Германию. Арне Серк-Хансена вызвали, но не отправили. Пеле пишет из Германии, ему приходит много посылок из разных мест! Дидерих пишет, что покоя, в общем-то, у него нет. Сейчас у него живет один человек из тех двух из «семьи Герды» (мужчины с завода Фиско Вёркс в Кристиансанне), и он должен их отправить на «лодке Дэдди, если будет хороший ветер».

Дождь прекратился, и мы вышли на вечернюю прогулку. Лес в сырости после дождя нравился разве что троллям. Возвращаясь, мы повстречали повозку с лошадью, жеребенка, молодого мужчину и девушку, они шли по этой неровной тропе к ферме. Конечно, мы остановились поговорить, хотя лошадь беспокоилась, стремясь скорей попасть домой. Мужчина слышал, что немцы разоружают итальянцев. Мы сказали, что надеемся, война скоро кончится, но фермер приготовился ждать еще год. Сначала я думала, что эта склонность норвежцев принимать с готовностью еще год ожидания – признак того, что они приучены быть реалистами. Но, когда они и после падения Муссолини продолжали стоять на своем и не выказывали при этом душевного волнения, оставалось только думать, что беды здесь их сравнительно не затронули, и они могут с невозмутимостью встретить еще одну зиму. На все, что они здесь производят, есть большой спрос. Очень многие из них заплатили долги, которые числились за их фермами. Они придерживают хорошие продукты для себя, и, считая себя хорошими йосингами, не имеют ни малейшего представления о борьбе.

12 августа четверг

Прошлой ночью без каких-либо происшествий прибыли домой. Народу в поезде было много, но солдат совсем не было. Мы не заметили ни одного немца, пока не приехали в Осло; это более, чем странно!

Было много рассказов о доме и саде, и о визитерах Дидериха из Кристиансанна. Разрешение на посещение Бернти в день его рождения было получено, но нас очень занимала проблема Тассо. Большие ветеринарные псарни Шеваль сегодня были закрыты с 12 часов, так как, предположительно, в немалом числе пришли владельцы, решившие скорее ликвидировать своих собак, чем отправить их на произвол неизвестной судьбы.

Согласно газетам «Швеция и Германия договорились о прекращении, начиная с августа, движения транспорта через Швецию». Некоторые из нас, возможно, скажут, что шведы почувствовали себя достаточно сильными, чтобы отказать немцам в транзите, но результат все равно такой. Транзит войск через Швецию в Финляндию также был прекращен. Это очень важно, но произошло слишком поздно, чтобы норвежцы могли забыть годы его существования.

Наш сосед Оттар Грёнвик был арестован в Кристиансанне за нелегальную деятельность.

Этим утром я сопровождала Дидериха и Сигрид, которые пошли навестить Бернти. Нас подобрал мужчина, который посещал брата, и которому удалось взять такси. Это было моим спасением. Я пыталась незаметно поспать в комнате ожиданий, но охранники пришли вслед за нами и отобрали трех из нас, а «подруге», которой не дали разрешение на посещение, пришлось удалиться. Дидерих сказал: «Подождите в машине», и я побрела обратно к такси. Два часа ожидания прошли не слишком утомительно, так как передо мной, не прекращаясь, сменялась картина происходящего перед зданием охраны. Медленно тек поток посетителей. Всех, кто не имел разрешения, разворачивали обратно, поэтому я постаралась быть по возможности менее заметной. Сквозь деревья я видела, как заключенные возят землю, темп быстрым не был. Проходившие заключенные не казались запуганными, лишь несколько скучающими, иногда у них на лице проскальзывало выражение: «Ну что за странный способ существования». Многие охранники были заметно мельче заключенных, они выглядели стесненными в своих плащ-палатках, выкрашенных в камуфляж, и бесформенными, так как под ними носили винтовки. Какая это должно быть безрадостная работа! В 12.30 первые заключенные вышли вниз на дорогу, в руках у них были пропуска. Они были без сопровождения. Вскоре я увидела, как над кромкой холма появилась рыжая шевелюра. За ней последовал и весь Бернти. Он прошел мимо бревна, которое перекрывает дорогу, и на момент остановился у здания охраны. Он выглядел таким же, как и раньше, но был как-то стройнее и довольно серьезен. Темно-синяя форма ему очень шла. На меня он не смотрел, но уходя, бросил взгляд на машину, мы улыбнулись и кивнули друг другу.

Вышел охранник посмотреть, все ли в порядке, и я по-дружески одобрительно ему кивнула. Бернти был в хорошем настроении, он рассказал им, что накануне его возили для перекрестного допроса на Террассе. Более всего его взволновало то, что он опять видел улицы Осло, и это не трудно понять. Его спросили, не делал ли он что-то еще, помимо распространения газет, но ясности о результатах его допроса, кажется, нет.

14 августа суббота

День рождения Бернти. Рут Эриксен принесла красивый букет цветов, а за ним принесли еще несколько, среди них пламенно красный, белый и голубой от Нины. Мы праздновали вечером за ужином с лососем, «забутылированным» ранее, которому только теперь были по-настоящему рады.

Генрик Хеллисен упомянул о новых слухах, равнозначных предостережению, что все офицеры должны быть арестованы в течение ночи с воскресенья на понедельник. Но он отнесся к этому очень спокойно, планируя где-нибудь переспать эту ночь.

Сигрид написала в Глуппекьер, не смогут ли они взять к себе Тассо. Этим вечером пришла телеграмма: «Отправляйте Тассо немедля». Они хорошие друзья – ответили не колеблясь.

15 августа воскресенье

Слухи об аресте офицеров запаса перестали быть слухами, стали явью. Полиция приведена в боевую готовность на завтрашнее утро, назначено время – 4 часа утра.

Пришел Эег Хенриксен, партнер Дидериха, он офицер запаса. Мы позвонили Генрику Хеллисену.

Звонок Эрлинга Кьокстада – Ганс Альбрехт (клерк Годового собрания Общества Друзей Германии) находится в Осло.

16 августа понедельник

Сегодняшний день начался рано, а закончился поздно; он был настолько переполнен драматическими событиями, насколько могут вместить в себя 24 часа.

Утром, еще не было 7 часов, как позвонил Генрик Хеллисен-младший и сказал, что на квартиру его отца приходили три немецких солдата и оставили охрану вокруг дома. В 7.30 телефонный звонок фру Эег Хенриксен – у нее была полиция, ей пришлось подписать заявление, что муж находится в служебной командировке на юге; дом поставлен под наблюдение, а телефон прослушивается. Все утро шли посетители, приходившие рассказать о том, что случилось у них. Оставался нерешенным очень трудный вопрос, что делать дальше.

Позвонил из своего офиса Дидерих – число арестованных сравнительно небольшое, их отправили в Грини. Но произошли некоторые события в связи с полицией. Как обычные подразделения в голубой униформе, так и С.С., были собраны в 7 утра (аресты производились немецкими военными властями). «Министр» Рииснас (квислинговский министр полиции) воззвал к их чувству преданности. Один полицейский, который ранее отказался арестовывать тех, кто не явился на принудительные работы, был осужден и этим утром расстрелян. Это была первая казнь, произведенная норвежцами. Еще четыре других полицейских были арестованы. Теперь над полицией должна быть введена военная юрисдикция. Всех норвежских эсэсовцев и хидовцев должны вооружить.

И вот среди всего происходящего позвонил Эрлинг и рассказал о визите к нему Ганса Альбрехта. Я всегда считала, что на Ганса можно полностью положиться. Из того, что мне рассказал Эрлинг, я почувствовала то ощущение депрессии и безнадежности, с которым немцы смотрят в будущее. Ганс, между прочим, потерял дом в Гамбурге и все, что там было. 200000 погибших и 800000 потерявших кров. Я должна быть у Национального театра в 5 часов.

В 5 часов я была у назначенного места, Ганса я заметила издалека. Его силуэт ни с чьим не спутаешь. Мы встретились с ним как друзья после долгой разлуки. Мы оба, по-моему, представляем широкий круг тех, кто стремится пожать руки, но не может это сделать, разве, что в мыслях. Ганс вложил свою руку в мою, и мы решили, что я увезу его в Виндерен. Неловкость я почувствовала только в трамвае, там оба наши языка были неуместны! Сигрид и Дидерих встретили его с той теплотой, которую, как я знала, испытывают к человеку в его положении. И как мы наговорились! Мы прошлись по целому кругу Друзей, по Вудбруку, не говоря уже о ситуации в странах, в которых мы живем. Как я сказала, встретиться с ним было, как на половину побывать дома. Он не только прочно стоит на своей точке зрения, но и понимает ситуацию здесь, хотя может и не знать ее в деталях. Поясняю, в действительности только этот немец понял, что ни один немец не смог бы войти в дом норвежцев, а он в него вошел!

Ганс был реально в шоке, когда Ульф пришел забрать Тассо. Сегодня ночью в Рисор отходит судно, на него Ульф отведет Тассо. Ганс сказал, что немцам представляют в качестве очередного доказательства зверств русских тот факт, что они используют собак, чтобы донести взрывчатку до врага – и вот здесь это… Мы шли с ним рука об руку по Тюенен Алле, было 11 часов вечера, я проводила его до трамвая.

Сегодняшний день не кончается, пока мы не перешли в завтрашний. В час ночи пришли Маргарита и Генрик Хеллисены, им нужно было переночевать. У них не было никакого желания уезжать в Швецию.

17 августа вторник

Семья Хеллисен провела день в консультациях и в приготовлениях ко всякого рода случайностям. Эег Хенриксен решил отправляться в Швецию, а Генрик Хеллисен – остаться, и будь, что будет. Дверной звонок не умолкал, люди приходили и приходили.

В самый разгар этого движения на несколько часов опять пришел Ганс Альбрехт. Меня поражает, как редко мне что-то приходится ему объяснять. Первопричины, лежащие в основе всей ситуации, он видит, принимая полностью нашу точку зрения. Общение с ним дало мне не только удовольствие и подзарядку сил. Я бы отдала много месяцев лишения свободы здесь, чтобы иметь возможность испытать это чувство товарищества и взаимопонимания и, кроме того, через Ганса укрепить имеющиеся связи с немецкими Друзьями. Я почувствовала, что он хотел бы опять быть дома. События происходят с такой быстротой, и он не хочет быть далеко теперь, когда наступает кризис. Я поняла, что, несмотря на все трудности, он чувствует, что принадлежит к своему народу. Печаль – очень сильное чувство. Сам он веселый, даже беззаботный; он ясно видит свой собственный путь, но во мраке будущего трудно что-то разглядеть. Как немцам выжить в те грозные дни, которые должны наступить? Их раздирают внутренние разногласия, которые только и ждут возможности, чтобы проявиться в полной мере; на их земле находятся 13 миллионов иностранцев, у которых нет причин любить Германию, нет ни короля, ни объединяющей идеи – все это действительно таит в себе опасность и неопределенность.

Один маленький результат его визита – я надеюсь, он встретится с Дидриком и Йоханом Сайпами в Германии.

В понедельник шеф полиции Н.С., Асквиг, попытался заставить полицейских подписать декларацию. Он закрыл сорок человек в подвале в качестве заложников, а затем попросил остальных подписаться в индивидуальном порядке. Около двенадцати человек потянули время и, наконец, решительно отказав ему, промаршировали вниз, в подвал к остальным. Некоторые из них потом пошли на попятную. Но 150 человек было арестовано и отправлено в Грини. Сопротивлением полицейских следует только восхищаться.

18 августа среда

Была в парикмахерской, мои волосы сильно уменьшились в объеме. Сигрид настаивала на том, чтобы забрать срезанные волосы; она сказала, позор немцам, которым надо столько волос. Срезанные волосы брать запрещается, они находят свое применение в той или иной части военной машины стран Оси.

Провела вечер с Хеллисенами; Генрик решил завтра утром объявиться. Теперь, когда решение принято, Генрик пришел в хорошее расположение духа и почти успокоился. И Маргарита в прекрасном настроении. Они отослали свои наиболее ценные картины, поэтому комната выглядит несколько странно. Есть что-то страшноватое в том, как проходит последний вечер в семье, глава которой готов доложить о себе и пойти под арест и быть депортированным в другую страну. Я не способна принимать что-либо совершенно всерьез и не могу преодолеть ощущение того, что происходящее – только лишь ночной кошмар, а не реальность. Есть слабая надежда, что Генрика могут отпустить, благодаря его высокому положению директора фирмы, занятой в военном производстве (алюминия). Так или иначе, он лучше, чем кто-либо еще, может удерживать фирму на самом низком уровне производства.

19 августа четверг

За завтраком позвонил телефон. Все офицеры старше 60 лет и все резервисты старше 55 должны быть выпущены, так что, кажется, шанс у Генрика есть. Утро еще не кончилось, звонит Генрик сказать, что он свободен без ордера на арест. Эег Хенриксен не так удачлив, ему сегодня в 10 часов утра нужно явиться в форме. Мы слышали, это устроено по желанию норвежского Н.С. Немцы забрали в первый же день всех, кого смогли, брать еще им не интересно. Должно быть, дело было слишком раздуто. Немцы предпочитают сваливать вину на других, если то, что делается, непопулярно.

Мы пытались отремонтировать обувь и буквально заставили сапожника взять одну пару, для которой у нас было разрешение на постановку подметки, несмотря на его уверения, что он в настоящее время не может ничего больше принять в работу. Никто не берется что-то зашить или залатать; нет ни ниток, ни даже маленьких кусочков кожи.

20 августа пятница

С сегодняшнего дня остановлен немецкий транзит через Швецию. Но это имело последствия для Дании. Немцы организовали перевозку из Норвегии в Данию морем и оттуда поездом; после этого в Дании, чтобы затруднить использование железных дорог, было совершено тридцать диверсионных попыток. Взорван один важный мост.

29 августа воскресенье

О драматических событиях в Дании мы больше не слышали, пока здесь не побывал «Эйнар». Мы никогда не думали, что противостояние зайдет так далеко, и что там будет объявлено военное положение.

Это событие имело значение для всей военной ситуации, но мы естественно думали о скандинавских странах. Оно поставило Данию на одну ступеньку с Норвегией и оставило в меньшинстве Швецию с ее тщательно сбалансированной политикой невмешательства в войну любой ценой. Норвежцы всегда относились с пониманием к Дании; мы никогда не завидовали ни Дании, ни ее вполне достаточным запасам продовольствия, понимая, что это цена, за которую Германия безуспешно пыталась купить их молчаливое согласие. Щедрость тех, кто посылал посылки с продуктами, утоляла всю горечь на этот счет. То, что шведы ни разу не смогли приостановить регулярный транзит железнодорожных составов через свою страну, было у нас источником большого раздражения. А вот датчанам теперь, когда движение было перенаправлено через их страну, удалось сделать немцам много неприятностей в течение первых же нескольких дней. Ситуацию не исправил разошедшийся со слухами репортаж из Лондона, что Моррисон и Нюгорсвольд вместе дали понять представителю посольства Швеции, что, если движение поездов  через Швецию не прекратится в течение 14 дней, существует серьезная опасность объявления союзниками войны Швеции. Если это близко к правде, шведская политика, видимо, в основном определялась угрозами войны с обеих сторон.

«Эйнар» подтверждает, что немцы и днем, и ночью с той скоростью, на какую только способны, вывозят из страны материалы для военных целей. Он прекрасный человек и пользуется чрезвычайной популярностью в своем учреждении.

Наша группа пацифистов опять начала собираться на Тюенен Алле.

Нас пригласила «Герда» (Лита Праль); количество интересной литературы увеличивается, мы разделили ее между собой, потом передадим другим.

После длительного промежутка времени снова появилась «Хондшлаг» (подпольная газета, печатается в Швеции), номер отличный.

Письмо из Глуппекьера, пишут: Тассо очень хорошо дома, их встреча с Эриком после разлуки прошла с обоюдным энтузиазмом. К несчастью Тассо не воспринимает приемов конспирации!

2 сентября четверг

Наше внимание концентрируется на еде из-за ее отсутствия последние 10 дней. Рыбы нет. Наша мясная норма неделями остается лишь мечтой. Недавно мы с Сигрид принесли от Эрлинга немного бобов, несколько яблок и слив. Лайла сумела купить в деревне несколько маленьких огурчиков для засолки, и мы обменяли что-то на кило помидор. Милдред рассказала мне, как голодны ее ученики в школе Блинд. Мы попытаемся достать для них датской овсяной муки, чтобы им можно было пообедать в школе.

Из Дании по-прежнему поступают экстренные новости. Правительство ушло в отставку, гестапо получило полную свободу действий. Начались аресты видных деятелей и, что хуже всего, евреев.

4 сентября суббота

Вечером все было спокойно, пока в 11.45 ни пришел Карл Бонневи. Его впустили из Грини. С Бернти все в порядке. А вот Френсис Бул получил две недели работ в каменоломнях, как наказание за то, что он может быть сделал, а может быть и не делал. Было много тревог, арестованы два охранника – за помощь в передаче посланий на волю и т.д. Это привело к обыскам в бараках, наказаниям в виде отработок и тому подобное. Заключенные должны долбить камни под пристальным наблюдением охраны, и нет уверенности, что Френсис Бул весь этот кошмар сможет выдержать физически.

6 сентября понедельник

Дом полон народу, Сигрид пригласила молодежь на вечеринку. Подняли вопрос об отношении к немцам в Норвегии. Все мучаются от того, что мы вынуждены с ними не контактировать. Не проявление ли это слабости фронта сопротивления, что каждый, кого увидят разговаривающим с немцем, уже не может пользоваться полным доверием и начинает подозреваться в том, что он не йосинг? К нашей радости оказалось, что у них у всех одна и та же точка зрения. Однако нет никаких признаков, что они имеют хоть какие-то позитивные предложения относительно того, как нам следует поступать, чтобы повлиять на общественное мнение или подготовиться к будущему. Было большой поддержкой найти среди молодежи товарищей по духу, но все же у меня осталось ощущение безрезультатности. Норвежцы утратили коллективную инициативу; они могут действовать индивидуально в реально существующей ситуации, но считают слишком сложным работать на теоретическую цель, они сосредоточиваются на практических вещах.

8 сентября среда

В понедельник мы узнали, что примерно 100 норвежских офицеров в Хвалсмоене готовы к отправке. Сегодня Хьордис Эег-Хенриксен побывала в Хвалсмоене, во время погрузки ей удалось поговорить со своим мужем позади железнодорожного вагона. Мы услышали, что 600 человек посадили на корабль. Полагают, что их отправляют в Познань.

Петра Глуппекьер пишет, что в их район пришло распоряжение сдавать коров. Пять уже отобрали, и нужно сдать остальных. Это огорчает людей больше всего. Петра пишет: «Мы не можем говорить об этом». Началась эвакуация Рисора, но она думает, что это происходит для того, чтобы освободить дома для гражданских немцев, отправляемых из разбомбленных районов Германии. Поэтому народ, проживающий вокруг Рисора, не распахивает двери своих домов перед теми, кто должен уйти из города.

Вечером я спокойно писала в своей комнате, когда раздался звонок. Я едва его заметила, но потом, услышав, как взволнованно говорит Сигрид и зовет меня, поняла, что случилось нечто чрезвычайное. Дядя Фриц пришел с новостью о безоговорочной капитуляции Италии. Сигрид была так взволнованна, что сжала его в объятиях и звонко расцеловала. Мы едва смогли дослушать остальные новости, из которых падение Сталино [название Донецка до 1961 г. – прим. пер.] само по себе было огромным событием. Эти новости по Би-би-си были переданы в единой связке, затем прозвучали и «Боже, спаси Королеву», и «Интернационал». Видимо, этим самым показывали, что есть некие попытки предоставить России место, равное с местом Великобритании и Америки. Через час-другой эти новости знали уже почти все! Пришел друг Хенриксена, он бежал по лестнице Университетской библиотеки и говорил так, чтоб его было слышно: «Италия капитулировала, в 7.30 я должен слушать новости»!

Немецкий офицер, позади которого я сидела в трамвае, читал норвежскую газету «Афтенпостен». Было видно, как он сильно нервничает. Он часто почесывал свой подбородок и суетливо поправлял свой пояс, затем, не мигая, смотрел вперед.

Наша сильная радость из-за столь стремительного развития событий в Италии сочеталась с презрением к итальянцам, которые вступили в войну, когда решили, что англичане разбиты, и вышли из нее сейчас, когда немцы уже на последнем издыхании.

16 сентября четверг

За прошедшие несколько дней ликование прошлой недели сменилось на уныние и недовольство, и произошло это очень скоро после тех ободряющих событий. На прошлой неделе, казалось, война может закончиться, по крайней мере, до Рождества; на этой неделе мы обсуждаем, будет ли это, в самом деле, последняя военная зима. Несмотря на наше недоверие к немецкой пропаганде, кажется невозможным игнорировать заголовки газет. Похищение Муссолини, неудачи в Салерно. Обычная критика британцев, которые не могут сражаться, их неподготовленность и повсеместная неповоротливость (да еще Муссолини на уме) сделала свое дело, но сегодня утром газеты менее хвастливы; похоже, что союзники преодолевают трудности. Эти два события оставили в тени впечатляющие успехи в России, или же были довольно контрастно подсвечены ими. Статья в шведской газете, которая пришла контрабандой, упакованная в посылку из Швеции, говорит об ужасающих страданиях населения в районах, из которых ушли немцы. России надо спешить даже больше, чем оккупированным странам или Британии с Америкой.

В Москве что-то затевается: архиепископ Йорка там, а вскоре ожидается приезд Идена и Корделла Халла.

Привалила посылка из Швеции. Ее послала Сигне Фредхольм – 23 килограмма – продукты, одежда, писчая бумага и конверты.

Кажется, никто не путешествует, а у нас есть несколько посылок, которые мы бы хотели отправить друзьям. (Это касается распространения материалов для чтения.) Я читаю The Contemporary Review, Asiatic Review, The Economist, а также разные книги.

Центр города оцеплен, это продолжалось почти весь день. Были привлечены 800 солдат морской пехоты и полный комплект обычных подразделений в стальных касках. Появляться на улицах или даже высунуть голову из окна, было запрещено. «Будут стрелять в тех, кто…» Обыскивали и людей и дома.

20 сентября понедельник

Объявленная немцами победа в районе Салерно не материализовалась, и наше настроение, соответственно, поднялось.

В результате проведенных в четверг облав, говорят, было изъято 15 радиоприемников и 2 радиопередатчика. Один передатчик был взят при аресте семи человек в трамвае. Такие же облавы и точно в то же время были проведены в Бергене.

Наша Тюененская группа встречалась прошлым вечером, мы обсуждали жизненные стандарты и эмиграцию.

Проводила дядю Фрица в путь с большим пакетом провизии, едет в Берген и Ставангер (распространение материалов для чтения). У нас круг чтения дома.

Мари Мор в хорошем состоянии духа, она прошла несколько перекрестных допросов и хотела бы иметь адвоката. Новости о ней принес сосед.

Появилось сообщение, что сахар скоро исчезнет – партии поставок были потоплены. В результате совершаем покупки на черном рынке. Дидерих заплатил 17 крон, и это только за купон – цена самого сахара 21 крона и больше.

25 сентября суббота

Сегодня исполнилось 2 года с тех пор, как Квислинг пришел к власти. У Н.С. торжество. С 6 часов мы все будем сидеть по домам. Анна Эмилия Йёстэйн в горе, ее муж арестован в Ставангере; она думает, это из-за того, что он распространял материалы. Она будет скрываться. Этим утром в 8 часов взяли Харриет Рууд, у нее обнаружили несколько газет. Был обыск в Обществе литераторов, в котором она была секретарем.

Новости на этой неделе совершенно ошеломляющие, особенно из России, и даже еще более поразительные, если читать местные газеты! Они стали просто праздником! Они признают отступление, а гибкость немецкой линии фронта не знает пределов. Нам едва ли были нужны подпольные газеты, так как направление событий легко прочитывалось из обычной прессы. «Когда читаешь газеты, остается непонятным, почему война еще не закончилась», – такой наш комментарий.

Ожидалось, что на этой неделе из Грини в Германию отправят группу в 200 человек – но сейчас число возросло до 500, среди них есть имя Оле Бонневи. О Бернти новостей нет.

Наша группа хорошо работает – все энергично читают, и книги передаются по кругу.

Дневник

Октябрь-декабрь 1943 года

«Жизнь – это просто серия неопределенностей» – фраза из дневника, которая, как бы подводя итог, передает атмосферу этих последних месяцев, отображенную в дневнике. Заметно, что нигде не упоминается Квислинг и его правительство; вся полнота власти в руках у немцев, полиции, гестапо и военных.

Из военных фронтов нас, кажется, почти исключительно, занимает итальянская и русская кампании. Поступают новости о немецком отступлении, и совсем не в виде замаскированного эвфемизма, как то «сокращение линии фронта». Дидерих Лунд очень часто в отъездах, и мы поняли, насколько зависим от новостей, которые он приносит нам каждый день из города; их отсутствие нас сильно огорчало. Но причиной этому было также постепенное угасание активности «подпольной прессы», наблюдаемое из-за серии арестов; в связи с этим делом был арестован и наш дорогой друг и соратник Фриц Лунд. Мы несколько недель не получали о нем никаких вестей. При заключении в тюрьму с ним так плохо обращались, что он получил необратимые физические повреждения.

Записи перемежаются с новостями: обыски домов, аресты, часто среди наших знакомых, депортация и смертная казнь. Примерно с 15 октября начались крупномасштабные аресты среди студенчества, они достигли пика 30 ноября, когда был произведен обыск в университетских зданиях. Именно после этого события Ханна Лунд извлекла этот дневник из укромного места между тибетскими манускриптами в «У.Б.», поскольку в библиотеку приходили всегда. Потребность в помещениях для заключенных превосходила ресурсы властей, и большая группа заключенных была депортирована на корабле в Германию; среди них были и студенты, и заключенные из Грини, а также из других тюрем и лагерей.

Еще один факт на заметку – применение насилия и организация диверсий. До этого их было немного, но в эти три месяца мы были свидетелями громадных разрушений железнодорожных коммуникаций, взрывов мостов вокруг Осло, а также в округе Тронхейм. Взрыв огромной разрушающей силы, произошедший 19 декабря в доках Осло, был объявлен результатом случайной аварии. Так как репрессий не последовало, нет сомнений, что эта версия была принята немцами в качестве объяснения. Но разрушительные диверсии не были типичны для фронта «подпольного сопротивления», который резко осудил их, скорее потому, что они аукнулись ему (фронту «пассивного сопротивления») большими волнениями, нежели исходя из идеологических принципов. Моим комментарием будут такие слова: «Если это сделано норвежцами, то тогда они не только тупы, их еще к тому же мало, поскольку большинство населения расценивает такие диверсионные акции, как практически бесполезные, и опасность, которой подвергается широкая общественность, не идет ни в какое сравнение с их пользой».

Саботаж в Национальном театре в первооснове был «подпольным». Постоянно происходили срывы подготовки пьесы нацистского автора; пожар с 5 на 6 октября опять помешал премьере уже и так много раз отложенной постановки. Это было спланировано и исполнено «Дэдди» Оге Берингом, с которым мы совместно работали над организацией транспорта в Швецию. За день до этого он сообщил Дидериху Лунду, что это вот-вот случится. Пожар был организован со всей осмотрительностью, ничего кроме сцены и декораций не пострадало.

Пожар в зале университета, произошедший 7 недель спустя, был, по мнению многих, провокацией – этакий мини-пожар рейхстага.

Союзниками было предпринято два нападения на Норвегию: одно на электростанцию в Рьюкане, вторым была серия атак, сильно повредивших аэродром в Кьеллере, за городской чертой Осло, и фабрику военного снаряжения к востоку от Осло.

6 октября среда

Дидерих отбыл сегодня на север. Между первым и вторым часом в Национальном театре был пожар. Огонь пылал лишь на сцене, но языки пламени повредили купол. Дидерих позвонил с вокзала, чтобы сказать, что он видел его, когда проезжал мимо. Сцена была полностью разрушена, а ее только что подготовили для премьеры к сегодняшнему вечеру. К тому же на мосту около Хокксунда сошел с рельсов поезд, я там была на прошлой неделе. До настоящего момента из-под обломков извлекли 40 немцев, большинство из них с травмами. Паровоз и первый вагон, в котором были одни норвежцы, проехали в полной сохранности.

11 октября понедельник

Немцы сами ведут расследование пожара в Национальном театре; несколько человек, включая актеров, забрали на Виктория Террассе, оттуда они не вышли. Недавно был выпущен циркуляр для актеров, который призывал их усилить свое сопротивление, отказываться от съемок и т. д. Он попал в руки к немцам, и в данный момент их интерес к пожару может перерасти в более широкий интерес вообще к театральной жизни. Вчера у нас были Рогде и Сири Ром. Его очень огорчает общее состояние дел, в результате, как только через неделю опять распишут декорации для новой пьесы, Национальный театр предоставит сцену Новому театру. В этом театре играют Сири и Рогде, и он неподконтролен Н.С., а находится под патронатом общественности. Это ограничит их возможности по сравнению с теми, что Новый театру мог бы получить, если бы использовал свое собственное здание. И что более важно, практически невозможно объяснить людям, что одну неделю им стоит посещать театр, а следующую (когда играет Национальный театр под нацистским управлением) не стоит. Таким образом, возникает серьезная опасность утраты единства театрального фронта.

14 октября четверг

Сегодня в утренних газетах приведены имена пяти человек из Драммена и Мьёндалена, расстрелянных в связи с крушением поезда в Мьёндалене на прошлой неделе. Те, кто в этом непосредственно участвовал, найдены не были, и эти люди, не имеющие никакого отношения к диверсии, были казнены, исходя из общего принципа, что кто-то должен быть наказан. Возможно, это были люди, которые своими разговорами или действиями ранее уже привлекали к себе внимание. Сообщение в газете утверждало, что в результате этого случая погибло два немца. Казнь пятерых человек стала бы если не простительной, то хоть немного более понятной, если бы был дан реальный масштаб погибших – 70 человек.

15 октября пятница

По-видимому, для некоторых людей прошлая ночь была очень насыщенной. Сегодня рано утром к нашим соседям наведалась полиция, они забрали их младшего сына, студента-медика. (Его старший брат до сих пор еще сидит в тюрьме в Бретвете.) Кажется, это только часть широкомасштабной серии арестов людей из университета: 30 (а говорят и 100) студентов и 10 из профессорского и преподавательского состава. Причина не ясна. Общепринятым мнением является, что это произошло в связи с отказом профессуры принять реорганизацию, в результате которой ректор от Н.С. один решает, кому следует разрешить учиться в университете, а кому нет. Если это единственная причина, то тогда почему наряду с преподавателями были арестованы и студенты?

16 октября суббота

Этим утром Сигрид позвонил незнакомый мужчина и попросил ее подойти к мосту в Люсакере. Там у нее была очень удачная встреча.

(Среди группы работающих на набережной у этого моста был Бернти, сговорчивые охранники разрешили заключенным пообщаться со своими друзьями.)

Бернти в хорошем душевном настрое, но похудевший, сбросил 5 кг. Полон планов на будущее, будет учиться в Лондоне в школе экономики. Он высказал свою точку зрения на религию. Он разыскал христиан, но у них не обнаружилось ничего, что помогло бы ему. Решил про себя, что атеист, но полагающий служить человечеству. У этих мальчиков внушительный опыт. Его подняли в середине ночи со среды на четверг, чтобы выдать одежду сначала одной группе, а затем пяти мужчинам; он знал, что это их конец. Он говорил с большой признательностью об Оле (Бонневи).

18 октября понедельник

Ночью было много арестов, брали юристов и медицинских работников. Кажется, они не связаны с какой-то определенной деятельностью, возможно, просто заложники. Естественно встает вопрос, для чего все это делается. Не подготовка ли это к широкомасштабной эвакуации немецких войск, когда все будет оставлено Квислингу и его трем тысячам хидовцев? В таком случае большое количество заложников сможет сослужить им службу. Мысль неприятная.

22 октября пятница

Эта неделя была наполнена тревогами за университет. Сообщалось, что арестовано около 100 студентов. Кажется, возникла опасность, что немцы возьмут все в свои руки. Думаем, они могут закрыть университет, а студентов отправить на какие-нибудь принудительные работы.

На этой неделе у нас появился новый закон, анонсированный Квислингом. Должна признаться, я не прочитала его дословно. А собственно, зачем это нужно делать? Он только увеличивает перечень вещей, за которые грозит расстрел, их так много, что увеличение списка – сущая безделица. Конечно, это заставляет людей подумать – и даже не дважды, а трижды.

У нас большая радость – получили письмо от Ганса Хольма из концентрационного лагеря Заксенхаузен в Германии. Он пишет Сигрид, как «дорогой тетушке», и просит прислать денег и одежду; но, во всяком случае, он жив и разделяет ту же участь, что и остальные (в Норвегии он был немецким беженцем). Он имеет возможность написать письмо, и, соответственно, видимо не находится в чрезвычайно тяжелом положении.

Небольшой эпизод произошел сегодня утром в трамвае. Группа молодых немецких солдат курила, а три норвежца сидели и неотрывно с завистью смотрели на их сигареты. Один из норвежцев наклонился и, указывая на полупустую пачку сигарет, спросил: «Сколько?» Затем последовала небольшое движение рукой и жестикуляция, изготовление (долговой) записки в 5 крон, и пачка буквально была выхвачена из рук молодого солдата и перекочевала в карман норвежца. Солдат выглядел несколько оторопевшим, обнаружив себя сидящим с бумажной (долговой) распиской в руках вместо пачки сигарет, которая была еще далеко не пустой. Да, «фронт» исчезает, когда эти мужчины видят сигареты.

28 октября четверг

На протяжении последних нескольких дней было совершенно невозможно что-то записать в дневник. События наслаивались одно на другое, и многие из них были совершенно неописуемые.

Жизнь Дидериха легкой не назовешь. Вчера среди ночи был арестован его инженер Хансен. Дидерих уже до этого потерял одного инженера, который был офицером, в связи с чем его разыскивала полиция. Нелегко вести дело, когда у тебя такая нехватка кадров.

У нас было собрание группы по поводу нашего круга чтения (материалы для чтения, передаваемые через Швецию). Я получила книгу Веры Бриттен*.

* Humiliation with Honour by Vera Brittain, published by AndrewDakers Ltd, in London, 1942 («Унижение с честью»)

Ник Воль – женский врач – опять арестована. Говорят, она выписала врачебный сертификат на бензин одной беременной женщине, чтобы та могла ездить, позднее женщину арестовали на пути к границе. Остается подождать, не сможет ли Ник и в этот раз освободиться так же быстро, как в предыдущий!

Что касается беременных женщин – ходят ужасные рассказы о том, как допрашивают женщин в таком положении. Допрос идет в присутствии врача, который говорит, насколько можно увеличить физическое воздействие, чтобы заставить ее рассказать все, что знает. Присутствие врача, определяющего, насколько сильно женщину можно бить, – это что-то из последних усовершенствований дьявольской жестокости.

30 октября суббота

В среду я слышала, что многие, если не все, евреи, а, возможно, также и не евреи, будут высланы из Берга. Около 15 евреев, пострадавших от жестокого обращения, недавно были доставлены в больницу Тёнсберг. Через несколько дней явилась полиция и потребовала их выписать. Доктор отказался это сделать ввиду их состояния; его арестовали, а евреев вынесли из здания, побросали в открытый грузовик и увезли. Это была норвежская полиция Квислинга.

Несмотря на ограничения, кажется, так много наших друзей ездят в Берген, Хамар, Тромсе и Ларвик, Тёнсберг, Cкейн и Нотодден.

(Это означает, что этим путешественникам мы передавали материалы для чтения, которые они распространяли в тех местах, где побывали.)

Я ходила к Ханне Хеллисен Моен спросить, не сможет ли она прочитать какие-то из имеющихся у нас интересных книг по женским вопросам и написать к ним короткие аннотации (они будут использованы для распространения через подпольную прессу).

Муж Ханне Хеллисен Моен обеспокоен тем, что может случиться с новым школьным учебником немецкого языка. Воге, директор школы Уллерн, показал новую книжку, которая по приказу департамента образования должна будет использоваться взамен старой. Все, кто ее видел, говорят о ней, как о чем-то «совершенно чудовищном» – с отрывками из выступлений Геббельса и подобного рода болтовней. Учителя школы Уллерн отказались работать с ней, но ситуация несколько осложнилась из-за того, что некоторые родители уже купили новый учебник. Муж Ханне в своей школе сказал детям, что им следует купить старые учебники, и теперь он и все остальные ждут результата. В других отношениях в школе скорее спокойная ситуация.

Новостей относительно университета нет. Несколько студентов (двое или трое) были отпущены в индивидуальном порядке: один уже отсидел 6 месяцев в Грини, у другого очень болен отец. 50 остальных отправили в Берг, среди них Кай Мор, сын Отто Мора.

В Тронхейме арестовано 100 молодых людей; предполагали, что они имеют дело с молодежной организацией.

1 ноября понедельник

В районе Тронхейма поезд тоже сошел с рельсов, что помешало отправке железной руды; туда едет Тербовен, возможно введут чрезвычайное положение.

Беседуем с другом – его закадычный друг получил 12 лет за то, что помогал евреям; он пока находится в Грини. На этой неделе были и другие аресты в Осло. Женщину Лизу, арестованную на прошлой неделе, допрашивали несколько дней; один день в течение 14 часов.

Завершилась Московская конференция, а в немецких газетах что-то не видно заголовков о больших разногласиях между державами, так что, наверное, все прошло хорошо. Теперь мы ждем, не окажется ли конференция прелюдией к дальнейшей активизации действий союзников. Все жаждут активных действий, но настраиваются на зиму, ожидая, что здесь будет все труднее и труднее. Можно предположить, что немцы и нацисты дойдут до довольно отчаянного состояния. Насколько я слышала, выдвинутое на Московской конференции предложение о том, что военных преступников надо судить в той стране, где они совершили свои преступления, рассмотрено с удовлетворением.

8 ноября понедельник

Хельга и Оле Преструд пригласили нас с Сигрид приехать к ним в Аским. В субботу вечером поезд был переполнен, но поездка прошла очень спокойно. Это ветка, которая затем идет на Мюсен и далее, по ней едут многие из тех, кто направляется через границу в Швецию. Как же много людей было вынуждено сидеть в этих полуосвещенных вагонах с нервами, натянутыми как струна, и с ощущением, что все их потаенные секреты просто написаны на их лицах, наблюдая, как каждый вновь входящий оценивает их надежность. Тревожные вопросы – например, до какой станции доехал поезд, беспокойство – как не проявить бы тревоги, а впереди нескончаемые часы тревожного ожидания.

Очень жаль, но недавно был схвачен на пути к границе секретарь Совета по вопросам образования; кажется, отчасти он был сам виноват, так как слишком нервничал при проверке документов в поезде.

Из сообщения, которое получила Сигрид, стало ясно, что ситуация с питанием в Грини плохая. Были случаи заболевания бери-бери, и Бернти откровенно просит еды. Хуже всего дела обстоят с дифтерией. В прошлую среду в Грини от этой болезни умерла Тора Ланге. Она сообщила о недомогании, но ей уверенно ответили, что это лишь больное горло. Два ее брата в немецких тюрьмах (один из них, Халвард Ланге, стал широко известным министром иностранных дел Норвегии) и третий в Фальстаде [нацистский концентрационный лагерь в Норвегии, – прим. пер.]. Она лишь пыталась быть осторожной ради своей старой матери, ничего более. Несколько раз она получала предупреждения, но не знала, являются ли провокацией эти маленькие листки бумаги, подкладываемые ей под дверь, или нет. В конце концов, ее арестовали под предлогом того, что она якобы общалась с мужем, находящимся в Англии. И вот теперь она умерла.

Сообщения о тяжелых днях в Тромсе. Ингеборг Олден получила оттуда письмо, в нем говорилось о десяти смертных приговорах, приведенных в исполнение. Никаких сообщений в газетах ни там, ни здесь не было, но в Тромсе эти сообщения были расклеены по городу. Среди казненных – отец  одного из учеников Ингеборг.

11 ноября четверг

В последнее время полиция упорно ищет след подпольной типографии. Вчера они прошлись по университетским кабинетам и забрали всех, кого там нашли. Большинство людей  потом отпустили, но четверых задержали. А сегодня мы слышим, что они уже близко от центра печати, и многие, кто не был арестован, в бегах. Это катастрофически рядом с нервным центром нашей «свободной» жизни.

Фрица Лунда со вчерашнего дня, с утра среды, не было дома, и возможно объяснение этому сегодняшние аресты. Он ушел из дома в офис в 8.30 утра, но там не появился, и от него никаких вестей. Среди ночи приходили четверо полицейских – один норвежец, остальные немцы, со стальными касками – спрашивали его. Так что мы предполагаем и надеемся, что он был предупрежден об опасности и скрывается или уже далеко. Какими одинокими мы себя чувствуем, когда исчезают все наши друзья.

12 ноября пятница

Дидерих уехал на север, подготовившись к длительной и холодной поездке, взял туго набитый рюкзак и еще чемодан (частью его багажа были материалы для чтения).

Новости очень скудные. По-прежнему ничего о дяде Фрице, и мы очень беспокоимся.

15 ноября понедельник

Семья опять в волнении – на этот раз какая-то смесь комедии с трагедией, из-за того, что Карл Лоше, фермер и деверь Сигрид, не вернулся из Виктория Террассе. Этим утром его дочь подала запрос; ей ответили, что он «был не способен контролировать свою речь», и что его дело не слишком серьезно. Она принесла для отца какие-то вещи из одежды, адресовав их Бернти, так как номер Карла Лоше был неизвестен. Бернти заведует гражданской одеждой в Грини, и распознает их законного владельца.

(На ферме Карла Лоше были расквартированы немецкие воинские подразделения. Солдат позабавили импровизации в свинарнике, где были даже занавески! Карл Лоше отпустил такой комментарий: «Единственно, чего тут нет, так это портрета Гитлера». За свою опрометчивость он провел десять недель в Грини.)

Получила копию (новостей) Лондонского радио, первую с тех пор как были произведены недавние аресты.

17 ноября среда

«Они нас не забыли» – так обычно у нас комментируют, когда «серьезно» звучит предупреждение о воздушном налете. Вчера налет длился полтора часа, вдалеке слышался грохот, хотя самолетов видно не было. Упоминали Рьюкан. Сегодня мы услышали, это было в районе Рьюкан – Эйнар. Была разбомблена большая электростанция в 15 км от Рьюкана. К несчастью бомба попала в бомбоубежище, около 20 человек, включая женщин и детей, погибло. Еще упоминался район молибденовых рудников в Кнабене.

18 ноября четверг

Еще один налет американских самолетов – они практически стерли с лица земли аэродром и авиационный завод в Строммене и аэродром в Гардермуэне.

Абсолютно никаких вестей о дяде Фрице. Студенты подали протест против арестов сотен, если не тысяч, людей. В полиции Н.С. протест приняли, и студенты приготовились к массовым арестам.

Сообщают о диверсии на железной дороге около Му-и-Рана (к северу от Тронхейма) в прошлую пятницу, в тот день, когда Дидерих уехал из Осло; так что мы надеемся, что он избежал каких-либо более неприятных последствий.

19 ноября пятница

Письмо от Дидериха, у которого, кажется, все спокойно – никаких упоминаний о диверсии. Немцы просят его произвести больший объем работ, но они не могут быть завершены до 1945 или 1946 года, и он думает, что это в пределах полосы безопасности! Отличная статья в двухнедельном периодическом издании «Кригсоверсикт» на тему выполнения работ для Германии; в ней говорится, что все работы, выполняемые для них, означают возведение все более и более высоких стен нашей тюрьмы. Без армии, исчисляемой миллионами гражданских лиц – рабочих из различных стран, Германия уже была бы побеждена. Об этом нужно было говорить категорически уже давно и много раз.

21 ноября воскресенье

В Ставангере арестованы Анна Маргарета (Мет) Олден и Лив Годал (обе состоят в Обществе Друзей).

Все еще нет вестей о дяде Фрице; мы предполагаем, что он в тюрьме Моллерготен вместе с другими людьми, которые находятся под постоянным прессингом. Его сын сообщил, что у них в доме в Риисе все спокойно, только исчез викарий, и никто, даже его жена, не знает, где он.

23 ноября вторник

День моего рождения, мне сорок лет. Предполагаю, что следовало бы поразмышлять философски на этот счет, но не могу сказать, что это событие заставляет меня ощущать себя старше или моложе, или как-нибудь еще. Во всяком случае, это был еще один день рождения в моей жизни – не думаю, что у меня когда-нибудь будет такой же. Были и телеграммы, и подарки, и цветы. Телеграмма от Дидериха была очень доброй: «Я молюсь вашей молитвой, чтоб все дети могли скоро вернуться домой к своим матерям». Эрик из Глуппекьера прислал шесть омаров.

Весь вечер был радостным и теплым, но было ясно, что никто не хотел, чтобы и в следующий день моего рождения я была здесь!

24 ноября среда

Вчерашний день, похоже, многим запомнится в связи с ужасными событиями – на него пришелся третий из массированных налетов на Берлин, совершенных за последние несколько дней. Детали бомбардировок ужасны, и находится за пределами нашего представления об ужасе. Есть ли хоть какая-то цель, военная или любая иная, которая могла бы служить оправданием этому? Цивилизованность и человечность, кажется, давно выброшены за борт. Аргументы есть, и они известны: уничтожение этих жизней спасает жизни других, это наименее болезненный способ приблизить конец; лучше, если это «примут на себя» люди Германии, чем других стран, и все в том же духе, но не так давно мы бы стали взывать к небесам, если бы так сделали немцы. Мои мысли о Гансе Альбрехте и других.

Здесь арестовали 20 студентов, а профессоров перевели из Бретвета в Берг – значительное ухудшение их положения. Можно посчитать это результатом протестов.

Мне с почтой пришла куча писем: письмо через Красный Крест от моего брата, письма (через Швецию) со множеством интересных сообщений – Хорас Александер был с Роуз Теббут (в Китае), Лудламсы перебираются в «Ского» (Вудбрук!), «Мартину» (доктор Олаф Девик) кое-что досталось из обильного урожая яблок (из сада моей мамы в Кембридже) – все это читалось между строк. И были еще письма от Эмилии Фогельклу и Греты Стендаль из Стокгольма.

26 ноября пятница

Диверсии на железной дороге, в разных местах, около Осло, среди ночи. Не ходят поезда из Аскера, упомянуты Люсакер, Бломменхолм и Скейен. В 11.30 я поехала во Фьельхаммер на первом, пошедшем по этой ветке, поезде. Сигрид слышала, что точно такие же дела творятся в Яарене, то есть, затронуты все основные линии, идущие от Осло. Все сторожа мостов, граждане Норвегии, арестованы, могут быть и другие последствия. Если это делают норвежцы, то они не только глупы, но и в ничтожном меньшинстве. Большинство людей считают диверсии бесполезными, а опасность, которой подвергается население, не идет ни в какое сравнение с их значимостью. К тому же они препятствуют конструктивной работе, так как контроль ужесточается.

27 ноября суббота

После диверсий на железных дорогах в результате было призвано большое количество народа –  говорили 4000 – для патрульной службы на линиях. Этим вечером я была у Моргенстиернов, мы разговаривали, когда прозвенел звонок, это была полиция. Профессор и его сын им понадобились для дежурства. Я редко видела, чтобы с такой радостью принимали назначение. Профессор Моргенстиерн ждал прихода полиции в связи с университетскими делами, и сразу же перевел дух, когда оказалось, что причина их прихода столь безобидна.

28 ноября воскресенье

Утреннее молитвенное собрание в Люсакере. Фру Стенсруд была печальна, так как узнала, что ее племянник убит. Недавно был арестован его брат, но его опять выпустили. В последнее время было несколько пострадавших среди духовенства: арестован Смит и еще один. В Стреммене обыскивали дома.

29 ноября понедельник

Как мы изолированно живем, если до сегодняшнего утра ничего не слышали о пожаре в зале университета. Сгорела площадка и некоторые из передних скамей.

Повторяющиеся бомбардировки Берлина продолжают занимать наши мысли. В крупных заголовках газет обильно используется слово «террор» и другие подобные слова. И хотя многие норвежцы хотели этого, многие же выражают мнение, что это ужасно, особенно это касается использования фосфорных бомб. Один или двое сказали, что они не хотят вникать во все эти жуткие подробности, а я считаю, их мотивация в том, что они полагают, это вызовет у них чувство жалости, которая умерит воодушевление по поводу продолжения бомбардировок. Многие люди, даже пацифисты, так думают, считая, что с военной точки зрения такой способ довольно безжалостных атак на немецкие города будет, возможно, в итоге наименее затратным по человеческим жизням. Предполагается также, что бомбардировки положат конец войне, причем гораздо быстрее, чем это было бы благодаря вторжению или иным способам.

30 ноября вторник

В 10 часов, ничего не подозревая, я отправилась ненадолго к Лайле. На обратном пути в трамвае слышала, как какой-то мальчик говорил с девочкой о «чем-то большом, происходящем в городе». Но только в 11 часов, после звонка Гуллемор,  мы начали понимать, что происходит. Она пришла домой из университетской библиотеки, в которой она работает, их здание заняли 100 гестаповцев. Вскоре позвонила Ханна Лунд с той же самой новостью.

Сегодня утром около 10.30 здания университетского кампуса Блиндерн и больниц Рикс и Уллевол были заняты войсками и подразделениями гестапо. Многие студенты были предупреждены (Ингеборг до 9 часов звонили дважды), в библиотеку и другие здания предупреждения поступили до 10. В «У.Б.» некоторые пошли домой, другие просто вышли на улицу, а некоторые остались, не поверив сообщениям. Гуллемор сидела в читальном зале, когда услышала, как эти сто идут вверх по каменной лестнице библиотеки. Ханна Лунд ничего не знала, пока ни вышла, чтобы съесть свои сэндвичи, и ни увидела полицию. Ей пришлось показать свое удостоверение личности, после чего ей приказали отправляться домой, как и всем сотрудницам-женщинам. Сотрудники-мужчины и студенты были построены в читальном зале. Главный немец приказал членам Н.С. выйти вперед, вышло четверо студентов. Он повторил свой приказ, однако никакой реакции не последовало, для сотрудников это был момент гордости. Полицейские заставили их стоять в течение трех часов, после чего им было разрешено разойтись, и полицейские уехали. Стоит сказать, что в здании было найдено радио, но среди книг и документов ничего не обнаружено.

В самом университете было то же самое. Множество полицейских на улицах – немцев в форме и с оружием. Во многих домах они провели опрос. Среди тех, кто не получил предупреждение, были студенты-фармацевты, которые сдавали экзамен.

Стоматологический колледж, тоже часть университета, был окружен тремя грузовиками с подразделениями СС, которые выступали в полной боевой готовности. Никто из студентов, хотя они и были предупреждены, не покинул здания. В больнице Рикс (учебная больница в центре города) лектор-медик, взглянув в 10.25 на свои часы, заявил, что вносит предложение лекцию на этом закончить, так как понимает, что в течение получаса ожидается приход гестапо!

Город был встревожен этими событиями.

1 декабря среда

В газетах сегодня полный отчет о вчерашних событиях. Это ответ немцев, которые были так терпеливы (так в оригинале), и «было бы хуже, если бы не усилия Квислинга»……….!

Все студенты мужского пола должны отправиться в специальный лагерь в Германии, а женщин отпускают домой. Около 300 мужчин было собрано в университетском холле, затем их оправили в Ставерн, сейчас там уже около 600 человек. Из сотрудников университета забрали человек 30, в том числе Моргенстиерна. Некоторых прямо с факультетского собрания.

Весь день напролет беспрестанно звонил телефон, а дверь практически не закрывалась, к нам обращались родители и отдельные лица, ища совета и чтобы узнать новости. Пришла директива, предписывающая всем студентам, которые только смогут, бежать в Швецию, невзирая на возможные репрессии.

Опять волнения в театральном мире. Завтра должна состояться премьера пьесы автора из Н.С. После того, как после пожара в Национальном театре был арестован Ординг, его роль перешла к молодому актеру. Этот молодой человек не явился на две последние репетиции, спектакль срывался. Это была уже вторая отсрочка и, естественно, она вызвала большое раздражение в нацистских кругах. Прошел слух, мол руководителю театра сказали, что, поскольку вышеупомянутый актер «имел глупость сделать это», со всеми актерами поступят так же, как сейчас со студентами.

3 декабря пятница

Ряд студентов ушли в леса Нордмарки. А некоторые женщины с большими рюкзаками, заполненными едой, пошли следом, чтобы встретиться с ними. Студенты, сосланные в Ставерн, подвергались суровым испытаниям. Многие были без пальто, другие – из стоматологического колледжа – только в своих белых халатах и без верхней одежды. Бараки в Ставерне были ветхими, студенты мерзли и вдобавок к этому голодали. Говорят, они взбунтовались. Другие истории рассказывают о попытках скрыться. Сотня студентов избрала убежищем шведскую церковь, они еще там, шведский священник отказывается их отдать, вокруг церкви немецкая охрана.

Ханна Лунд сообщает, что внутри университетской библиотеки все еще стоит охрана, а снаружи норвежские полицейские.

4 декабря суббота

Этим утром приехал домой Дидерих. Он побывал в том месте, куда сослан Дин Фьельбу, виделся с ним, был встречен с большим радушием. Тромсе приказано затемнять 24 часа в сутки. К счастью северное сияние не ведает о таких предписаниях и чрезвычайно яркое.

Немецкая полиция побывала в женском студенческом общежитии и похватала всех, кого смогла найти, и так как Государственная полиция этим вечером приведена в боевую готовность, мы предполагаем, что должны брать студенток.

Гюнтер протестует от лица шведских университетов.

5 декабря воскресенье

Протесты в адрес Берлина имели последствия; говорят, что шведский министр покинул Германию. Мы видели шведскую газету за пятницу, с сообщением о протестах в Швеции – о бойкотировании и, в конце концов, отмене лекций лектора-немцев и о факельном шествии прошлой ночью.

Условия в лагере Ставерн улучшились. Они получили дрова для обогрева и рацион питания военных. В пятницу за 4 часа было собрано 1200 одеял после того, как стало известно, что они нужны студентам.

6 декабря понедельник

К нашей большой гордости на Тегеранской конференции упомянули о норвежских студентах. В сегодняшней утренней газете немцы дали ответ. В газете также есть колонка, полностью посвященная шведским протестам; великолепно – это стало известно всем. Риббентроп выражает недовольство тем, что Швеция вмешивается в проведение необходимых мер против диверсий и поджогов! Так что теперь мы знаем, кто устраивал нападения на железные дороги и поджог в зале университета – говорят, бригада пожарных была вызвана прежде, чем появился огонь.

8 декабря среда

Мне дали почитать биографию Уинифред Холтби, написанную Верой Бриттен. Описание ее жизни в Лондоне, разнообразие ее интересов – от Африки до внутренней политики, международных вопросов и вопросов мира – заставило меня ощутить тоску по моей прежней деятельности, которая, в самых скромных пределах, была примерно того же рода. Это была часть мира, к которой принадлежала и я. Затем я внезапно вернулась в настоящую реальность. Жизнь, лишенная всех элементарных свобод, под мрачной тенью полиции и тюрьмы, под угрозой транспортировки в Германию и пыток. Жизнь, разрушаемая постоянным напряжением и беспокойством, переполненная неудобством отсутствия большинства вещей, необходимых для удовлетворения материальных потребностей в пище, одежде и транспорте, Жизнь, как ночной кошмар из боли, страха и утраты, в большей или меньшей степени, всего.

Когда люди, сидящие в Англии в своих комнатах за светозащитными шторами, читают об аресте более чем 1000 студентов в этом северном городе, они испытывают ужас и повторяют обычные нелестные высказывания на счет «Гитлера и его банды». А пока они об этом помнят, очень сокрушаются, что список арестованных пополнился жертвами из еще одного университета. Но могут ли они хоть сколько-нибудь понять чувства тех, кто в этом живет? Это достаточно трудно и для нас здесь – «А. был арестован этим утром», «Десять смертных приговоров в сегодняшней газете» –  а ведь мы знаем этих мужчин и женщин, мы с ними виделись вчера. Мы констатируем это и повторяем это другим, но это трогает нас очевидно меньше, чем в той жизни, которой мы когда-то жили, когда мы говорили: «Сегодня в трамвае я встретил Х». Мы столь перевозбуждены, у нас так перенапряжены нервы, что у нас нет сил реагировать иначе, как только действием. Все требует так много чисто физических усилий, что наше время и наши силы используются на пределе возможности. Много чего нельзя отправлять почтой, сообщения, которые нельзя доверять даже надежным посредникам – жизнь солдата без оружия изматывает!

Сегодня и вчера, например, дни были таковы – мы передали рыбу и датскую овсянку Рут, посылки для Бохельсов и еще фотографии кому-то (так уж сложилось), необходимо достать шубу, и так далее. Лично мой день не стал спокойнее после сообщения по телефону, что вчера была арестована английская монахиня из католического монастыря. Вторая монахиня «была слишком преклонного возраста». Если бы они хотели забрать нас по той причине, что мы англичане, они бы взяли всех сразу, одновременно – так что я не стала зря беспокоиться по поводу этой новости. В любом случае я не уеду, оставив Лундов в беде (возможно, это обернулось бы для них холодным Грини), кроме того у меня нет намерений обмануть доверие, оказанное нам немцами.

Но вернемся к студентам. «Новости» сегодня подвергли резкой критике тех студентов, которые, будучи предупреждены, во многих случаях не действовали согласно предупреждению. Некоторые остались, а другие вернулись в университет «посмотреть, что происходит». Некоторые люди чувствуют, что те получают совершенно незаслуженную известность и ореол мучеников. А те, кто действительно активно боролись, либо покинули университет, либо не были зарегистрированы в качестве студентов и не посещали лекции.

В бесчисленном количестве появляются истории о том, как кто-то избежал ареста. Одна мамаша, чей сын находился в доме, рассказала полицейским, что его уже арестовали, и к этому добавила несколько слезинок, что оказалось весьма успешным. В другом случае полицейские, оказавшиеся не в состоянии найти нужный дом, позвонили из другого частного дома. Семья запомнила номер и, как только полицейские ушли, позвонила предупредить студента. Он ушел из дома как раз вовремя, чтобы встретиться с полицейскими, которые остановили его и попросили указать дорогу! Друг человека, который мне это рассказывал, слышал, как две дамы, проходя мимо, прокомментировали: «Подумать только! Этот молодой человек показал им куда идти!»

9 декабря четверг

Целый день был омрачен судьбой студентов. Вчера вечером Дидерих пришел домой с новостью, что по этому делу работают несколько немцем, Балк из университета и Ом из Терррассе, и транспортировка может быть отложена. Пока же ожидаются поезда из Ларвика (с заключенными из Ставерна) и из Тронхейма. В 8.30 утра мы ясно услышали три пароходных гудка. (Интересно, смогу ли я когда-нибудь опять слышать эти звуки без чувства страха – «Донау» с евреями на борту, отсылка заключенных Грини, а теперь студенты.) В 12 часов Маргарета Бонневи сообщила, что набережная Филипстад закрыта, там идет погрузка заключенных. Позже днем ходили рассказы о том, что у шлагбаума собрались родственники, пытаясь увидеть своих мальчиков, на них прикрикнули и пригрозили двумя месяцами в Грини. Затем их посадили и вывезли на автобусах из города. Внезапно автобусы остановились, их вывели и сказали, что они могут идти домой – они были совсем недалеко от тюрьмы в Бретвете!

Подсчеты тех, кто был отправлен, несколько различаются – приводится такой:

650 человек из лагеря Ставерн;

Все студенты из Берга плюс сотрудники университета;

150 человек (примерно) из тюрьмы Фальстад в Тронхейме;

300 обычных заключенных из Грини, включая и студентов.

Рейхскомиссар заявил, что всего было отправлено 150 человек!

Звонил Ганс (Альбрехт) – он приедет в субботу.

10 декабря пятница

Тревога изнурительна, она как физическая боль, от которой нельзя скрыться. Мы беспокоимся за мальчиков Фрица (Пэра и Пола), их не было видно с субботы, и церковь Риис (где они после ареста отца взялись выполнять его обязанности) не была должным образом протоплена в воскресенье. Ева (Моргенстиерн) находится вдали от дома, Герду (Танберг) сегодня подняли для перекрестного допроса.

В этот вечер я была с друзьями. О студентах до конца вечера мы не говорили. Я почувствовала, что это их волнует больше, чем что-либо другое – больше, чем евреи. Это затронуло почти каждую семью – или напрямую, или через друзей. И на улицах, и в наших домах мы еще меньше чувствуем себя в безопасности, чем раньше. Возросла также неуверенность в будущем; передаваемые слухи о церковных лидерах и актерах вызывают тревогу. Шведы, кажется, пошли на попятный; люди весьма скептически оценивают их протесты в защиту студентов, не подкрепленные делами.

11 декабря суббота

Хьюго Мор виделся со своей сестрой Мари, достаточно странно – на Виктория Террассе. Почему ее привезли туда, мы не знаем. Он добился обещания, что ее выведут со «свободными» заключенными – ее содержали в камере только на двоих. Выглядит она хорошо, даже упитанной.

12 декабря воскресенье

Большая радость – опять увидеть Ганса Альбрехта. Он приехал из города, и когда снимал пальто в холле, сказал, подмигнув глазом: «Я тоже не садился с немцами в трамвае»! В Германии он встречался с Дидриком Сайпом. Было большим облегчением услышать, что гибель людей не столь значительна, как это можно было бы предположить в связи с разрушениями. Ганс воспринимает эти действия без ненависти, но и не без критики. Берлинский квакерский центр до сих пор открыт, и там есть люди. Ганс признался, что при сигнале воздушной тревоги чувствует примерно то же, что и мы.

После обеда к нам на час молитвы присоединились Эрлинг Кьокстад, Ингеборг Слеттен и Вильгельм Лунд. Мы молились о любви, свободе и мире, и это мы нашли в основополагающем единении. Мы были очень близки друг к другу.

В Тронхейме были расстреляны трое мужчин. Брат одного из них через свою жену вошел в семью нашего друга.

Сигрид, кажется, согнулась под тяжестью дел, которых она еще не сделала. Ганс Хольм должен уже получить деньги, посланные ему в Германию в Заксенхаузен. (Дидерих в отчаянии, потому что Сигрид отослала Гансу его единственную хорошую бритву.) А еще есть счета, которые надо оплатить, письма, которые надо написать, приготовления, которые надо сделать к Юлигледе  – норвежскому Рождеству. И кроме всего прочего – проблемы студентов. Прибыла и стоит в коридоре партия продовольствия. К обеду придет приезжий из Кристиансанна.

Общее число заключенных и студентов, отправленных в Германию в четверг 9 декабря, примерно 1100 человек. Университетских преподавателей не отправили, они в Ставерне около Ларвика. Большинство профессоров прекратило работу.

14 декабря вторник

Ганс Альбрехт пришел к обеду. Он очень доволен, потому что его карманы набиты рождественскими посылками. Он получил специальный паек, который выдается немцам на Рождество, и выложил его на стол. Так что поели мы с большим удовольствием.

Я пошла к Рут Эриксен обговорить посылок к Рождеству. Мы посмеялись над театральными делами. После пожара в Национальном Театре и исчезновения ведущего актера Ординг был выпущен из тюрьмы, чтобы сыграть роль, которая была его с самого начала. За два дня до отложенной премьеры он, его жена и дети исчезли, появившись в Швеции! Теперь премьера планируется по четвертому разу, а все актеры под наблюдением полиции.

Пэр Баке, племянник Сигрид, должен будет выполнять некоторую работу для партнера Дидериха по бизнесу, и Сигрид должна дать ему рекомендацию как достойного йосинга.

(Это была работа для руководства сопротивления.)

Мальчики-близнецы и Анна-Мари прибыли в полной сохранности (в Швецию). Письмо от Ганса Хольма, его порадовали письма и посылка (без сомнения бритва Дидериха!)

15 декабря среда

Некоторые студенты вчера вернулись домой; они сказали, что к Рождеству мы можем ждать из Ставерна и других. Они там совсем неплохо провели время – организовывали лекции и дискуссии, и считают его, если не считать опасности, нависшей над ними, действительно приобретением опыта. Тем не менее, мы предполагаем, что позже их могут забрать на какие-либо принудительные работы, избежав таким образом публичной огласки. Подобный поворот событий показывает, что протесты в Швеции все же оказали влияние, несмотря на тот факт, что, получив за это нагоняй от Риббентропа, шведы тут же смиренно отступили. Очевидно, немцы планировали отправить всех 11-12 тысяч студентов, но приказ в последний момент поменяли. Для того, чтобы заполнить судно, из Грини были взяты 600 заключенных. Их разбудили в 3.15 утра и в течение пары часов выпроводили. Их использовали на замену студентам. Тех, кого отослали, явно отбирали по высокому росту и светлому цвету волос, не будут ли их экспонировать в качестве типажей «северной германской молодежи»?

Рождественские посылки начали свой путь. Сегодня вечером звонила Рут Эриксен, я зашла к ней и к другим, имея при себе большой рюкзак с продуктами.

Транспорт идет хорошо; но одна партия уйдет на этой неделе, а другая в канун Рождества. Что будет со студентами, бегущими от интернирования? Кто же поверит, что у них есть будущее? – Многие захотят уйти (в Швецию).

Последние несколько дней фантастически прекрасны. Образовался обильный иней – деревья, заборы и вообще все преобразилось, покрывшись самыми тончайшими узорами. Когда солнце проникает через густой туман, эффект света поразителен. Добавьте к этому лунный свет, и вы получите комбинацию, которую может создать только зима. Я пишу, а светящийся диск солнца висит за сплетением веток деревьев в саду. Никто не может отнять у нас эту красоту, разве только тюремные стены и окна в камерах, скрывающие внешний мир. Но даже тогда эта красота остается в памяти.

На пути к Ставерну немцы со студентами обращались плохо, но уже там отношение изменилось к лучшему. Обращение норвежского Н.С. с заключенными в Берге не поддается описанию, а в Грини оно становится все хуже и хуже. Н.С. получил разрешение от немцев бить заключенных железными прутьями. Однажды Одд Нансен (Сигрид встречалась с его женой Кари) видел, как 50 заключенных ползли в грязи, им было разрешено пользоваться только локтями, и ничем другим, иначе охранники начинали их бить ногами. Если они недостаточно вымазывались в грязи, вплоть до лица, их заставляли ползти снова.

18 декабря суббота

Я провела 50 минут в очереди в почтовом отделении, чтобы получить посылку из Флеккефьорда, и в результате осталась очень довольной – 1 кг масла, мыло, расческа и две банки сардин. Оттуда пошла в управление по нормированию, там простояла два часа, чтобы получить карточки на следующий период времени.

Пришли новости, что студенты, отправленные на юг, прибыли в Познань, и с ними неплохо обращаются. Балк – немец в штате университета – приложил усилия, чтобы смягчить обращение со студентами. Из Ставерна к настоящему времени вернулось 500 человек. Они выразили желание продолжить обучение и свою обеспокоенность, открыт ли университет. Прослеживается общее недовольство поведением студентов и их позицией.

Вызывают тревогу и принудительные работы. Были вызваны многие сотрудники страховой фирмы «Сторбранд», как девушки, так и мужчины, но они не явились. Сейчас опять вызвали многих (уже других), но опять никто не откликнулся, кроме одной девушки, ее послали работать на железнодорожной станции. В полиции ей сказали, что других они заберут в течение ночи. По крайней мере, прошлой ночью они не пришли. Некоторые мужчины из другой фирмы были отправлены на север в Киркенес. Девушки из «Сторбранд» нужны для немецких офисов.

День начался спокойно. Я планировала с рождественскими подарками поехать к Башельсам, они пригласили меня к обеду полакомиться поросенком! Они держали поросенка, которого прирезали к Рождеству. Когда мы сидели за столом, раздался взрыв, от которого дом содрогнулся. Что это было, мы не могли знать. Фьельомер, где они живут, находится в 15-20 км от Осло, а между ними лежат холмы. На станции по дороге домой, я слышала, как двое мужчин разговаривали о судоремонтной верфи в Осло, и я предположила, что туда попала бомба. Было 4.15 и уже темно, да и трамвай был зашторен, поэтому я ничего не заметила, пока мы не приехали в Осло. Как только мы вышли из трамвая, зазвучал сигнал «опасного» воздушного налета, и я увидела, что небо на западе стало красным. Привратник подключил нас к шествию крысолова, которое двигалось в подвал. Там было несколько немецких солдат. Какой-то мальчик был совсем один, он расположился рядом с дамой с белым терьером и попытался исподтишка привлечь внимание собаки, но дама это заметила и оттащила собаку прочь. «Бедный мальчик, – подумала я, – даже собаке не разрешили дать тебе хоть немного утешения».

К 7.30 мы уже находились там два с половиной часа, и большинство людей разошлось. Небольшая группа людей собралась вокруг одного из сотрудников станции, и я услышала, как он говорит им, что в городе выбито много стекол. Он думает, что мы можем выйти на улицу, хотя трамваи не ходят. Итак, мы решили рискнуть. Я сопровождала даму с маленькой девочкой. Уличные фонари горели – лишь второй раз с 9 апреля я увидела улицу Карла Йохана освещенной. Было ясно видно, что окна разбиты – стекла с витрин больших магазинов на протяжении всей улицы Карла Йохана лежали на тротуаре и мостовой. Была небольшая группка людей, несколько солдат и несколько автомобилей. Нам никто ничего не сказал, в некоторых местах стояли специальные охранники в стальных касках и с винтовками. Все небо в южном направлении было освещено, каждые несколько минут слышались взрывы, сигнал тревоги не умолкал. Перед королевским дворцом на красном фоне ярко выделялись белые уличные фонари и статуя Карла Йохана. Женщина с ребенком жили в районе Майорстюен, оттуда я пошла одна, преодолевая слякоть, но, по крайней мере, стекол уже не было. В районе Фрон молодая девушка спросила, нельзя ли ей пойти вместе со мной; она идет от университетской библиотеки на улице Драмменсвайен, и именно от нее я получила четкое представление о том, что происходит. Взрыв, который мы слышали в Фьельомере, произошел на складе боеприпасов южнее набережной Филипстад, недалеко от библиотеки. Предполагают, что причиной послужил несчастный случай во время разгрузки судна с боеприпасами. После взрыва перестали ходить трамваи, но до 4.45 сигнала воздушной тревоги не передавали, предположительно, чтобы очистить улицы и из-за угрозы дальнейших взрывов вследствие пожара. Квартира девушки серьезно пострадала, все в осколках, окна выбиты, все вещи разбросаны. Полиция получила приказ эвакуировать целый район. Небо было красным всю ночь, время от времени слышались отдельные взрывы.

20 декабря понедельник

В городе полно народу, трамваи так переполнены, что остается только идти пешком. Все телефоны отключили, что крайне осложнило жизнь.

До 3 часов утра власти готовились к еще более сильному взрыву, так как огонь подбирался к складу мин и торпед, а он бы уже накрыл значительную часть города. Вопрос огромной важности, не менее важный, чем о материальном ущербе, могло ли все это быть следствием диверсии или же быть объявленным диверсией. Если бы это оказалось действительно так, то последствия для гражданского населения были бы самыми ужасными. К счастью, склад был полностью под контролем немцев. Как бы невероятно это ни звучало, но человек, работавший на кране, остался жив и смог рассказать о произошедшем. Он считает, что в трюм судна упали какие-то цепи, вызвав небольшой взрыв, который инициировал другие взрывы. Сам он забрался в цементную трубу и, пролежав там 9 часов, остался невредим.

Информацию о жертвах получить невозможно. Обычно разгружают и загружают судна русские заключенные, их форменная верхняя одежда висела на ветках деревьев около университетской библиотеки. Погибло пять пожарных, но если и были другие погибшие, мы о них не слышали, хотя кажется невероятным, что такие разрушения могли обойтись без больших людских потерь. По городу разбросаны неразорвавшиеся бомбы.

21 декабря вторник

Жизнь – это просто череда неопределенностей. Утром я лежала в кровати с воспаление горла, когда по телефону пришло сообщение, что все еще существует угроза взрыва основного склада мин и торпед. Соответственно, весь день мы были в подвешенном состоянии. До сих пор, а сейчас 6.30 вечера, ничего не случилось.

Начали приходить рассказы о разрушениях и жертвах. У многих наших друзей выбиты окна. Было попадание в больницу Красного креста, одна или две медсестры убиты. Полиция докладывает о 2000 раненых, погибших 400 человек. На разгрузке были норвежские рабочие и множество русских военнопленных, многие из них погибли.

Но в этот вечер нас ждало и одно приятное потрясение. Оле Мортен Смит-Хаускен только что был выпущен из Грини, и ему его гражданскую одежду выдавал Бернти. Так что Бернти не только не отослан, но и, кажется, имеет шанс выйти живым, как это случается с другими. Резкий подъем настроения у нас на Тюенен Алле, 9. Сейчас Бернти спит в своем служебном помещении, где с четырьмя другими заключенными заведует одеждой.

22 декабря среда

В кровати с тонзиллитом; кажется, это моя излюбленная рождественская болезнь! Рождественская посылка из Швеции. Оттепель продолжается, морозный иней исчез, а с ним и слова, написанные на заиндевелых заборах: «Tyskland taper krigen» (Германия проигрывает войну).

Ходят постоянные слухи о еще более сильных взрывах; с некоторой периодичностью продолжаются небольшие взрывы, и сегодня не далее, как на Мельтзерсгота, предупреждали людей об эвакуации, а сотрудники университета были отправлены по домам.

Сигрид говорит, что город обустраивают ставнями, и он становится каким-то незнакомым. Последствия взрывов и слухи, прогнозы на будущее – вот единственная тема всех разговоров; мы совсем забыли о войне!

Н.С. учредил комитет по сбору одежды и денег для тех, кто потерял имущество. Он будет бойкотироваться, но это означает, что будет организована помощь нуждающимся, и оказываться она должна будет тайно.

В 4.15 зашла фру Фриман Дал. Она шла пешком через город, так как трамваи не ходят, а метро заполнено людьми, идущими пешком по ветке в (район) Майорстюен. В городе паника.

29 декабря среда

Кажется, время на это Рождество остановилось. Возможно, в этом ощущении есть субъективная компонента – я провела большую часть времени в кровати, однако дело не только во мне. После тревоги 22 декабря Лильюлафтен [день перед Сочельником, – прим. пер.] прошел спокойно. Последние отправляемые посылки, многие начали приводить в порядок свои дома, а те, кто не мог провести Рождество дома, занимались другими приготовлениями. Я слышу такое выражение: «Осло предъявляет миру залатанное и перевязанное лицо».

В Сочельник надо встать. Надо нарядить елку, а в пять придут гости. Нога поросенка Башеля, полученное в обмен на бренди, в дополнение! Я совершенно без голоса, так что играла рождественские песенки для тех, кто водил хороводы вокруг елки. Мы угощались настоящим кофе – спасибо Элизабет Тамм из Швеции – и пирожными. Сигрид пела, атмосфера была воистину рождественской.

В День Рождества Христова нет времени думать о чем-то другом, помимо обеда в 3 часа, с семнадцатью гостями, пять из которых дети. К нам пришли Хеллисены выпить кофе и посидеть у елки. Это был дружеский семейный день, и я чувствовала себя, как и прежде, среди семьи, которая по-настоящему была моей собственной.

До нас дошли два поздравления, которые нас сильно обрадовали. Одно от Харриет Рууд, которую выпустили из Грини в Сочельник, а другое от ближайшего друга Бернти в Грини, который был также освобожден во время празднования Сочельника. У Бернти все хорошо, его он обнял последним!

Итак, пора спать – воскресенье, понедельник и вторник. Эйзенхауэр назначен главнокомандующим войсками вторжения и находится в Англии под началом Монтгомери,  потоплен немецкий линкор «Шарнхорст», русские наступают тридцатью дивизиями в районе Киева. Но что от этого Норе Лустиг, Гансу, Фрицу, Роберту и Шуа, и тем двум детям, чье фото прислал Сигрид к Рождеству пастор Крагсет?! Как это касается дяди Фрица и всех заключенных и разлученных?

31 декабря пятница

Мир приостановился в последние часы уходящего старого года, держит паузу, возможно, чтобы передохнуть перед приходом чего-то нового. Те, кто имеет доступ к беспроводной связи, рассказывают о сенсационных достижениях в России и гибели в Бискайском заливе судна, груженного резиной, поставляемой из Японии в Германию; но газетчики взяли на Рождество заслуженный отпуск, и в печать ничего не пошло. Даже гестапо занято другими мыслями, и спокойствие не нарушается арестами.

Впервые со Дня Рождества Христова я поднялась, и мы с Сигрид прошлись по направлению к озеру Согнсванн. Солнце садилось, снег был с розоватым оттенком, а когда мы шли обратно домой, за голыми кронами деревьев в саду на Тюенен Алле показался месяц.

После взрыва Хеллисены привели свою квартиру в порядок более-менее достаточный для того, чтобы там собраться в канун Нового года. Круглый стол украшали большой серебряный подсвечник с пятью свечами и небольшие красные свечи, стоящие среди зеленых, красных и серебряных гирлянд. Вечер прошел достаточно быстро, в полночь, стоя, мы выпили тост за здоровье. Несколько судов издали гудки, а на Виндерен, говорят, в течение двадцати минут или около того стреляли немцы.

Итак, 1943 год позади – у нас нет сожалений из-за его ухода. Он принес решающий перелом в войне и новые надежды, но вопреки нашим ожиданиям конца этому пока не видно.

Дневник

Январь-февраль 1944 года

С началом нового 1944 года стало очевидно, что немцы терпят поражение на всех фронтах, хотя, как долго будет еще продолжаться война, ясно не было. Мы, главным образом, занимались людьми – шли постоянные посетители, многие с проблемами, другие с новостями. Наиболее неотложным делом оставались студенты.

Среди студентов, избежавших ареста, немало думало бежать в Швецию и «транспорт» брал их, хотя мы отнюдь не всегда были от них в восторге. Студенты по большей части не участвовали в сопротивлении и когда бежали, спасая свою шкуру, в некоторых случаях не действовали сообща и не стараясь помочь, как можно было бы ожидать, тем, кто очень сильно рисковал, чтобы предоставить им возможность уйти.

Конец нашему пребыванию в Норвегии, тем не менее, приближался. Дидерих все наращивал свою деятельность; в дневнике, тем не менее, появлялись только намеки на его частые поездки. К его обязанности распределения и доставки денег прибавилась обязанность распространения информации, объем которой постоянно увеличивался, как с помощью подпольной типографии, так и за счет материалов, получаемых в некотором количестве из Швеции. Последние в большинстве своем происходили из Англии. Уже составлялись планы на то время, когда придет свобода, и отбирались люди, которые могли бы в нужный момент взять на себя полномочия местного руководства. Руководство внутреннего фронта поручило Дидериху наладить контакты с такими людьми на севере, информировать их о планах и держать их на связи с центральным руководством.

В случае если что-то пойдет неправильно, было важно, и не просто для его собственной безопасности, чтобы он не был арестован, а среди его контактов в Кристиансанне в начале января все начинает «идти не так».

1 января суббота

У Сигрид обычное количество посетителей – студент-медик, пытающийся решить проблему своего будущего, и под конец молодая девушка, чей жених, студент, был отправлен в Германию. В Норвегию он прислал открытку из лагеря СС в Германии – без адреса и указания места, только номер полевой почты. Он сообщает о хорошем питании и жилье, но все-таки, что это означает? Не находятся ли они в чем-то вроде военного лагеря? Другой говорит, что работает он в своей собственной одежде – не в форме.

В Ставерне находятся около 500 студентов, и есть вероятность, что их тоже отошлют на юг.

Просмотрела некоторые французские «секретные газеты». Главенствующий тон – поощрение диверсий и доклады об успехах, взрывах поездов, убийствах немецких солдат и т.д. Чудовищная активность сопротивления с применением насилия и совсем иной настрой у норвежцев.

7 января пятница

Это неделя прошла спокойно с несколькими тревожными событиями. Общая атмосфера была подъемом духа в связи с новостями из России, и, можно сказать, из Польши, так как были пересечены старые границы Польши. В ежедневной прессе сообщают о семидневных бомбардировках береговой линии у Кале, но мы считаем, что они связаны с возможным созданием здесь нового «секретного» оружия. Если только есть подвижки – мы воспаряем духом, нет их, пауза – мы моментально падаем духом.

Сегодня к нам приходил один из ближайших друзей Бернти Сигурд Эвенсмо. Он единственный выжил из той группы молодых людей, которые весной 1941 года на лодке из Олесунна пытались достичь Англии. Сигурд был замешан в газетном деле, поэтому его отделили от остальных; его первоначальная связь с лодкой была забыта, и в то время как других расстреляли, он оставался в Грини до тех пор, пока посреди празднования Рождества ему не сказали, что он свободен и в течение 20 минут должен освободить помещение. По профессии он журналист, хорошо сложенный мужчина лет 35, с темными, глубоко посаженными глазами и чувством юмора. Не удивительно, что Бернти с ним подружился.

Состояние духа заключенных в Грини держится на высоте, хотя недавно там появились некоторые весьма сомнительные люди, которые украдкой много сделали, чтобы уничтожить сложившуюся атмосферу; лекции и семинары стало проводить сложнее. До того как Одд Нансен был отправлен в Германию, была проведена серия дискуссий на тему «Отношение к жизни» – христиан, нерелигиозное отношение; затем открыто высказались Бернти и еще один заключенный. За этим последовали группы для составления планов на будущее. Сигрид тепло отзывалась о духовном руководстве Фрэнсиса Булла.

8 января суббота

Уже достоверно известно – ночью из Ставерна были отправлены 414 студентов. Те, кто пока на свободе, получили предупреждение, что пора скрываться, и, по крайней мере, двое уже приходили сюда советоваться. Они чувствуют, что здесь у них нет никаких шансов что-либо предпринять, и будет лучше скрыться.

Послушали объяснение насчет воздушной тревоги прошлой ночи и усиленной стрельбы. 500 самолетов из целой флотилии в 1500 самолетов, атаковавших Бремен, обратным курсом летели над Осло; этого было достаточно, чтобы вызвать желание у каждого немца стрелять! Нервы жителей Осло на грани, и многие были выбиты из колеи внезапной кутерьмой.

10 января понедельник

Оптимизм на взлете – теперь мы все опять «весенние оптимисты». Все наше напряженное внимание сконцентрировано на маневрах русских, нацеленных на то, чтобы перерезать немцам пути отступления из Украины. Ульф Дал пришел к Сигрид со своими фотографиями, чтобы она достала ему поддельные документы; настал предел его терпению, он решился бежать в Швецию. Для молодых людей это нелегкое решение.

У меня была дискуссия с Минной Хейберг. Она утверждала, что для студентов было бы лучше подписать любую декларацию для немцев, чем дать себя вывести из строя из-за отправки в Германию. Однако это еще вопрос, были бы они отпущены и имели бы достаточно свободы, чтобы совершить что-либо ценное для борьбы. Я убеждена, что немцы намерены нейтрализовать их так или иначе. Какое решение будет правильней принять?

Я утверждаю, что подписание декларации, которую никто не собирается выполнять, не может ничем быть оправдано. Мне совершенно ясно, что их подпись является заведомой ложью. Конечно, дело можно представить так, что не стоит быть слишком щепетильным, дав обещание людям, не имеющим абсолютно никаких моральных стандартов, которые они считали бы для себя обязательными. Но именно против этой аморальности мы и боремся, и мы можем это делать только при строгом соблюдении тех стандартов морали, которые мы сами и установили в качестве наших идеалов. Дойти до принятия принципа «цель оправдывает средства» означает быть порабощенным нацистским духом. Вопрос в том, боремся ли мы за нечто большее или просто хотим выгнать немцев из Норвегии и оккупированной Европы?

11 января вторник

Сегодня прошло четыре года с тех пор, как самолет перенес меня из Англии в Данию. Четыре года – по многим параметрам, кажется, они пролетели быстро – промчались недели и месяцы, но для меня это была уже совсем другая жизнь. А прежняя жизнь, казалось, только изредка появлялась рядом со мной; затем обычно возникали боль и страстное желание свободы и избавления от гнета этой жизни. Часто я наслаждаюсь грубоватой прямотой Норвегии, как ее природы, так и ее народа, его откровенностью и отсутствием «чванства».

13 января четверг

Сигрид и Гуллемор (вместо Дидериха) сегодня навещали Бернти. Разрешение пришло вчера по почте. Бернти в хорошей форме; Сигрид сказала, что из всех их встреч эта была самой удачной. Его номер 3320 показывает, что он заключенный со стажем, и, возможно, поэтому Сигрид разрешили, пока они разговаривали, дать ему несколько кексов, а когда она спросила, нельзя ли ему взять несколько с собой, охранник хрипло пробормотал: «Только спрячьте хорошо». Сигрид рассказала ему о хусакерских ребятах (студентах права, встретившихся нам на ферме Экхофф на пасху 1942 года), которые, закончив свою учебу, сейчас собираются пойти к «Стен и Анне» (в Швецию). Это его впечатлило. Бернти спросил о своем «деле», но Сигрид ответила, что, по ее предположению, дела больше нет, в Грини он остался только один такой, остальные, если не на свободе, то в Германии. Они согласились, что на короткое время он еще мог бы здесь оставаться, и затем все рассмеялись! У Сигрид не осталось ощущения, что он несчастлив и беспокоится о своем освобождении.

14 января пятница

Взрыв совсем отвлек внимание от продолжающейся депортации студентов. Неделю назад было выслано 414 человек, и до сих пор никакой реакции из Швеции. Об этом даже не упомянуто в шведской прессе, а о подписании торгового соглашения между Швецией и Германией было сообщено в течение нескольких часов. Где все те, кто устраивал факельные шествия и волны протестов? Почему всего лишь несколькими неделями позже опять молчание? Чтобы быть совсем справедливым, о них не было много новостей и здесь. Предположительное местонахождение студентов – центр в районе Шварцвальда или Эльзаса. Говорят, они одеты в форму СС и слушают лекции в русле нацистской идеологии.

Количество студентов, обратившихся с просьбой о транспорте (в Швецию), возросло за последние несколько дней. Сегодня был Ульф Дал – в понедельник он отбывает.

15 января суббота

После долгого отсутствия к нам приходил «Альфред» (Арвид Бродерсен). Мы показали ему всю имеющуюся у нас интересную литературу, ее было немного. Вера Бриттен – перепечатка ее книги («Унижение с честью») подходила к концу.

Прошлой ночью вышло предупреждение проявлять особую осторожность студентам, сотрудникам университета и среди прочих «свободным каменщикам» (масонам), так как идут разговоры об аресте их и всех, кто с «нечистой совестью». Говорят, руководство полиции Н.С. было вызвано на Виктория Террас и там задержалось, так что любые приказы, которые они могут получить там, наружу не выплывут. Часто бывает так, что за этими предупреждениями ничего не следует, но когда-то потом что-то произойдет. Вопрос в том, не посланы ли некоторые предупреждения из немецких казарм и казарм  Н.С. для того, чтобы сбить народ с толку.

16 января воскресенье

У нас здесь на молитвенном собрании Люсакерская группа. Фру Эванг счастлива – один из ее сыновей на Рождество вернулся домой из Грини.

Разговаривала с Эрлингом Кьокстадом, о котором часто думаю. Как жаль, что Друзья как таковые еще не нашли свое место в качестве лидеров; никто до сих пор, как мне известно, не показал себя лидером, только Оле Олден. Он, а теперь и его дочь Мет, в тюрьме. Но его взяли в качестве  заложника, и кажется странным, что никто из нас не посажен в тюрьму за какие-то определенные конкретные действия. Я полагаю, что некоторые из семьи Брюне поимели свои беды, но не из-за того что они квакеры и не за свои пацифистские убеждения.

Прошел слух, что Хаммерфест и Тромсе ожидает эвакуация. Сигрид видела письмо из Тромсе, где говорилось, что эвакуация уже началась; причина в том, что причал должен быть разрушен прежде, чем немцы покинут город. Это означает эвакуацию из северной Норвегии предположительно вплоть до Нарвика.

(Крайний север был освобожден русскими в октябре 1944 г., 25 октября был взят Киркенес. Только после этого до окончательной капитуляции Германии 8 мая 1945 г. немцы не просто эвакуировали, а буквально стерли с лица земли большой район северной области Финмарка, вплоть до Лингенфьорда к востоку от Тромсе.)

В субботу вечером в Конгсвингере было арестовано несколько студентов. Произошло это потому, что их пропуска проверили не только визуально, но и отправили номера на проверку в Осло. Пропуска оказались поддельными, не произведенными официальными службами, номера не совпадали с зарегистрированными. Существенный удар по пересылке людей, заставивший тех, кто ожидает своей очереди на побег, еще больше нервничать.

18 января вторник

Прошлой ночью Дидерих приехал домой из Кристиансанна. Некоторые из арестованных студентов «раскололись»; были выявлены дома, в которых они прятались, и произведены аресты. Начальник полиции Оскви в ярости, он говорит, что разберет эту историю с поддельными пропусками до основания.

Двое друзей Дидериха из Кристиансанна приехали к нам на постой. (Они бежали из Кристиансанна, спрятавшись среди угля в тендере паровоза.)

26 января среда

19 числа мы с Сигрид отправились в Лавли, вернулись в понедельник. Дидерих встретил нас на станции. С тех пор дома он не ночевал, мужчины из Кристиансанна расположились где-то в другом месте.

Сегодня из фирмы по обслуживанию перевозок приходил рабочий упаковать картины и фарфор, так чтобы, если возникнут трудности, хотя бы это не мешало. После того, как мы закончили, стены приняли жалкий вид – повсюду торчащие гвозди и разбросанные ненужные вещи. Грузовик от фирмы приехал в 4.30 и забрал картины, с фарфором еще не закончено. Мы решили сделать усилие, чтоб расставить вещи, и искусной перестановкой привели гостиную в приличный вид.

С Дидерихом мы встретились в городе, передали ему сэндвичи для его завтрашней поездки. Он решил, что для него наиболее безопасным будет место его работы, к северу от Тронхейма. Его поезд отъезжает рано утром.

27 января четверг

Я проснулась внезапно, в 6.30 утра, комнату освещали фары автомобиля, ехавшего по улице; в это утреннее время сильный свет фар сулил опасность. Я сидела в кровати и напряженно прислушивалась. Стукнула дверь автомобиля, или мне это показалось? Нет, есть, звонок у входной двери. Настало время будить Сигрид, прежде чем двое гестаповцев поднимутся по лестнице в мою комнату, которая ведет в комнату Сигрид.

– Где инженер Лунд?

– Его нет дома.

– А где он?

– Он уехал на север.

– Sie lügen (Они врут, – нем.), – выплюнули они. – Когда он уехал?

– Вчера, – сказала Сигрид и мысленно помолилась, что смогла удержаться правды, хотя бы не в полной мере. Поезд на Тронхейм отбывает в 7.30, поэтому их нужно задержать на 45 минут, и им нельзя дать понять, что его поезд сегодня, хотя из дома он ушел вчера. Йенс, наш жилец, открывший им дверь, дал им ту же информацию.

– Куда он уехал? – был следующий вопрос, и Сигрид с большим старанием выписала FAUSKE, ведь оба мужчины были немцами.

– Кто это? – спросили они, указывая на кровать, где лежала я.

– Квартирантка, – сказала Сигрид, и я высунула голову, чтобы подтвердить свой пол, если уж ничего другого не остается.

Они потребовали показать им письменный стол Дидериха и с недоверием восприняли ответ Сигрид, что у Дидериха дома нет письменного стола. У него только один стол, и он в офисе. Есть ли у Сигрид ключи от офиса?

– Нет, – сказала она.

– А тогда у кого они есть? – спросили они.

– Фамилия главного клерка – Хауге, – ответила она.

Но когда они спросили ее, где он живет, она сказала, что это можно узнать из телефонного справочника. Там, насколько ей известно, его номер стоит под номером фирмы. Там они бы его не нашли.

Они сорвали со стены фотографию короля и разозлились – иметь изображения королевской семьи в доме было запрещено.

– Она уже давно висит здесь, – в свое оправдание сказала Сигрид.

– Мы здесь уже давно, – ответили они.

Они не разрешили ей подняться наверх, чтобы взять еще что-нибудь из одежды – то, что ей холодно, не имело значения. Но потом они разрешили ей сходить в туалет. Она просунула голову в мою комнату и велела мне убрать список картин, оставленный в ее пишущей машинке, с именами тех, у кого они должны находиться. Прежде чем я успела это сделать, третий мужчина осторожно открыл мою дверь и заглянул в комнату. Затем я услышала, как он топчется около шкафа в туалете, под полом которого спрятана пишущая машинка и отпечатанная на машинке книга Веры Бриттен. В это время первые двое проследовали в гостиную с поднятыми пистолетами, полностью в атмосфере гангстерского фильма. Они потребовали фото Дидериха и осведомились, есть ли у Лунда дети. Услышав, что Бернти 19 лет, и он находится в Грини, они сказали: «Криминальная семья, и так рано начал». Спустя примерно получаса они удалились, и, что самое важное, без Сигрид.

После подобных испытаний сначала чувствуешь себя в шоке, но вскоре мозг переходит в рабочее состояние. Мы послали сообщение в контору Дидериха, чтобы они, когда их спросят, могли дать ту же самую информацию.

Оставалось как можно быстрее предупредить Дидериха. Его поезд только что отошел от Осло, но если гестапо не проверило дату его разрешения на поездку или не обыскало поезд, нам следует каким-то образом остановить его. Я пошла как можно скорее (используя черный ход через соседский сад) в город к Альфреду (Арвид Бродерсен) и вытащила этого несчастного человека из постели. Он предложил послать сообщение через знакомого железнодорожника и поспешно оделся, чтобы сделать это. Затем я направилась в дом номер 54 (Лита Праль) и предупредила ее, чтобы домой к нам она не приходила. Потом я отправилась домой, единственным посетителем был человек, пришедший паковать фарфор. Он ушел, огорчившись, потому что мы не решились впустить его в дом. Грязь в курятнике давила на мою совесть, и я решила его почистить. Уборка куриного домика – спокойная и умиротворяющая процедура, к тому же она дала мне возможность переговариваться с нашими соседями, проходившими мимо.

Сигрид назад не вернулась. Около полуночи позвонил ее племянник, затем он пришел передать, что домой она решила не возвращаться, а мне нужно собрать для нее некоторые вещи и идти к ней в город. Ну, что ж? Этого я и ждала. Не так уж трудно быть спокойной, если получаешь точные указания, что делать. Когда мы выскальзывали из дома через черный ход с рюкзаком и портфелем, это прошло сравнительно безболезненно.

Тем временем Сигрид уже получила приказ не возвращаться, и ей удалось послать еще два сообщения Дидериху. Она нашла для нас прекрасное место укрытия, но сначала мы должны были поужинать с семьей Хеллисен.

А потом было десять дней – во многих отношениях почти нереальных, запомнившихся теплотой и предупредительностью дружбы и близостью с семьей, друзьями и товарищами по работе. Из всех дней в Норвегии, думаю, эти были самыми счастливыми, несмотря на напряжение и тревогу.

28 января пятница

Сигрид договорилась с Рут Рённеберг использовать ее дом с 12 часов в качестве «офиса», а моя работа заключалась в том, чтобы обежать и найти тех, с кем Сигрид хотела там встретиться. Первой замечательной новостью было то, что Дидерих, избежав опасности, вернулся в Осло. Всю ночь мы были в сильной тревоге за него.

Все три сообщения он получил. Сначала проводник вызвал его из купе, и он подумал, что все пропало! Второй была телеграмма «Важное дело выходи из поезда в Лиллехаммере». Он условился с другом из Тронхейма, что тот захватит пакеты печатных материалов, которые были у него с собой, и билеты на ящики с продуктами, которые он вез в багаже, и которые должны быть отправлены в тюрьмы. Когда он стоял на платформе в Лиллехаммере, пришло третье сообщение, переданное устно какой-то женщиной, которая получила его по телефону от анонима из Осло. Ее попросили пойти на станцию и передать сообщение.

В Осло он получил приказ находиться в строжайшем укрытии. Гестаповцы не появлялись в его офисе до вчерашнего дня. Поэтому было время посмотреть, все ли в порядке с вещами. Тщательного обыска они не провели, и сотрудники офиса открыли секретный шкаф Дидериха только после их ухода.

Сигрид увиделась с Дидерихом после обеда, а позже мы встретились у Минне Хейберг, которая укрывалась на квартире, предоставленной ей на время отсутствия владельца.

29 января суббота

У Сигрид начались ее «офисные часы» в доме Рут Рённеберг, а я чувствовала себя в роли помощника стоматолога, который возвещает о приходе различных абонентов и предотвращает их встречу друг с другом. Она передавала другим людям различные свои обязанности – заботу о семьях, транспорт и т.п.

Мы решили, что с понедельника переместимся к Эриксенам. Во-первых, Минна уже получила два запроса из полиции о студенте, который жил в этой квартире, и мы не уверены, что наш затянувшийся визит не покажется подозрительным ежедневно приходящей горничной.

Мы надеемся, что Дидерих скоро отбудет; пока он не должен вовсе выходить из квартиры, в которой остановился. Пришли новости из Кристиансанна, что тамошний ближайший его соратник  арестован, так что дело безнадежно.

*  *  *

Дневник – последние несколько дней описаны уже после того, как мы перешли в Швецию –  заканчивается 29 января, и последующие события реконструируются только по памяти. Но времена были непростые и воспоминания очень яркие.

Эриксены жили лишь в двух шагах от Хеллисенов, так что на следующей неделе или около того, будучи затворниками, мы несколько раз с наступлением темноты их посещали. Когда пришло известие, что Дидерих благополучно прибыл в Швецию, мы поняли, что теперь наша очередь. Правила безопасности диктуют, что в случае угрозы ареста, муж и жена не должны ехать вместе.

В это время наблюдалась стабильная транспортировка людей – на шведской стороне ожидали в среднем по 40-50 человек за ночь. Мы должны были ждать сообщения от «Йохана» – то же имя, знакомое нам со времени отправления кого-то из еврейских детей. Ингеборг Слеттен тоже скрывалась и должна была присоединиться к нам. Более сложным оказался случай Мэгнхилд Стенерсен Эйде. Из-за того, что ее муж был нацистом, был только один способ спасти ее саму и двух маленьких дочек от судьбы, которая ждет их, когда кончится война – тихо исчезнуть и бежать в Швецию. Мэгнхилд, наконец, согласилась на это; ее решению способствовало то, что она могла ехать вместе с нами. Сигрид пришлось поручиться за нее перед руководством подполья, что она сделала с большой охотой. Так что и Мэгнхилд тоже привела себя в полную готовность в ожидании соответствующего момента.

После одного сообщения, а затем его отмены, мы снова ждали «Йохана» вечером в четверг 10 февраля. Был ясный морозный вечер, светила луна, когда на боковой улице против Оскарсгота 76b остановился небольшой торговый фургон. Взяв рюкзаки и улучив момент, когда улица станет безлюдной, мы забрались в кузов и поехали забрать Мэгнхилд. Затем мы должны были забрать Ингеборг, которая по обыкновению запаздывала, так что мы немного покружили, пока она не пришла. Фургон довез нас к району Окерн – высшей точке над Осло-фьордом. Здесь были печи для производства кирпича и большие открытые навесы для его хранения. В лунном свете казалось, что сюда со всех сторон сходятся люди. Мы притаились в тени навесов. Рядом стояли два грузовика; нас разделили – примерно по 20 человек на грузовик, сверху натянули брезент и закрепили внизу. Мы знали, что на первом решающем этапе этого путешествия грузовики должны доставить нас в приграничную зону. Были ли у водителей «поддельные документы», которые они показывали, или контролеры на дороге «не представляли опасности» и не задавали неудобных вопросов, этого мы никогда не узнаем. Холодно было страшно, мы энергично толкались, бились, изгибались и крутились в тесном пространстве. Времени было предостаточно, чтобы подумать об опасности, подстерегающей нас сейчас, о неопределенности в будущем, о тех, кого мы оставили позади, и об их непредсказуемой судьбе.

Но на меня нашло необычайное спокойствие, возможно частично потому, что трудный выбор был сделан, назад дороги нет, и от сердца отлегло. Однако я думаю, причина гораздо глубже – я чувствовала себя совершенно спокойной, так как была убеждена, что не сожалею о том, что  сделала, и не беспокоюсь о будущем. Оно могло принести новые опасности и трудности, но я чувствовала, что достойно смогу встретить все при поддержке того, что проще всего было бы назвать силой духа, так реально, почти в прямом смысле, окутывающей меня. Под тяжелым брезентом, который давил на нас, было неудобно, но я не помню ни холода, ни судорог, а только эту поддерживающую радость посреди печали за других.

Через какое-то время среди пассажиров грузовика прошли волнение и шепот. Кому-то из мужчин срочно потребовалось справить свою естественную нужду. Мы остановились, брезент откатили назад. Однако что выхватил лунный свет из этого своеобразного скопления «двадцати четырех черных дроздов», я не знаю. [«Двадцать четыре черных дрозда занесли в пирог» – детская загадка-песенка, а также рассказ Агаты Кристи «Двадцать четыре черных дрозда», – прим. пер.] К счастью, дорога, обрамленная с обеих сторон лесом, была совершенно пустой, брезентовое покрытие было возвращено на свое место, и мы опять поехали.

Примерно через два часа грузовики, наконец, остановились, брезент сняли, и мы увидели, что стоим посередине большого замерзшего озера, окруженного холмами и лесом. Было около полуночи. Мы распрямили свои руки и ноги и надели рюкзаки. Двое или трое молодых мужчин, очевидно сопровождающие, давали инструкции. Теперь мы должны идти пешком, тихо, придерживаясь друг друга, но будут места, требующие особого внимания, нас будут предупреждать при их приближении. Санями на конной тяге заправлял пожилой человек, без сомнения из местных, а вот молодые люди были городские, судя по их одежде и разговору. Несколько детей (которым в определенный момент дали слабое успокоительное) поедут в санях, вместе с человеком, у которого травма спины, и он не сможет это расстояние пройти пешком. Итак, мы отправились. Луна, висевшая теперь высоко, проникала даже сквозь деревья. Это облегчило нашу задачу держаться близко друг от друга. Хотела бы я знать, что было бы с нами, будь это иначе, ведь после прошедшей оттепели ударил мороз, и земля покрылась ледяной коркой. Мы карабкались вверх по склонам, помогая себе, хватались за деревья и ветки; на спусках иногда было проще съехать вниз на заднем месте. Люди часто падали, мы поднимались и брели дальше, но потом синяки у меня оставались много дней. Когда у нас было время оглядеться – а был момент, когда мы остановились перекусить тем, что взяли с собой – мы видели окружающие нас красоты: леса и холмы, перемежающиеся большими и малыми озерами, отраженный льдом свет и темные тени под деревьями. Часто сквозь лес мы пробирались по скрытым тропинкам, но в какой-то момент мы вышли к освещенному деревянному зданию, а в другом месте нам велели идти абсолютно молча, хотя видно ничего не было. Граница была обозначена просто множеством больших зарубок на деревьях, направленных в обе стороны. По факту мы пересекли ее на середине озера примерно через четыре часа пешего хода. Вокруг не было видно ни души, но это место было пройдено, и мы знали, что реальная опасность для нас осталась позади. Что нельзя было сказать о наших сопровождающих, молодые люди оставили нас и пошли назад. Сани с возничим еще проделали какой-то путь вместе с нами, пока мы не дошли до дома в глубине леса. Нас, очевидно, здесь ждали – был зажжен свет, и навстречу вышел человек. Вот теперь проводник нас оставил, мы же должны идти дальше, пока не встретимся со шведским полицейским, стоящим на посту наблюдения. Мы чуть постояли перед тем, как отправиться в путь. Ночь была по-прежнему светлой, хотя рассвет не наступил, и мы самопроизвольно разом запели «Ja vi elsker» – норвежский национальный гимн. «Да, мы любим эту землю…» – все как один, включая теперь и меня, чувствовали себя дома. Для остальных это означало отправиться в изгнание, хотя и временное, оставив вести борьбу друзей и семью – возможно, физически находясь на свободе, но в опасности, или, возможно, будучи по-прежнему свободными, телесно находясь в тюрьме за решеткой и колючей проволокой.

Да, мы любим край родимый,

Край лесистых круч,

Море, ветер нелюдимый,

Небо в хлопьях туч.

Любим дым родного дома,

И отца и мать.

Стужи бодрость нам знакома,

Солнца благодать

Славь Норвегия свой жребий,

Ибо в дни тревог

Бог тебя услышал в небе

И тебе помог, –

Чтобы жертвою кровавой,

Не ценой войны

Отстояли мы и право,

И покой страны.

Бьёрнстерне Бьёрнсон Государственный гимн Норвегии

Переводчик Вильгельм Левик

Прозвучали последние строки гимна; мы настояли на том, чтобы проводник забрал наши оставшиеся продукты питания. Он развернулся и поехал прочь среди деревьев. Месяц спустя его смертельно ранили, когда был перехвачен очередной транспорт. Но на следующую ночь после этого один из его сыновей, а у него было 10 детей, занял отцовское место проводника и повел других людей через границу.

Пройдя еще какое-то расстояние, мы увидели идущих нам навстречу людей в форме. Бояться полицейских было уже не нужно. Они взяли рюкзаки у тех, кто больше всех устал, и вывели нас из леса на открытые фермерские земли. Там было несколько домиков, нас повели к ферме и надворным постройкам, которые были установлены для того, чтоб принимать прибывающие группы – такие, как наша. Сначала мы должны были пройти врачебный осмотр и хорошенько помыться, а затем еда, да такая, какой мы не видели годы! Был настоящий кофе со сливками, свежие булочки, масло и джем, а вдобавок мясо и сыр, обычные для скандинавского завтрака. В маленьком магазинчике мы купили апельсины. Норвежцы должны были ехать в приемный лагерь в центре Швеции. Там среди них будут выискивать нацистов и информаторов, которые могли проникнуть таким способом, им будет разрешено следовать дальше только после того, как будет установлено, где в Швеции они могут быть приняты, где будут иметь жилье, смогут ли они поддерживать себя сами или должны будут получать помощь от норвежских властей. Молодые мужчины пойдут в норвежские тренировочные лагеря.

Именно тогда до моего сознания полностью дошло, что я больше не в Норвегии, я перестала быть «норвежкой» и стала «британкой». Вдруг, почувствовав себя очень одинокой, я увидела, как других увозят, а меня двое полицейских быстро переправляют в местный Гостевой дом, чистый и уютный, а на следующее утро меня посадят на поезд. Я не имела ни малейшего понятия, где нахожусь, а было это в приграничном районе Шарлоттенберг, несколько часов поездом от Стокгольма, где, как я сказала полицейским, меня встретят мои друзья.

На следующий день утром мне вручили билет, приобретенный за счет правительства Его Величества, и отвезли на железнодорожную станцию. Должно быть, они связались с Сигне Фредхольм, она и Дидерих стояли на платформе в Стокгольме и встречали меня.

Несколькими днями позже приехала Сигрид. Несколько дней мы с Дидерихом и Сигрид провели в отеле «Плаза», там мы встретили других беженцев из Норвегии. Затем мы арендовали виллу профессора Густава Касселя на окраине города.

Поводов как-либо сетовать на свою судьбу беженцев у нас практически не было!

Глава V

Чтобы обрести себя в «свободной» стране, нужна значительная перестройка. У меня нет записей о первых четырех неделях в Швеции, да и память не приходит мне на помощь. Было много встреч с людьми – шведами, которые нам помогли, квакерами, членами Международной женской лиги и, не в последнюю очередь, с другими норвежцами, находящимися в изгнании. После нашего весьма стесненного существования жизнь стала полной и захватывающей; было все: освещенные улицы, хорошая пища и свободная пресса. Последнее обстоятельство принесло нам новые осложнения: богатое разнообразие материалов для чтения вызвало у нас ощущение гораздо меньшей осведомленности, чем тогда, когда мы погружались в скудную, но тщательно подобранную информацию, доходившую до нас в Норвегии.

В результате уникального положения Швеции, как единственного нейтрального государства среди скандинавских стран, Стокгольм был переполнен людьми разных национальностей. Все крупные страны, в том числе и те, что находились по обе стороны конфликта, держали при своих посольствах значительно завышенный штат сотрудников. А кроме того, были беженцы. Шведский чиновник приводил следующие цифры, характеризующие ситуацию в мае 1944 года, – 22 тыс. норвежцев, 14 тыс. датчан, и 5 тыс. немецкоговорящих людей из Центральной Европы. Сюда же входили евреи, бежавшие из Норвегии и Дании. По его оценкам с норвежцами было легче всего, так как их правительство имело средства, но также и наиболее трудно, так как они самые упрямые! Норвежцы и датчане, естественно, тяготели друг к другу, отчасти из-за взаимного уважения, а главное у них был общий опыт оккупации.

Мы были хорошо осведомлены о риске, которому подвергались во время побега из Норвегии. Группа в 21 человек, пересекавшая границу вскоре после нас, встретилась на озере с немецкими автоматчиками, только 8 человек смогли убежать, остальных схватили. Существенным было то, что маршрут выдал один местный норвежский чиновник, который доложил, что беженцы пересекают его район. Но в физическом плане датчанам было тяжелее, так как на определенном этапе побега им было нужно пересекать море. Абрахамы, еврейская чета квакеров из Дании,  пересекла через пролив Зунд на судне, где их прятали под углем, в то же время другая семья рассказала о своем путешествии, совершенном в наглую, при дневном свете, на виду у немецкой береговой охраны.

Шансов проследовать дальше в Англию у меня пока не было. Недавно немцы между Лондоном и Стокгольмом атаковали шведский самолет, и все рейсы, за исключением сугубо официальных, были отменены. Только потом, с наступлением более темных осенних ночей, у меня появится возможность вернуться домой.

Вскоре я наладила связь с Роджером Хинксом из Британского посольства, именно он был источником материалов для чтения, поступавших к нам через границу. Познакомили меня с ним бывшие посредниками Хельга и Аста Стене. Роджер Хинкс предоставлял материал, пришедший из Соединенного Королевства, это было частью его работы, он отвечал за психологическую войну. Я выяснила, что он тоже родился в Кембридже, мы имели общих друзей и общие детские воспоминания. Он предложил мне присоединиться к обработке поставляемых материалов. Моей обязанностью будет отбор материала и организация его перевода, произведенные серии листов он будет тиражировать в посольстве. Мы связались с его отделом в Лондоне и с Полом Стурджем из Совета Друзей на службе обществу и обговорили наши предварительные планы. Сигрид обратилась к норвежским властям, и с названием Korte Glimt («Краткий Экскурс») эти дубликаты стали распространяться среди молодых норвежцев в так называемых «Полицейских лагерях» в Швеции. Находившиеся там молодые люди, как правило, были слишком изолированы и крайне мало информированы. Это издание также включали в материалы, отправляемые через границу в Норвегию, в качестве заготовок для подпольной типографии. Параллельно шла серия под заголовком For Norske Kvinner («Для норвежских женщин»). В качестве соавтора, горячо откликнувшегося на мое предложение, я привлекла к работе над переводами Мэгнхилд Эйде. Работала она эффективно и быстро. Роджер Хинкс подыскал нам финансовые гранты, которые в значительной степени смогли разрешить наши проблемы.

В марте мой отчасти прерванный дневник снова начинает заполняться, из него следует, что в это время я нахожусь в поездке, провожу беседы и выступления по поводу «Квакерской службы помощи» перед членами Международной женской лиги. Я заметила, что шведы редко задают вопросы о Норвегии – меня же эта тема занимала полностью, составляла основу моих размышлений и недавних впечатлений.

«Их сердца тронуты страданиями Норвегии, Дании, Финляндии и других стран, но они и видят преимущественно только эти страдания, не смотрят глубже, не видят естества борьбы и особенно той радости жизни, с которой мы жили. Все это они ощущают как ответственность, но это не может поглотить их умы, как это происходит с нами. Очень заметно их различие с датчанами – те готовы сразу говорить о Дании и слушать подобные рассказы о Норвегии, и у них есть опыт, чтобы все понять… С другой стороны шведам чрезвычайно интересно, что думают о них норвежцы; у них наготове множество объяснений по поводу остановки военных составов и тому подобного».

Шведов всегда наиболее волновала судьба Финляндии. Даже в этот поздний период войны шведы намеренно оставались нейтральными. Во влиятельных шведских кругах были даже люди, настроенные дружественно к немцам, но еще большее количество шведов было напугано русскими. Наши высказывания насчет шведской позиции часто были критическими, несмотря на наличие личных дружеских отношений.

На конференции S.I.S.U., организации помощи, осуществляемой главным образом молодыми людьми в контакте с Друзьями, среди норвежских и датских участников состоялась дискуссия, где обсуждались различия в полученном им опыте. Вот как я ее описываю:

«Норвежцы и датчане быстро вскакивали, последовательно сменяя друг друга и пытаясь указать основные различия в условиях жизни двух народов при оккупации и их причины. Вот главные выдвинутые положения:

(1) Норвегия пыталась бороться, чтобы сохранить норвежскую законность вопреки незаконному вмешательству в жизнь школы и ребенка, соответствующие выступления учителей были проведены в соответствии с законом. Например, они не стали бастовать, а вернулись к работе, хотя и без оплаты, после того, как 100 учителей были отправлены в Киркенес.

(2) Обращение с датчанами довольно сильно отличается от того, как обращаются в аналогичных обстоятельствах с норвежцами: (а) родственники заключенных, даже коммунистов, получают пособие из Государственного департамента по вопросам социального обеспечения. В Норвегии помогать таким семьям незаконно, приватные посещения и распределение помощи официально караются смертью. На практике дело ограничивается тюрьмой; (б) Датчанин может позвонить в полицию и попросить защиты в случае нападения гестапо. Датский еврей, пытаясь убежать, запрыгнул в трамвай, который после этого поехал, не останавливаясь на остановках. Ни сам еврей, ни вагоновожатый после этого не были наказаны гестапо.

На другой конференции после дискуссии я сделала такой комментарий:

«Шведы, даже пацифисты, думают, что они сейчас могут ничего не делать. Но как можно быть нейтральным? Почему только норвежцы переходят нелегально границу с едой и печатной информацией, почему шведы не могут помочь Норвегии сейчас? Почему рабочие в Швеции не могут выказать сочувствие мобилизованным рабочим Норвегии? Почему студенческие демонстрации выдохлись сразу после одного лишь  факельного шествия?»

И опять:

«Не стоит сомневаться, что шведы будут делать деньги из мира, так же как они делали их из войны. Ассигнованные ими 100 миллионов крон для помощи не являются чистой щедростью, поскольку будут потрачены в основном на шведские товары. Иногда, мягко говоря, охватывает раздражение, когда слышишь, как они хвастаются этим, особенно когда знаешь, что каждый заказ норвежского правительства оборачивается для них значительной суммой прибыли».

Мы жили в эмоциональном напряжении в значительной степени в нашем собственном мире; наши взгляды были обращены назад, на Норвегию, нас не отпускала тревога за тех, кто там, и за норвежских заключенных в Германии. Постоянно приходившие к нам новости почти всегда были плохими. Спустя месяц после нашего побега, в середине марта, до нас дошло, что Бернти наконец отправили в Германию, возможно, из-за нашего побега. Только в середине мая мы узнали, что он находится в лагере Заксенхаузен, его адрес: блок 1, №7.

Из Осло приехала актриса Герда Ринг, ее муж уже до этого перебрался в Швецию, она рассказывала: «Люди в депрессии, люди в Норвегии готовятся к тому, что война продлится еще год; но у них не осталось сил продолжать сопротивляться, поэтому многие бегут, а оставшиеся чувствуют себя покинутыми». Пришло также сообщение, что наш дом на Тюенен Алле присвоило гестапо. Профессор Моргенстиерне только что вышел из Акерсхуса; Лита Праль по-прежнему в Бретвете и боится перекрестных допросов, которые вот-вот начнутся, но линия общения, прерванная после того, как она и другие были арестованы, работает опять. Лиллемор Эббесен – одна из ближайших помощниц Сигрид – была вынуждена уехать, она смогла рассказать следующее: Доктор Андрисон, сомнительная личность, между прочим, о котором сообщали, что он организатор транспорта в Швецию, сидел в своей машине, когда в него стреляли и тяжело ранили, был информатором. Труппа Национального театра играла в пустых залах (здание театра еще не полностью восстановлено после пожара), но на гастролях зритель шел на них хорошо – в провинции не выполняли директиву бойкотировать эту управляемую нацистами труппу.

И другие члены семьи Лундов опять были в тревоге. В открытке, датированной 14 марта, Ханна Лунд написала, что Бернт Лунд из Гломфьорда «болен и его отвезли в Тронхейм», ничего, кроме того, что он в тюрьме, это означать не могло; а Оле Преструд, его зять, был отправлен в Грини по обвинению в промышленном шпионаже. Двое мужчин, ближайшие коллеги Дидериха, которые были арестованы в Кристиансанне, пытались покончить с жизнью, понятно, что к ним применяли пытки. Отчасти для того, чтобы дать им шанс взвалить вину на других, Дидерих, а соответственно, Сигрид и я, и были отправлены в Швецию. В конце апреля человек из Кристиансанна, арестованный вместе с Эйнаром Лундом, был в итоге приговорен к смерти. Будь Эйнар жив, и ему не удалось бы избежать этого.

Я записала редкие проблески сведений о наших еврейских друзьях. Один из близнецов Лустиг написал из лагеря для евреев, который находится недалеко от его родного города Брно в Богемии. Он был одним из двенадцати евреев, вывезенных из Норвегии, которым удалось выжить. А в июне я получила подтверждение смерти Норы Лустиг в Освенциме. Знаем мы только то, что это произошло в газовой камере. Раввин Самуил был жив, хотя он еще в Германии.

Некоторых освободили – вышла из тюрьмы и, как раз вовремя, чтобы родить ребенка, фру Коллин. Ее арест ускорил наш побег. Перебегали в Швецию и другие, наша одежда и кое-какие вещи, которые мы попросили переслать из Осло, тоже нашли лазейку через границу. Удивительные маленькие вещицы всколыхнули наши чувства. Хассель из норвежского дипломатического представительства, у которого жена находится в Грини, получил небольшой набор вышивок, выполненных цветными нитями, вытянутыми из форменной одежды немецких охранников, которую заключенным дают для починки, и из муслина гигиенических прокладок – борода гнома была выполнена именно этим материалом!

Ничего удивительного в том, что в Норвегии возникает чувство осиротелости, ведь в Стокгольме наблюдается постоянный приток наших друзей и коллег. Приехали Фердинанд Скелдеруп с женой. Ева Моргенстиерн, «Дэдди» и его семья уже были в городе, так как он в январе не вернулся в Норвегию после своей поездки в Стокгольм, и даже появились Генрик и Маргарита Хеллисены. Все норвежцы испытывали огромную потребность встречаться друг с другом, мы часто вместе проводили свободное время; на лето нам удалось снять весьма привлекательную квартиру, и у нас постоянно были гости. Когда в Стокгольме состоялась премьера драмы Ибсена «Строитель Сольнес», не только труппа актеров была норвежской, но и весь театр был заполнен норвежцами. Мы пели «Ja, vi elsker» («Да, мы любим») и думали о том времени, когда норвежская сцена будет опять свободной. Это замечательный сбор изгнанников – таков был мой комментарий.

Наши дни были заполнены встречами с людьми, и мы были постоянно в нервном напряжении, поэтому возможность расслабиться на Пасху вызволила нас из нами же самими созданной ловушки. Известность Элизабет Тамм не ограничивалась только принадлежностью к знаменитой шведской семье, она была сама видной феминисткой и к тому же энергичным пропагандистом ведения фермерского хозяйства с использованием натурального компоста. Она была одной из первых женщин-членов верхней палаты парламента. Ее дом находился в городке Катринехольм – туда из Стокгольма надо ехать поездом. Завтрак в постель, шведская «свеча» с полыхающими березовыми поленьями, и нет никакой необходимости показываться до времени обеда – это больше чем блаженство. А посреди всего этого Элизабет Тамм – простой и застенчивый человек, но вокруг себя она собрала многих ведущих женщин Швеции, и стимулирующего воздействия среди ее гостей было хоть отбавляй. Нас было только двое – из тех, кто получал от нее помощь благодаря ее приверженности делу Норвегии (мы должны были поблагодарить ее за посылки с едой, которые получали в Норвегии). Но она приютила и норвежских беженцев, целую семью, состоявшую из родителей и восьми детей, с шестью коровами, двумя лошадьми, молодой телкой и 81-летнего дедушки; все они обосновались на ферме. Последним через границу перешел дед, потому что он возвращался, чтобы забрать телку! Вот часть моей записи по поводу нашего визита в семью Энебергет, жившей в типичном красно-белом деревянном доме на земле Элизабет Тамм.

«Из дома вереницей выбегали дети, да и в кухне их было полно. Самый старший был где-то в возрасте конфирмации, а самому младшему – светловолосому мальчугану –  было годика два. Центром калейдоскопического узора был дедушка. Марго Энебергет приветствовала нас веселым, добрым юмором свободной норвежской деревенской женщины. Она была говорлива и за столом, на котором стояли кофейные чашки, домашняя выпечка, а в центре – изысканный пирог из магазина. Она рассказала нам о некоторых приключениях их семьи».

«Да, мы перешли через границу – я, мой муж и восемь детей. Мы привезли комод с фарфором и вещами, видите ли, у нас были лошади. До границы было семь километров, накануне мы расчистили дорогу от снега». Присутствовавшая здесь же соседка, тоже из Норвегии, вступила в разговор: «Понимаете, в любом случае в Швеции стоит слушать новости не менее двух раз в неделю. Я должна это делать, не могу обойтись без новостей». «Почему вы находитесь здесь?» – спросили мы. «О, это все из-за трудовой повинности; они забрали моего сына, но он вернулся назад – за день до того, как мы очутились здесь. Через два часа пришла полиция взять нас, так что времени у нас не было. Им достались четыре теленка и восьмимесячная свинья. Овец мы отвезли в лес, чтобы они их не получили. Было у меня желание вернуться через два дня за вещами, но они бы мне не позволили».

«А, вы, почему пришли сюда?» – спросили мы у Марго Энебергет. «Из-за мобилизации. Они все еще продолжают ее проводить?» «Она помогала русским», – тихо перебил молодую женщину управляющий фермы, который пришел вместе с нами. «А, это», – сказала фру Энебергет без малейших признаков того, что она сейчас разоткровенничается. Однако после нескольких деликатных вопросов история потекла. Сначала она рассказала нам о соседке – женщине 85 лет – к которой пришел русский и попросил еды и помощи. Несмотря на все усилия удержать ее, она его накормила. «Он был настолько уставший, что тут же за столом уснул на 2 часа». Когда он проснулся, она сама показала ему тропу, которая через несколько километров переведет его через границу. Пришли полицейские и стали ее допрашивать. «Да, – сказала она. – Я дала поесть русскому и показала ему путь через границу и теперь, если вы сочтете нужным, вы можете стрелять в меня». Ей или не поверили, или с уважением отнеслись к ее возрасту – 85 лет.

«Но почему помогли именно вы?» – не отставали мы с вопросами от Марго Энебергет. «Сначала пришли двое – их было двое, не так ли?» – она повернулась к детям и спросила, как будто бы это был такой незначительный инцидент, что она забыла его детали. «Да, их было двое, и они были так напуганы», – ответили дети. «Они говорили: Рюс, Рюс, Ленинград, а другой из Москвы. Они сказали: ''ш-ш-ш-ш Берлин – Осло'', так что я поняла, что они ехали на поезде. Они спрыгнули с поезда у Станге, на железной дороге в Хамар, и оттуда всю дорогу шли пешком. Мы отвели их в хатку, где жили обычно те, кто работал в лесу, и туда посылали детей с едой. Были они там два дня, а потом пришли еще пятеро, и мы переправили их через границу».

На протяжении всего 1944 года сомнений по поводу общей тенденции событий практически не было, но скорость их развития была тем важным фактором, который определял, когда придет конец войне. «Тревога по поводу атаки на норвежскую территорию почти непереносима, особенно это касается молодых мужчин в полицейских лагерях», – написала я 4 мая. «Для шведов это не вопрос жизни или смерти, как для нас». Нам тяжело, но еще тяжелее тем, кто там в Норвегии. Сигрид встретилась с рабочим, только что приехавшим из Норвегии. Он подтвердил: да, атмосфера там депрессивная, состояние духа быстро взлетает и быстро падает, это нам хорошо знакомо. Он сказал: «Никто не верит ни в Англию, ни Россию. Они стоят в очередях, чтобы зарегистрироваться по трудовой повинности. Они даже согласны добровольно работать на немцев, если при этом можно заработать хорошие деньги». Было очевидно, что, устав от напряжения, значительная часть населения перестает сопротивляться, и этому способствует потеря руководителей и ухудшение состояния подпольной службы новостей. Немцы, припертые к стенке, поскольку их военная мощь убывала на глазах, отчаянно нуждались в рабочей силе и ресурсах, и чтобы себя обеспечить, готовы были использовать любой вид давления. Идеологии всех видов были принесены в жертву этому своего рода насилию отчаянья. Норвежцы были физически и духовно истощены, и теперь, когда руководству следовало бы поддержать боевой дух и твердость в достижении цели, все больше и больше тех, кто способен на это, было изолировано. Их либо посадили, либо им пришлось отправиться в изгнание. Тем больше заслуга тех, кто не сдался.

От Гуллемор пришло еще одно письмо, переправленное через границу. Бернт Лунд «еще в больнице», но Оле Преструд в тюрьме Моллерготен, к нему «особое отношение», что предположительно означает пытки. Дом 9 на Тюенен Алле заполнен офицерами. Гуллемор вытащила свои «кусты», корни были не глубокие и не повредились. Это относилось к серебряным предметам, закопанным в саду дома 9.

Наконец, в начале июня произошла высадка в Нормандии. Дидерих получил вызов из Лондона. Норвежское правительство вплотную занялось планами по делам мира и восстановления и нуждалось в помощи компетентных людей. В Лондон допускались только официальные вылеты, и после нескольких неудавшихся отправлений 12 июня Дидерих отправился на аэродром и на этот раз не вернулся. За ним последовали и другие, упомяну только двоих из наших ближайших знакомых – «Дэдди» и Фердинанд Скелдеруп тоже пересекли Северное море.

Мы с Мэгнхилд Эйде продолжали работать над Korte Glimt («Кратким Экскурсом»). Видно было, что поставлять в Норвегию различные новости, как в плане фактов, так и идей, было нужно, как никогда. Да и полицейские лагеря для молодых норвежцев в Швеции имели свои особые потребности. Нигорд из норвежского посольства, побывавший в некоторых лагерях, был потрясен низким уровнем образования молодых людей: там много ребят из рыбацких деревень, «которые уже почти забыли, как писать собственные имена», как же они смогут что-то прочитать. Он считает, что Korte Glimt читают сотрудники. Связной из Норвегии написал в своем письме, что очень доволен этим материалом: «Пусть у нас будет больше Korte Glimt, больше материала о России, о принудительной мобилизации в другие странах и о выборах президента в Америке». Он также добавил, что предположительно 20000 молодых людей находятся в бегах, отказавшись от регистрации. Тяжелые времена настали для Олесунна – 26 арестованных. Все руководители, кроме одного, укрылись в Швеции.

Я буду долго помнить один вечер – 1 августа 1944 года. Мы с подругой были в «Скансен», музее народного творчества под открытым небом и развлекательном центре, расположенном на одном из многочисленных скалистых островов, являющихся частью города Стокгольм. Отсюда открывается вид на водяную гладь озера и группу островов, которые встречаются в этой Северной Венеции. Тогда я написала:

«Прекрасный летний вечер. Луна поднимается за скалами с южной стороны города. Это была ночь «Всеобщего пения», собрались сотни людей: старики сидели на лавочках, а молодежь столпилась вокруг стойки дирижера. Территория освещена прожекторами, слева ресторан, в нем много посетителей, а напротив столы. Там пили кофе. Радостное беззаботное пение, фонари и мерцающий город отражаются в воде, все залито мягким светом луны, сцена мира и наслаждения. Со мной танцевала маленькая финская девочка, которую моя подруга взяла к себе жить. Я не могла помочь, но видела я не только свет Стокгольма, но и затемненные города Финляндии, Германии, Англии и ярость сражений, происходящих в Варшаве и в Нормандии. Разве возможно существование таких контрастов? Однако мы знаем, что они существуют и в мирное время. Театры и рестораны Лондона не закрываются из-за того, что в Джарроу люди потеряли работу, а в Аскоте не приостанавливаются скачки из-за того, что тысячи людей в Лондоне живут в развалинах. Можно задать вопрос, а было бы кому-нибудь лучше, если бы в Стокгольме в этот летний вечер царила грусть? И все же чего же не хватало в этой сцене радости и мирного простодушия в августе 1944 года?

Хорошо накормленная, хорошо одетая, телесно я была частью этого сказочного зрелища, но душою я была в Варшаве. Польское подполье подняло восстание в городе, чтобы оказать содействие его освобождению, так как наступление русских уже достигло его окраин. Луна, бледно светившая отраженным искусственным светом, поднималась над осажденным городом, с его гетто и заключенными там евреями. «Польше нужно столько помощи, и стоит это такой большой крови», – недавно сказала мне одна польская дама. «Да, крови и слез», – ответила я. «Мы больше не ведем счет слезам, – сказала она, – мы берем в расчет только кровь». Я часто вспоминаю этот вечер – как мы сидели, балансируя на границе между двумя мирами – и возвращаюсь в мыслях к тому ощущению, которое испытываю, когда, находясь в совершенной безопасности, я время от времени слышу о разрушениях и запустении в других, более отдаленных местах, к которым я имею так мало отношения.

3 августа мы в очередной раз праздновали день рождения короля Хокона, в этот раз без угрозы нашим  петлицам, но с огромным норвежским приемом в стокгольмской ратуше, двигаясь по ее мраморным полам в окружении позолоченной мозаики.

14 августа тоже был день рождения и тоже в отсутствие виновника торжества – Бернти исполнилось 20 лет. Чтобы отпраздновать это событие, мы устроили званый вечер, который

«был расширен внезапным сюрпризом. Когда мы ожидали первых гостей, раздался звонок, и я услышала, как от изумления Сигрид судорожно вздохнула – на пороге стояла Торборг Коллин из Кристиансанна. После освобождения 5 месяцев назад она родила третьего ребенка, а ее мужа послали работать с партией заключенных. Пару недель назад она опять была вызвана в гестапо, но вместо этого немедленно покинула Кристиансанн. На велосипеде, лодкой и поездом она добралась до Осло, после нескольких дней побега она пришла одна, практически без посторонней помощи, один человек вел ее через границу. Они заблудились в темноте и должны были пережидать до рассвета. . . Она очень подавлена, потому что, будучи в заключении, выдала имена многих, и считает, что стала предательницей. Тогда, на восьмом месяце беременности, она столкнулась лицом к лицу с мужем, он был в наручниках и целиком под властью жестокого и совершенно невменяемого человека. Ей угрожали, что ее мужа будут пытать, если она не ответит на вопросы, и что она будет рожать своего ребенка в тюрьме, и его после этого сразу заберут, а ее отправят в Германию. При таком давлении разве можно винить ее за то, что она выдала имеющуюся у нее информацию? Она выдала имена и Дидериха, и Сигрид. Это просто чудо, что Сигрид тоже не забрали, когда она была в Осло».

«Пытки стали еще ужаснее, раньше таких не было. Одного человека связали так, что его ноги оказались сцепленными с подбородком, а затем его держали перед электрическим обогревателем до тех пор, пока у него не выгорели брови и волосы, а обожженная кожа не сморщилась. Еще одно усовершенствование: в прямую кишку вводят кипящее масло – помимо боли оно нарушает процессы работы кишечника и дефекации, но не убивает».

23 августа пал Париж, но конца еще не видно. Хозяева съемных квартир возвратились из летних отпусков, и на нас обрушилось безысходное чувство бездомности. Найти сейчас жилье труднее, чем когда-либо, и, отчаявшись, мы решили, что должны втиснуть наши многочисленные вещи в одну маленькую комнату Друга, который сдает ее внаем.

Сигрид должна была на несколько дней уехать. 22 сентября по пути из Норвегии затонул немецкий тюремный корабль «Вестфален». На его борту наряду с другими заключенными был и Оле Преструд, его тело было найдено. Похороны состоялись в Гётеборге, Сигрид принимала в них участие. Еще одна семья Лундов осталась без отца.

Что касается меня, вскоре разрешились мои жилищные проблемы. В середине сентября мне сообщили, что я могу рассчитывать на место во втором самолете для гражданских лиц, вылет которого назначен на 16 октября. Теперь в Стокгольме из жителей дома на Тюенен Алле оставалась одна лишь Сигрид. Где мы летели той ночью, я не знаю. Примерно через девять часов мы приземлились не в Лондоне, а в Прествике, и нам пришлось добираться домой оттуда.

Англия военного времени показалась мне столь же странной, как и моим, в основном норвежским, попутчикам. Мне не удалось попасть в Блетчли до последнего поезда в Кембридж. На следующее утро я позвонила маме и поняла, что ничего не изменилось. Я сообщила ей время своего ожидаемого прибытия, но после моего почти пятилетнего отсутствия она заявила: «Но, моя дорогая, я не могу быть дома, как раз в это время. Завтра будет распродажа, организованная Советом Друзей на службе обществу, и я должна быть в Доме Собраний и своими собственными глазами убедиться, что все в порядке. Я буду дома, как только смогу». И она пришла, но уже после того, как я приехала и сама добралась со станции.

Тут не место писать об Англии, какой она мне показалась. Я чувствовала себя наподобие Рип ван Винкля, когда мне выдалось узнать почтовые расходы на отправку письма и получить объяснения, что такое джип. Вскоре я про себя решила, что лучше уж гестапо, которое по крайней мере соблюдает для своего прихода ночью «регулярные часы», чем бомбы В1 и В2. Все мое время было посвящено выступлениям о Норвегии, и я не раз убеждалась, что чувствую себя «как дома» скорее не со своими соплеменниками, а с норвежскими беженцами, которые сконцентрировались вокруг управлений Норвежского правительства в Норвежском доме, Найтсбридж. Благодаря Дидериху я стала участвовать в некоторых направлениях их деятельности.

Норвежское правительство было поглощено приготовлением к восстановлению и к тем многочисленным проблемам, которые придут вместе с миром. С того момента, как я покинула Швецию, ситуация резко поменялась. В середине октября русские быстро перешли от Петсамо на крайний север оккупированной Норвегии и освободили территорию вокруг Киркенеса и полуостров Варангер, но дальше Танафьорда продвигаться не стали, так как дело шло к зиме. Незамедлительно последовал немецкий ответ, отсюда они начали планомерное уничтожение целого края Финнмарк, используя для этого труд русских военнопленных; их остановила на восточной стороне Лингенфьорда только капитуляция в мае следующего года. Уже осенью 1944 года было очевидно, что этот особенно отдаленный край будет в будущем представлять собой отдельную проблему. Дидериху Лунду было предложено отправиться в освобожденные районы, и как раз на Рождество, 1944 года, при соблюдении совершенной секретности, он занял свое место на судне в конвое. По прибытии в самую, что ни есть глубь арктической зимы, он разрабатывал планы для удовлетворения, насколько это возможно, насущных потребностей местных жителей. Он приехал с четырьмя тюками одежды от «Оксфам», распределял их сам и, в конце концов, сообщил, что получил от этого большое удовлетворение.

В то время как война подходила к концу, семью с Тюенен Алле разбросало по пяти различным районам Европы. Эрик с Тассо продолжал тихо жить на ферме Глуппекьер в оккупированной Норвегии. Дидерих, хотя тоже был в Норвегии, находился от них на расстоянии более, чем 1000 миль, на маленькой освобожденной территории Финнмарка. Я вернулась обратно в Англию, странную для меня после столь долгого пребывания в окружении немецких, а не союзнических войск. Сигрид находилась еще в Швеции, она была назначена руководителем команды социального обеспечения, которая готовилась принимать скандинавских политзаключенных из Германии. Мы надеемся, что среди них будет и Бернти.

Норвежские власти уже давно были серьезно обеспокоены судьбой тысяч мужчин и женщин в концлагерях и тюрьмах, и они строили планы, как обеспечить их безопасность. По мере того, как союзные и русские войска продвигались к Германии, беспокойство росло. Решение пришло с графом Бернадоттом из Швеции, братом шведской женщины-квакера Евы Cедергрен. Позже ему было суждено погибнуть в Палестине при выполнении другой миссии доброй воли. Он вел переговоры с немцами в качестве шведа, добиваясь разрешения проехать и найти всех скандинавских заключенных – и норвежцев, и датчан. Затем их должны были переправить в Швецию.

Спасти этих конкретных заключенных выборочно из тысяч людей, находящихся в очень опасной ситуации хаоса, возникшего перед окончательным крахом Германии, стало возможным отчасти благодаря их «германскому» происхождению. К тому же немцы, когда пришел неизбежный конец, вероятно, захотели избежать акций враждебности и расправы в этих двух оккупированных странах.

Заключенные были разбросаны по разным местам. Найти, некоторых, изолированных от остальных, можно было только чудом. Всех их собрали в лагере Нойенгамме в северной Германии. Сначала их поставили на расчистку бараков, заполненных мертвыми и умирающими людьми других национальностей, чтобы было, где расположиться им самим. Из Нойенгамме спасенных пленных перевозили на автобусе через Данию в Швецию. В течение некоторого времени Центр приема строился в Рамльсо около Хельсингборга на юге Швеции. Заключенные начали пребывать с начала апреля, и среди первых был ректор Дидрик Сайп. Среди многих прибывших знакомых и незнакомых лиц Сигрид встретила своего племянника Пеле Хеллисена и Оле Бонневи. После этого не прошло и недели, как в еще одной группе прибывших показалась рыжая шевелюра Бернти. Пришел конец тревогам Сигрид и всех нас.

Приближался момент освобождения, а я продолжала свои многочисленные выступления, в которых говорила о Норвегии. 7 мая я поехала в Эдинбург. В этот вечер я выступала перед полной аудиторией в Доме собраний Друзей, а на следующее утро поехала поездом обратно в Лондон. Все мои мысли находились далеко отсюда, на противоположном берегу Северного моря. Норвегия и Дания свободны, что же мы все будем делать с нашей свободой?

Когда дошли сообщения о праздновании, было тяжко из-за, что меня там (в Норвегии) нет. Потом 13 мая из Лондона прибыл кронпринц, 31 мая – правительство, и, наконец, приехал сам король Хокон – 7 июня, в годовщину своего отъезда вместе с правительством  в 1940 году в Англию.

Первыми, кто вернулся в Норвегию из семьи Лундов, были Сигрид и Бернти – 28 мая. Домом на Тюенен Алле пользовались две нацистские семьи. Несмотря на обилие в доме мебели, почти ничего из нее не принадлежало Лундам. Моя бывшая спальня была заполнена одеялами и винтовками. Спустя месяцы большинство вещей вернулось на свои места – картины и книги из мест хранения у членов семьи и друзей. Мебель находилась на ферме около 30 км от Осло, ее увезла туда жившая в доме нацистка фру Эгге. Сигрид вывезла ее на грузовике. Фру Эгге она обнаружила в панике, та возвратила все, включая старую одежду, в том числе некоторые мои вещи, баночки с джемом и помятый жестяной поднос. Истинные владельцы мебели, находившейся на Тюенен Алле, были найдены. Длительное время разрозненные предметы случайно обнаруживались на экспозициях бесхозных предметов мебели, которые устраивались для общественности. Спустя несколько месяцев я лениво перелистывала книги и старый альбом с фотографиями, взятый из ящика в одном из этих мест, и вдруг увидела, что с одной из его страниц на меня глядит молодой Дидерих. В ящике были собраны предметы с чердака дома на Тюенен Алле, там лежали и школьные книги Сигрид. Не всем, кто возвращался из изгнания, так повезло.

Я естественно горела желанием вернуться в свободную Норвегию, встретиться с друзьями и услышать от них, как они жили с февраля 1944 года. В Лондоне я получила разрешение на выезд, а норвежские власти предоставили мне не только визу, но и билет на самолет в Осло на начало августа. Даже тогда Норвегия еще была далека от возвращения к нормальной жизни:

«не может быть ничего более захватывающего, чем перелет самолетом из Кройдона, с попутчиками норвежцами, возвращающимися домой из изгнания. Некоторые из них везли жен-англичанок, которые никогда не видели Норвегии.

… В аэропорту Форнебю нас встретил громкоговоритель, который на английском языке дал нам указания куда идти, и первым впечатлением от Норвегии было то, что она хоть и освобождена, но все еще оккупирована! Как и в Англии, по дорогам мчатся американские грузовики, и здесь на главной улице много людей в форме, только сейчас она цвета хаки – это британские, американские и норвежские войска, те, что тренировались в Швеции. Отношения хорошие, но теперь, когда завершается японская война, я полагаю, в войсках есть сильное желание уйти домой, а норвежцы хотят вновь увидеть свои улицы только своими. Норвежские флаги развеваются везде, где только можно, а в пустых витринах магазинов выставлены портреты короля. Время от времени мимо проезжают грузовики с немцами в поношенных мундирах с белыми повязками на рукавах. Охраны у них нет, и кто хочет, может с ними пообщаться. Ответы не радуют. Некоторые из них соглашаются с тем, что было неправильным оккупировать страну, которая сама не совершала агрессии, в будущее они смотрят мрачно, но не так уж много признаков того, что они понимают, что натворили, или осознают политические детали…»

«Есть тема, которая не выходит из головы людей, не сходит с газетных полос, о ней чаще всего говорят люди, собравшиеся вечерком, и она все еще является частью жизни норвежцев. Это вопрос о «предателях», о тех, кто предавал свою страну самыми разными способами, от Квислинга до девушки, которая шла с немецкими солдатами и использовала эти контакты, чтобы нанести вред людям. Широко распространено мнение, что их надо быстро и сурово наказать. Лишь немногие против использования смертной казни для наиболее серьезных ситуаций. Невозможно изменить точку зрения людей, но многие осознают, что очень сложные вопросы возникают даже тогда, когда «правосудие» должно быть исполнено. Сколь широко должна применяться смертная казнь? Квислинг, суд над которым начинается сегодня, возглавляет список менее позорных, но, тем не менее, серьезных политических преступников. Три дня назад казнили первого человека, обвинявшегося в применении пыток. Вероятно, он был взят преднамеренно, как своего рода ординарный случай. Это был молодой человек из неблагополучной семьи, самый младший из тринадцати детей. Их отец, физически неполноценный человек, с детьми обращался плохо. В обещаниях нацистов для него забрезжила надежда, и он отправился на восточный фронт. Возвратившись, он крепко пристрастился к выпивке и, редко бывая трезвым, бил и пытал заключенных. Он был участником тех случаев, когда заключенные погибали в ходе перекрестных допросов. Бывшая выпускница Вудбрука (наша подруга Ингеборг Слеттен) была хорошо знакома с его сестрой, и ей удалось получить разрешение на 45-минутное интервью, которое она взяла за несколько дней до его казни, когда он ждал результатов своей апелляции. Он был спокоен и говорил свободно и откровенно. Он сказал, что заслуживает смерти за то, что сделал. Он был тронут письмами, полученными от пяти женщин, которых он избивал. Одной из них была племянница Олафа Кульмана, члена Интернационала противников войны, погибшего в Германии в тюрьме. Своим спокойным поведением он произвел впечатление на тюремные власти. Холанд был первым, кто показал нам, сколь многого мы не знаем. Сегодня даже состоится демонстрация с требованием ускорить вынесение судебных решений, а в газетах постоянно появляются статьи, требующие более суровых условий содержания для нацистских узников».

«У меня была возможность побывать в одной из тюрем, в которой женщины ожидают решения суда. Их было 400 – большинство молодые, их обвиняют не в столь уж серьезных деяниях. Живут они в основном в деревянных бараках по двое и по трое, порой доходит до двадцати. Некоторым приходится осваивать страшные одиночные камеры, построенные когда-то по приказу норвежского начальника-нациста (при оккупации эта тюрьма была в пользовании норвежских нацистов), полутора метров в ширину, с крошечным окном, к которому невозможно подойти. Днем женщины работают вместе, выход на воздух всего на час. Самая отъявленная нацистка тоже здесь, но она содержится отдельно. В штате тюрьмы чудесные люди, с некоторыми из них я лично знакома, и к их решениям я отношусь с максимальным доверием. Они обращаются с заключенными корректно, но я совершенно уверена, что они прилагают  усилия, чтобы не замечать, как те страдают физически. Они сожалеют, что некоторые из бараков, в которых в течение нескольких лет содержали русских пленных, невозможно очистить от паразитов, но девушкам там нравится – для них там свободнее».

«С этими пленными собираются обращаться настолько справедливо, насколько это могут позволить людские законы, но некоторые из нас смотрят за пределы механических процессов юстиции, на то, что творится внутри, в умах и душах этих мужчин и женщин. Помимо смертной казни будет выноситься суровый приговор пожизненного заключения, а те, кто получит более мягкие приговоры, помимо присуждения большие штрафов, будут лишены всех привилегий гражданства, что, само по себе, почти смертный приговор для любого, кто не готов быть нищим и изгоем в обществе. Один мой пожилой знакомый, который отнюдь не умерен в своих требованиях, сказал мне: «Отчасти в этом есть жажда мести, а там, где есть месть, всегда плохо». Все прошедшее ощущается еще слишком близко и болезненно для вынесения объективного решения. За последние два-три месяца были обнаружены тела многих расстрелянных и замученных, преданных теми, кто теперь сидит в тюрьме. Лишенные крова мужчины и женщины возвращаются, охваченные возмущением из-за совершенной несправедливости, и на данный момент их переполняет вера в праведность закона. Те, кто помнит яростные требования "повесить Кайзера'', в состоянии понять, как направленность общественных настроений определяется в ситуации, которая сильно затрагивает лично каждого и когда всем все ясно».

Квислинг, который сам сдался полиции при Освобождении, был приговорен к смерти. Но после исполнения тридцати смертных приговоров казни остановили, хотя всех подозреваемых коллаборационистов предали суду, и было вынесено много других приговоров.

Но не только тем, кого подозревали в предательстве, пришлось столкнуться с расследованием. Систематически допрашивались и те, кто выполнял какую-то работу под немецким контролем, или кому удалось получить прибыль в своем бизнесе. Даже Дидерих Лунд должен был представить отчет о своей работе на Нордландбэн и на участке железной дороги между Кристиансанном и Эйгерсунном – процедура весьма неприятная, но она дала ему возможность полностью оправдать свои действия и решения.

В силу обстоятельств с сентября 1940 года я почти полностью потеряла связь с Друзьями из Ставангера. После окончательного разгрома Германии эта небольшая группа Друзей ярко проявила волю и стремление к примирению. Инициатива исходила от пенсионерки, бывшей учительницы Анны Андерсен. Германия не только потерпела поражение в войне, ее население теперь было физически в отчаянном положении. Друзья и просто жители Ставангера собрали продукты и одежду и заполнили ими 16 грузовиков. Собрать такое количество машин и найти водителей было совсем не просто, так как норвежский транспорт был изношен и его не хватало. Это получилось только благодаря огромному энтузиазму Анны. Преодолев все технические трудности, под ее личным руководством колонна грузовиков проделала путь от Ставангера до Гамбурга. Там она проследила за распределением этих знаков доброй воли со стороны жертв пятилетней оккупации их побежденному «врагу».

Задолго до того, как в 1944 году покинуть Норвегию, мы думали о будущем – какую же можно оказать помощь после окончания войны. В течение месяцев пребывания в Швеции мы с Сигрид постоянно поддерживали связь с Друзьями и с теми, кто задался той же целью. Огромные разрушения в Финнмарке на севере Норвегии со всей очевидностью поставили перед норвежцами задачу оказания помощи этому району. Дидерих Лунд был назначен на должность ответственного за выполнение плана правительства по реконструкции этого района, работал он под руководством Габриэльсена, министра по делам восстановления всей страны.

Территория района была больше Дании, его население составляло примерно 60000 человек. Треть района, расположенная вокруг Киркенеса, была разрушена только частично, остальные две трети района были разрушены полностью. В Киркенесе и окружающей области осталось примерно 20000 человек, в остальных областях выжило или уже вернулось примерно 15000, и 25000 человек, насильственно перемещенные немцами, были разбросанных по югу Норвегии и страстно желали вернуться домой. Для того, чтобы люди могли вновь заселить район, в первую очередь нужно было доставить с юга материалы для постройки жилья и продукты, и восстановление началось. Так как некоторые дороги и мосты были пригодны для сообщения, планировалось перевезти с юга немецкие казармы для временного проживания рабочих, а когда завершится ремонт набережных и навигационных огней, это даст возможность возобновить судоходство; после этого большинство материалов должны будут прийти по морю.

Дидерих уже расположил свой головной офис в Харстаде, на юге разоренной области. Была договоренность, что мы с Сигрид присоединимся к нему и будем сопровождать его в поездке по Финнмарку для ознакомления с ситуацией на месте. В правительстве были настроены скептически насчет работников гуманитарных миссий, но они были совсем не против реальной действенной помощи. Датская группа уже начала свою деятельность и прислала двадцать медсестер. В Норвегии был создан специальный комитет с участием Оле Олдена, Друга из Ставангера, в качестве председателя, секретарем стала Сигрид. Первое собрание организации, позже получившей название «Служба помощи Друзей во имя мира» состоялось с участием Элизы Томсен, члена общества Друзей из Дании, и Дугласа Стира из Американского комитета Друзей на службе обществу. Он был проездом в Осло по пути в Северную Финляндию для оказания там аналогичной помощи. Мы надеялись, что представители всех трех скандинавских стран, а также добровольцы из Великобритании и США смогут принять участие в этой деятельности.

Из Харстада Дидерих, Сигрид и я проследовали в Тромсё, столицу Финнмарка, которая избежала разрушения. Оттуда мы полетели в Альту. Под нами проносились бесчисленные острова, фьорды и заливы явно пустынного побережья, но зеленые пятна вокруг мелких хозяйств обозначали места, где берег заселен. Лингенфьорд – один из самых длинных фьордов, проникает далеко вглубь суши восточнее Тромсё. Пролетая над ним, мы видели все признаки жизни вокруг домов, нанизанных на его западное побережье. Но на противоположной (дальней) стороне, хотя там и встречались обычные узоры зеленых лугов, были видны только серые обгорелые развалины строений без всяких признаков жизни, никакого движения – ни человека, ни зверя. Будто смотришь на труп, глаза которого закрыты, и из неподвижных бренных останков ушла вся жизнь. Именно здесь в мае благодаря капитуляции остановилось разрушение. Несмотря на запрет и огромные трудности, люди возвращались – на якоре стояла лодка, а на территории фермы виднелась палатка.

В Альте, где мы приземлились, стояли лагерем несколько сотен британские военных. Они занимались эвакуацией из этого района остатков немецких войск и производили первичную очистку территории. Примерно 300 норвежцам удалось вернуться в этот ранее важный небольшой центр района, однако с жильем дела обстояли очень плохо. Здесь была всего одна маленькая домашняя печь, в которой можно было выпекать хлеб.

Я вернулась в Англию, и мы стали готовиться ехать в Финнмарк следующей весной в составе Санитарной службы Друзей (ССД). В мае 1946 года я отправилась в Норвегию с первой группой из 12 человек: от ССД было десять молодых отказников совести плюс двое прикомандированных из Международной волонтерской службы во имя мира. Позже к нам присоединились еще 10 человек из ССД. После недели в Осло мы доехали поездом до Тронхейма, а затем отправились на небольшом судне вдоль побережья – тем же маршрутом, которым везли норвежских учителей в 1942 году.

Мы высадились в Хаммерфесте, в самом северном городе мира. Его население некогда составляло 4000 человек, а теперь только и осталось, что шахматный узор улиц, между которыми были возведены несколько деревянных бараков для тех, кто вернулся, чтобы восстановить местную администрацию и подготовиться к реконструкции. Единственными ориентирами были каменные ступени там, где ранее стояла церковь, и небольшая каменная часовня на кладбище. Город с преимущественно деревянными домами был полностью уничтожен.

Штаб-квартира нашей маленькой спасательной экспедиции была в Квалсунне, на материке к югу от острова, на котором расположен Хаммерфест, посередине разрушенного района. Вместе с добровольцами из Норвегии, Швеции и Дании и присоединившихся к нам четырех американцев, посланных Американским комитетом Друзей на службе обществу, в течение лета нас было человек 70, рассредоточенных по 17 местам вдоль побережья. Само по себе наше присутствие, как свидетельство озабоченности всего мира, было наиценнейшим вкладом. Но помимо этого было много того, что требовало уборки – начиная от подготовки площадок для повторного строительства жилых домов, которое начнется, когда подвезут материал, и до починки ограды церковного двора или капания могилы для умершего старого саама. Добровольцы, но уже в меньшем количестве, продолжили работу и в течение следующего лета 1947 года. Несколько месяцев на Хаммерфесте проработал и Эрлинг Кьокстад из Осло.

В сентябре я вернулась в Осло, но из Норвегии не уехала. Руководство по оказанию помощи осуществлялось из Осло, там же опять встречалось небольшое молитвенное собрание. Центром руководства был дом 9 на Тюенен Алле. К деятельности были привлечены люди, которые работали с нами в конце дней войны. Мы смогли подыскать комнату на Мельтзершгота, 1, и она стала одновременно общественным местом для собраний группы и офисом «Службы помощи Друзей на благо мира».

В ноябре 1946 года я узнала, что мое имя упоминалось в «Правительственном Вестнике» в качестве лица, награжденного Крестом короля Хокона. Эта награда давалась иностранцам (не норвежцам), которые сослужили службу Норвегии в годы войны. Никто не спросил меня, приму ли я такую честь! Но вскоре телефонным сообщением меня вызвали во дворец. Визит был совсем неформальный, воистину норвежский. Надев свою единственную шляпу, я подошла к главному входу во дворец, мимо которого я столько раз проходила раньше, назвала свое имя, с меня сняли пальто и провели вверх по главной лестнице в большой зал, обращенный на Карла Йохана. Небольшая группа человек из шести-семи сидела на стульях вдоль стены под взглядом майора Ординга, чью жену, Хенни, я хорошо знала. Пожилой мужчина, очевидно, фермер из глубинки страны, в своем лучшем костюме, вышел из дальней двери, и мне сказали, что теперь моя очередь провести около десяти минут в личной беседе с королем Хоконом. Король сидел в непринужденной позе за своим столом и, судя по всему, был один. Было уже достаточной честью лично встретиться с этим человеком, олицетворявшим для нас свободу и здравомыслие в самые мрачные дни фашистского порабощения. Наш разговор главным образом шел о Финнмарке – его первое впечатление от поездки туда с маленькими двухлетним наследным принцем, когда он в 1905 году приехал в Норвегию, как король, было ощущением особого очарования этого места, и о нашем проекте помощи. Но затем он перешел к настоящему и к проблемам восстановления не материального, а морального. Он не скрывал своего разочарования, что нерушимое единство и преданность военных лет под оккупацией теперь сменяются реакцией разногласия и напряженности, тормозящих работу по восстановлению всей жизни народа. За эти годы морального давления и физической опасности так много было сделано для страны, символом которой он является. Не только он с упорством и спокойным мужеством жил в согласии со своим девизом «Alt For Norge» (Все для Норвегии), но и многие тысячи норвежцев пошли на большие жертвы, а некоторым из них пришлось пожертвовать жизнью. Теперь угрозы и опасности – в прошлом, но без той же полной самоотдачи мир не восстановить. Разве обычный человек может вставать во весь свой рост только тогда, когда сталкивается с большими трудностями и опасностью? Насколько легче сопротивление, даже разрушение, чем строительство?

После того, как король поднялся и прикрепил небольшой крест из эмали, наша беседа продолжалась еще несколько минут. Она касалась наших собственных переживаний военных лет, которые каждый из нас провел в качестве гостя на родине другого. Я поблагодарила его за ту доброту, с которой норвежцы приняли меня, как одного из них, а затем король выразил благодарность за гостеприимство, оказанное ему британским народом. Мы опять пожали друг другу руки – два человека, оба бывшие эмигранты, разделившие, хотя и по-разному, тяжелый опыт борьбы за свободу и объединенные общим чувством благодарности.