Биография Элизабет Фрай

Джун Роуз

Ричард Дейтон. «В темнице был, и вы пришли ко Мне». 1820 г. Британский музей

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. (Матф 25: 34 – 36)

Ричард Дейтон. «В темнице был, и вы пришли ко Мне». 1820 г. Источник: The British Museum

Предисловие автора, написанное специально для русскоязычных читателей

Двести лет назад Элизабет Фрай выступила инициатором тюремной реформы в Великобритании, и ее влияние улучшило существование самых обездоленных членов общества по всей Европе. Уважение, которое она снискала благодаря своей работе, дало женщинам возможность выйти за пределы сугубо домашнего круга деятельности и вывело представительниц ее пола на новый уровень в обществе.

Ранние сочинения о квакерской проповеднице представляли ее святой, «тюремным ангелом», образцом совершенства среди женщин.

Когда же мне поручили написать ее биографию, она показалась мне личностью строгой и в чем-то даже суровой.

Вначале я отправилась в Британскую библиотеку и обнаружила, что почти все ее биографии основывались на мемуарах, написанных двумя ее старшими дочерями, Кэтрин и Рэйчел, которые в свою очередь черпали сведения из дневников и писем своей матери. Как журналист и телеведущая я привыкла искать первоисточники и, следовательно, горела желанием увидеть собственные сочинения Элизабет Фрай.

След привел меня в Дом Друзей в Лондоне, штаб-квартиру квакеров. Отзывчивые, внимательные библиотекари помогли мне обнаружить среди списков белья, предназначенного в стирку, и гостиничных счетов тетради-дневники, исписанные нетерпеливой рукой, которые пролежали в пыли библиотечного подвала долгие-долгие годы. Читая их, я ясно увидела блистательную Элизабет Фрай такой, какой она была при жизни.

Элизабет пыталась объединить роли матери одиннадцати детей, жены, квакерской проповедницы и ведущего тюремного реформатора. Своему дневнику она поверяла стремление к духовному очищению вместе с беспощадным перечнем грехов. В Элизабет жила страстная тяга к восхищению, к любви высшего общества и роскошной жизни, но наряду с этим и потребность в алкоголе, придававшем ей мужество для публичных проповедей. Она боялась, что общественный долг помешает ей в полной мере заботиться о муже и детях.

В течение нескольких недель, которые превратились в месяцы, я сражалась с дневниками (общим объемом в 561 тысячу слов). Я выходила из подвала библиотеки Дома Друзей грязной и усталой, но с чувством того, что усилия мои не пропадали даром. Ее дочери, которых известность матери при жизни смущала, а иногда и обижала, все же смогли сохранить память о ней для широкой публики. Они поправили материнскую грамматику и своеобразное правописание, но наряду с этим удалили и все следы человеческой слабости.

Для меня Элизабет Фрай далека от образа святой, но представляет собой замечательного, сложного, приводящего в бешенство, вдохновляющего, но наряду с этим не безупречного человека. В моей книге, основанной главным образом на ее дневниках, я попыталась представить беспристрастный портрет.

Я очень рада, что теперь моя книга доступна российским читателям и надеюсь, что они, как и я, найдут миссис Фрай столь же интригующей и воодушевляющей личностью.

На английском языке впервые опубликовано Macmillan London Limited, 1980

Перевод выполнен по изданию Elizabeth Fry, a Biography  by June Rose

QUAKER HOME SERVICE 1994 © June Rose, 1994

Переведено и опубликовано при поддержке благотворительного фонда The Joseph Rowntree Charitable Trust

Посвящается Верили и Полу

Содержание

Благодарности

Пролог

1. Подготовка к взлету

2. Трансформация

3. Измученная заботами жена и мать

4. Похвальные занятия

5. Вот это зрелище

6. Общенациональная кампания

7. Крах

8. Жестокости даже больше, чем раньше

9. Высочайшие повеления

10. Героиня Европы

Источники

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить многих людей за помощь в работе над этой книгой. Прежде всего, Эдварда Миллигана, библиотекаря Общества Друзей – за его ценные советы и поддержку во время работы в библиотеке Дома Друзей. Я бесконечно обязана ему и его помощнику Малколму Томасу за ту компетентность, с которой они направляли мое исследование. Я также чрезвычайно признательна Дорис Эддингтон за то, что она взяла меня в «паломничество» по городу Нориджу и показала мне собственные реликвии, связанные с памятью об Элизабет Фрай, включая семейные документы, земельные книги и шаль с горностаевым подбоем. Верили Андерсон и Пол Пэджет предложили мне щедрую помощь, радушное гостеприимство и устроили мне визит к своим родственникам Герни, я бы хотела поблагодарить их всех. Особенно я признательна г-ну Ричарду Герни за то, что он показал мне семейные портреты и дневники, оказавшиеся чрезвычайно полезными, а также за разрешение воспроизвести материалы из архива Нориджа. Миссис Фрэнк Тистлуэйт очень любезно показала мне Эрлем, где в настоящее время располагается административное здание Университета Восточной Англии. Лотта Лоуэнталь провела много часов в библиотеках и архивах в поиске материалов для меня, и помощь ее была поистине бесценна.

Я также хотела бы высказать свою признательность:

- персоналу Отдела рукописей Британской библиотеки;

- персоналу Библиотеки Гилдхолл;

- миссис С. Хэмлин, библиотекарю по краеведению в справочной библиотеке Ньюхема;

- Дэвиду Доуэну, помощнику библиотекаря Общества Фоссет, а также Аманде Голби, работавшей там;

- И. М. Келли, куратору Музея Английского Банка и Исследовательского отдела;

- Роджеру Уитуорту, куратору Музея проекта по исследованию железа;

- персоналу Департамента палеографии и дипломатики Даремского университета.

Габриэла Моррисон печатала рукопись эффективно и со вкусом, внося ценные предложения. И наконец, я бы хотела поблагодарить Хилари Гиббс, издателя моего труда, за ее советы, поддержку и терпение.

Другие книги автора

Идеальный джентльмен

Удивительная жизнь д-ра Джеймса Миранды Бэрри

Ради детей

История Барбадоса

Модильяни

Чистейший представитель богемы

Мари Стоупс и сексуальная революция

«Миссис Фрай читает для заключенных в Ньюгейтской тюрьме в 1816 г.» Гравюра с картины Джерри Барлоу. 1863 г. Британский музей.

Элизабет Фрай стала знаменитостью. Ее чтения Библии для широкого круга арестантов в тюрьме Ньюгейт иногда производили неожиданный эффект; полная скорби проповедница и ее раскаявшиеся слушательницы впечатляли представителей высшего класса. Несмотря на то, что Э.Фрай выступала с харизматичным красноречием, важно помнить, что при первых ее контактах с женщинами-заключенными она слушала их. Эта была не общественная молитва, а внимание, полное сочувствия.

Пролог

Более чем за сто лет до получения женщинами права голоса, лондонская домохозяйка и мать десяти детей буквально ворвалась в общественную жизнь с намерением посетить женщин-заключенных в печально известной Ньюгейтской тюрьме. Пренебрегши советами начальника тюрьмы, Элизабет Фрай вошла в камеры в январе 1813 года и принесла туда теплую одежду и утешение несчастным полупомешанным женщинам. Своим собственным примером бесстрашия и сострадания она смягчила варварское отношение к правонарушителям. Ее послание христианской любви привлекло внимание мира к плачевному положению женщин в тюрьме. Ей удалось даже вызвать проблеск симпатии к душевнобольным и обездоленным.

Она начала работать в тюрьмах еще до рождения Флоренс Найтингейл, а к моменту восхождения на престол королевы Виктории в 1837 году Элизабет Фрай уже возглавляла большую часть филантропических начинаний в стране. Обеих женщин восхищало благотворное влияние, которое оказывала Элизабет вне стен собственного дома.

Хотя ее по справедливости считают вдохновляющим примером для современных женщин, Элизабет Фрай изо всех сил пыталась совместить роль жены и матери с деятельностью общественницы-реформатора, остро сознавая ограниченность своего пола в социальном отношении. Представление о женском равноправии даже не приходило ей в голову. Более того, ее влияние проистекало из статуса квакерской проповедницы, и она обосновывала свое вторжение в мужской мир вдохновением свыше. В те годы строгие квакеры неодобрительно качали головами по поводу причастности Элизабет к мирским делам.

В повседневной жизни она стремилась к совершенству. Идея эта была чужда большинству мужчин и женщин, и это становилось причиной насмешек или же чрезмерного восхищения.

Публичные выступления Элизабет ставили в неловкое положение ее дочерей, а излишняя самоуверенность оказывала леденящее воздействие на сестер, время от времени побуждая отдельных смельчаков подтрунивать над ней. «Как бы нам хотелось сжечь ее живьем», – писал в 1821 году остроумец Сидни Смит. «Примеры добродетели, живущей среди нас, нарушают наш покой и порождают обескураживающие сравнения».

Сквозь завесу истории Элизабет Фрай кажется благочестивой, возвышенной, милосердной, храбро бросающей вызов ужасам Ньюгейтской тюрьмы, дабы укротить «диких зверей», обитающих там. Она приносила себя в жертву своему делу и мало-помалу сама поверила в собственную святость. Это была жизнь мученицы, но не совсем в привычном для нас смысле.

После смерти Элизабет Фрай была канонизирована своими биографами. Ее собственные дочери во многом способствовали созданию мифа, отредактировав сорок четыре тома ее дневников, исправив своеобразную орфографию, улучшив грамматику и тщательно удалив все следы индивидуальности и человеческих слабостей. Переписанный начисто экземпляр ее дневников, сделанный дочерью Кэтрин, который находится сейчас в Отделе рукописей Британской библиотеки, лежит в основе почти всех биографических материалов о ней.

Ее подлинные дневники – это потрепанные тетради, заполненные неразборчивыми каракулями, которые состоят из списков белья для прачечной, и, например, сожалений о пристрастии к портеру или ее жажде признания, а так же искренних молитв. В процессе прочтения формируется скорее портрет сложного и уязвимого человека, нежели тот образ, которому было дозволено появиться ранее. Данная книга в основном является результатом этого исследования.

«Эрлем Холл, вид с юга» (дом семьи Герни). Риченда (Герни) Каннингем. Художница – младшая сестра Э. Фрай. Источник: Norwich Castle Museum and Art Gallery

Э.Фрай родилась в семействе Герни – из влиятельного клана банкиров-квакеров. Эрлем Холл был домом этой семьи, местом, соединившим религию, богатство и социальные устремления. Бетси (уменьшительное от Элизабет) была нервной девушкой с богатым воображением и такой религиозной, что ее братьям и сестрам иногда было трудно понять ее – или посочувствовать ей. Тем не менее у них было счастливое детство, наполненное семейными радостями – чтением вслух, пением, катанием на лодках, розыгрышами. После общей семейной встречи в Эрлеме в свои 60 лет Элизабет Фрай написала: «Это было похоже на те, давно прошедшие дни... Конечно, солнце светило на нас ото всюду».

ГЛАВА 1

«Подготовка к взлету»

Элизабет Герни родилась 21 мая 1780 года на Магдален-стрит, деловом центре старого города Нориджа. Ее дом, Корт Хаус, стоял в глубине двора и был окружен садами, разделенными решеткой. Это было величественное здание, украшенное дверями с фронтонами и рядами окон. Дом все еще стоит, хотя сад исчез, а улица превратилась в транспортную магистраль, ведущую из города на север.

В зрелом возрасте Элизабет Фрай чрезвычайно гордилась тем, что была урожденной Герни. Из поколения в поколение семья Герни способствовала превращению Нориджа в ведущий центр торговли текстилем. Ее отец Джон унаследовал и дом, и расположенную неподалеку камвольно-прядильную фабрику. К тому же, с давних времен они были квакерами, членами Общества Друзей, и все еще страдали от определенных ограничений в гражданских правах. Поскольку Джон Герни был Другом [самоназвание квакеров, – прим.ред.], ему было запрещено учиться в университете, и он не мог занимать должности на государственной службе. К моменту рождения Бетси у Герни был пай в Банке Герни, основанном его кузеном Бартлеттом, а пятнадцать лет спустя Джон стал там партнером. Богатство и известность в городе давным-давно рассеяли любое предубеждение против Гернии. Строгое соблюдение «специфических особенностей» Друзей стало постепенно ослабевать в его семье.

Возможно, сохранять верность принципам было легче, подвергаясь преследованиям. Лет сто тому назад одного из предков Элизабет посадили в тюрьму за его убеждения: в 1682 году Джон Герни оказал открытое неповиновение властям, посетив молитвенное собрание, которое проводили на улице после того, как Друзьям запретили собираться в их собственном Доме Собраний.

В восемнадцатом веке яростная нетерпимость диссентеров утихла, и предприимчивые Герни стали посредниками в шерстяной промышленности. Они скупали шерсть и пряжу у мелких фермеров, отдавали ее на прядильные и ткацкие производства, а затем находили рынок для сбыта ткани. По мере преуспевания, они начали ссужать деньгами овцеводов и ткачей. Репутация семьи как честных дельцов, предоставляющих кредиты на хороших условиях, способствовала тому, что их деловая активность вполне закономерно переросла в банковский бизнес. Пока у власти был сэр Роберт Уолпол, другой предок семьи Герни, успешный производитель шерсти, так красноречиво выступил в комитете Палаты Лордов против импорта ситца и хлопка из-за границы, что убедил свою аудиторию, и в Норидже его стали звать «другом ткачей». Красноречие Герни произвело впечатление на самого Уолпола, который предложил ему место в Парламенте. Но Джон Герни отказался, ибо, исходя из своих религиозных убеждений, ни за что не согласился бы принести присягу на верность.

Дедушка Бетси, Джон Герни, так же помог городу, импортируя пряжу из южной Ирландии, когда местные производители угрожали прекратить поставки. Его предприимчивость не только спасла сотни ткачей от крайней нищеты, но и принесла ему целое состояние. К тому времени семья Герни ощущала личную ответственность за процветание города. Несмотря на свой коммерческий успех, Джон Герни оставался благочестивым и активным членом религиозного Общества, однако, он предвидел, как сложно будет его детям противостоять соблазнам мирского образа жизни. После своей смерти он оставил состояние в 100 000 фунтов стерлингов.

И по сей день квакеры особое внимание обращают на простоту в молитве и внутреннюю дисциплину, что позволяет им ощутить присутствие Господа напрямую, во время совместной молчаливой молитвы. В восемнадцатом веке это была обособленная, закрытая группа людей, старающаяся сохранить возросшую по отношению к ним толерантность и не стремящаяся обращать других в свою веру. Они чувствовали, что их осеняет особая духовная благодать, которую нужно сохранить в своих рядах. Членство обеспечивалось по праву рождения, но квакеры, которые женились или выходили замуж за человека не своего круга, либо нарушали нравственные нормы, изгонялись. [Правило исключения из Общества Друзей за брак с не-квакером было отменено лишь в 1856 г. – прим.ред.] Чтобы сохранить свою индивидуальность, квакеры отгораживались от остального мира. Квакеры-мужчины, носили «простые» одежды, лишенные всяких украшений. Напудренные волосы или рюши на рубашке, карманах, петлях для пуговиц или на талии верхнего платья считались тщеславными и богопротивными. Женщины-квакеры выглядели просто, но привлекательно, в платьях спокойных расцветок, без оборок и перьев. Поскольку Друзья игнорировали чины и звания и всех людей считали равными перед Богом, они ко всем обращались на «ты». Запрещались мирские удовольствия, такие как театр, танцы, музыка, пение и карты. На деле получалось, что «простым» квакерам было трудно общаться с соседями, поскольку ни один уважающий себя «простой» Друг не снял бы шляпу, входя в дом.

От молодой пары, популярной и принятой в нориджском обществе, пуританское самоотречение требовало слишком многого, хотя и Джон и его жена Кэтрин оставались прочно связанными с общими принципами своей веры. За два года до рождения Бетси Джон отказался разрешить Банку Герни участвовать в мошенническом проекте по сбору денег для каперов. По-видимому, Кэтрин, мать Элизабет, которая, по утверждению самой Элизабет,  оказала глубокое влияние на жизнь дочери, была женщиной набожной, с мягким характером, лучше образованной и более склонной к размышлениям, нежели ее муж. Прадед Кэтрин, Роберт Баркли, был ведущим квакерским теологом, и Кэтрин хорошо изучила этот предмет. Она была тверда в вере, но наряду с этим была интеллигентна и обладала широким кругозором. Молодая чета пришла к компромиссу, они посещали молитвенные собрания один раз в неделю вместо трех, как поступали благочестивые квакеры, и свободно вращались в нориджском обществе, воспитывая своих детей более либерально, нежели требовали «простые» квакеры.

К 1780 году супруги Герни были женаты уже пять лет. Оба были хороши собой. Джона Герни, ярко-рыжего «красавчика Джонни», называли самым красивым молодым человеком графства. При этом он был умным коммерсантом, страстным спортсменом и выгодной партией. Его привязанность к элегантной и утонченной Кэтрин Белл разочаровала семью Герни, поскольку она происходила из семьи с очень ограниченными средствами. Невзирая на сопротивление родных, они поженились, и дом их был полон тепла и любви. Кроме Бетси у них было еще две дочери постарше – Китти четырех лет и Рейчел двух лет. Сын умер в младенчестве. Мать Джона, Элизабет Кетт, жила в крыле Корт Хауса вместе со своей домоправительницей Молли Нил. Обе пожилые дамы постоянно находили предлоги, чтобы угостить маленьких девочек конфетками, драже или савойским печеньем. Несмотря на свой большой доход, бабушка Кетт частенько оказывалась без денег – потому что очень много тратила на благотворительность.

Кэтрин Герни тоже каждый день уделяла время «нуждам бедняков». Она была рачительной домохозяйкой и находила время и для мужа, и для детей, слуг и бедных соседей. Каждый день перед завтраком она навещала детей в детских и, если у нее было время, сама читала Писание. Она руководила кухней и слугами, а перед приходом мужа к обеду вновь навещала детей. Около трех часов они с мужем обедали вдвоем, а потом няни приводили девочек. Во время короткого послеполуденного отдыха Кэтрин обычно писала письма, читала или рассказывала детям простые библейские сказания. Перед сном она снова читала детям отрывок из Библии, обычно это был псалом. И хотя потом Бетси уверяла, что в раннем детстве религия вызывала у нее уныние, Библию она впитала с молоком матери.

Размеренное существование семейства Герни было спокойным, упорядоченным и умиротворенным. Каждое лето, как и большинство обеспеченных семейств Нориджа, они перебиралась в деревню. Там они снимали простой маленький домик на Пустоши в Брамертоне, в четырех милях от Нориджа, и эти летние месяцы, проведенные в Брамертоне в детстве, так и остались самыми счастливыми воспоминаниями Бетси. Мама, бывало, брала ее за руку и гуляла с ней по старомодному приусадебному участку, показывала ей кусты, деревья и собственные клумбы с полевыми цветами. Сад, полный фруктовых деревьев и вишен, всегда превращался в мыслях Бетси в Райский сад.

Часто на руке у матери висела корзинка, покрытая чистым льняным лоскутом, а в ней лежали цыпленок или небольшие гостинцы для арендаторов. Бетси любила эти визиты и помнила о них всю свою жизнь.

Там был сосед Гринграсс – владелец клубничных грядок, была однорукая Бетти и их садовник, который частенько приносил к дверям кухни свежую рыбу, пойманную в деревенском пруду.

Иногда они отправлялись на море, и Бетси в блаженстве сидела на гальке, собирая ракушки.

Из дневников матери мы узнаем, что малышка Бетси была ее любимицей. Описывая в письме к родственнице в марте 1783 года как растут дети, Кэтрин Герни замечает: «У Китти (ей было 7 лет) добрые намерения практически всегда терпят неудачу. Моя резвушка Рейчел (5 лет) страстно желает вести себя хорошо, но, увы, не всегда может противостоять могучей склонности к обратному. И только моя голубка Бетси практически не причиняет мне беспокойства».

Прелестную малютку с белокурыми волосами и потупленными голубыми глазками всегда можно было видеть рядом с матерью. С самого рождения в 1780 году и до тех пор, пока ей не исполнилось шесть лет, каждый год у нее появлялись новорожденные брат или сестра, требовавшие внимания и любви матери. Конечно же, все это не могло не вызывать у Бетси чувство глубокого беспокойства, хотя Кэтрин Герни и старалась добросовестно «любить каждого ребенка по отдельности». «Я с беспредельной тревогой следила за тем, как она спит днем и, бывало, тихонько подкрадывалась к ее постельке, гонимая ужасным страхом, что она не дышит», – писала Кэтрин позже.

Элизабет скоро приобрела болезненную застенчивость. Возможно, современных психологов обеспокоило бы явное отсутствие решительности у ребенка, и они бы присоветовали какую-нибудь терапию или психотерапию, но в конце восемнадцатого века ее подавленное настроение и вызванные этим физические симптомы считались проявлением «хрупкого здоровья». Бетси, окруженная многочисленными братьями и сестрами, отличавшимися почти агрессивным крепким здоровьем, начала стыдиться этой болезненности, чем только усугубляла свое состояние. Из милой малютки выросла строптивая маленькая девочка, своенравная и замкнутая. И хотя жила она, снедаемая желанием понравиться, все же не могла принудить себя отказаться от собственных побуждений и склонностей. Ей не давала покоя тревога, портившая большую часть загородных прогулок и удовольствий детства.

В конце восемнадцатого века люди с приличным положением в обществе начали выезжать к морю, дабы дышать морским воздухом и даже окунаться в морскую воду. Когда семья приехала в Кромер, Бетси начала плакать, едва завидев воду. Ее братья и сестры визжали от счастья, а Бетси горько рыдала, когда няня, считая эту процедуру полезной для здоровья, окунала девочку в холодную воду. Громкие звуки и хлопки приводили Бетси в ужас. Больше всего она боялась темноты, и когда ее укладывали спать без ночника, она засыпала в слезах, тоскуя по маме. Годы спустя миссис Фрай вспоминала, что она «плакала, стоило кому-то просто посмотреть на нее» и поэтому, чтобы избежать пересудов, притворялась, что у нее больные глаза.

Даже истории из Библии, с такой любовью и благочестием рассказанные матерью, страшили Бетси. В своем пугливом воображении она воспринимала рассказ о жертвоприношении Исаака так реально, что, выслушав его, отказалась идти с родителями на квакерское собрание, боясь, что там они могут принести ее в жертву. Как-то раз, когда родители хотели взять детей в увеселительную поездку, она упрямо отказалась садиться в экипаж, потому что заметила на сиденье отцовское охотничье ружье.

Бетси была настолько нервной, что не могла заставить себя сосредоточиться на уроках. Она ерзала на месте или уносилась мечтами далеко-далеко, и другие дети, которые попеременно то дразнили ее, то жалели, легко опережали Бетси. До конца своих дней она извинялась перед своей старшей сестрой Кэтрин за плохой почерк и правописание. Она была весьма восприимчивой и чувствительной к тому, что думали о ней другие. «Считали меня глупышкой, – говорила она, – и это отбивало у меня желание учиться, и мало-помалу действительно делало меня такой».

К счастью, Кэтрин Герни не ругала ее, хотя наверняка была разочарована. Она прилагала невероятные усилия, чтобы дать дочерям образование, поскольку квакеры всегда признавали правильной мысль о том, что мужчины и женщины равны перед Богом. Для детей она составила программу, требующую исключительно много времени. Дети изучали латынь, французский язык, «простые красоты математики», современную историю, географию, хронологию, «одобренные разделы естественной истории» и рисование. Поскольку Кэтрин была женщиной практичной, она понимала, что хозяйке дома нужны практические навыки и поэтому настаивала на том, чтобы девочки учились аккуратно шить, кроить, понимать, как распоряжаться экономикой домашнего хозяйства и планировать меню для семьи. Она мечтала, чтобы девочки обрели мягкость манер, «совершенно необходимую женщине, не говоря уже о безупречном поведении, которые добавляют очарования всем прочим качествам», и чтобы они были благонравными и добродетельными, опираясь «на христианство в широком смысле». Интеллектуально такое образование было гораздо более интенсивным, нежели то, которое получают большинство современных молодых леди. От девочек Герни ожидалось, что они будут серьезно изучать академические предметы, а не просто научатся говорить по-французски, петь, танцевать и мило рисовать.

К тому времени, когда Бетси начала заниматься уроками, на подходе был девятый ребенок, Присцилла. Семья вместе со слугами выросла из дома на Магдален-стрит. Дела у Джона Герни шли великолепно, и он мог позволить себе жить как сквайр. Он арендовал окруженный тенистым парком Эрлем Холл, большой особняк семнадцатого века в двух милях от Нориджа. У вместительного дома, построенного из кремнистого кирпича, была остроконечная крыша, два эркера и трубы в форме звезды. Эрлем с ухоженными газонами, конюшнями, кустарниками и голубятней стал частью семейной легенды Герни. Несколько поколений семьи выросли с любовью к этому месту, с его винтовыми лестницами и мансардами, восьмьюдесятью чуланами и туалетными комнатами. Этот дом чудесно подходил для игры в прятки. Джон Герни мог охотиться и рыбачить прямо на территории поместья, а дети могли кататься в парке на своих пони или на лодке по реке Уэнсом, протекавшей мимо. И все же робкой шестилетке, какой была Бетси, с ее страхами перед темнотой и водой, просторный старый дом наверняка казался пугающим.

Она была болезненным ребенком, подверженным «слабости тела и духа, которая делала занятия утомительными», а так же нервическим приступам таинственного характера. Она скрывала эти детские приступы, «свою чувствительную нервную систему», в то время как ее сестры, охваченные модным романтизмом, скорее упивались ими.

«Бетси так больна… У меня самые мрачные предчувствия по ее поводу», – писала в 1796 году Луиза Герни, будучи на четыре года младше сестры.

Ее плохое здоровье, «нервы» и необъяснимая апатия своеобразным эхом отозвались в других великих женщинах-реформаторах той эпохи, в частности, во Флоренс Найтингейл. Чувствовала ли маленькая Бетси собственную уникальность или бессознательно «использовала» свою болезнь для того, чтобы обеспечить себе пространство и уединение, где она могла развиваться – над этим, по крайней мере, стоит задуматься. По ночам, когда она плакала в темноте, ее одолевали самые мрачные фантазии. Иногда ей хотелось, чтобы «две большие стены могли бы раздавить нас всех вместе, чтобы мы могли умереть сразу и таким образом избежать страданий из-за смерти друг друга». Только в своих фантазиях она могла справиться с болью соперничества с братьями и сестрами, своей разобщенностью с ними. Она также часто видела сон – будто ее выбросило на берег, но бушующие волны уносят ее обратно в море.

Если у Бетси и была подруга, то это была Рейчел, на два года старше Бетси, всегда приветливая и в хорошем настроении. Мать поощряла дружбу между девочками, надеясь, вероятно, что жизнерадостность старшей сестры уравновесит склонность Бетси к хандре и раздражительности. У девочек был общий «очаровательный маленький шкафчик», где они держали свои книги, картинки, чайный сервиз, морские раковины и прочие собранные сокровища. «Насколько я помню, – писала Бетси Фрай, будучи уже матроной за сорок, – мы разделяли удовольствия сообща, без тех маленьких укусов ревности или ссор, которые столь обычны в детстве». И в том же самом абзаце она противоречит сама себе, добавляя, что чувствовала себя совсем незначительной по сравнению с двумя старшими сестрами.

Однако, случались дни, когда Бетси была в состоянии полностью присоединиться к тому, что могло показаться стороннему наблюдателю зачарованной жизнью Эрлема. Летом лихие ребятишки Герни пекли в полях картошку на костре или скакали на своих пони до самого Нориджа. Бетси хорошо ездила верхом и наслаждалась этим. В городе они обычно пили через соломинку сбитые с вином и сахаром сливки и слушали музыку. По вечерам, когда у них бывали гости, по липовой аллее приходил слепой скрипач и играл для них, а старый дом отвечал эхом на детские танцы. Иногда Рейчел и Бетси пели дуэтом под фортепьяно, но Рейчел затмевала сестру во всем. Ее темно-голубые глаза и оживленный нрав вызывали всеобщее восхищение.

Эти две хорошенькие сестрички были настоящими сорванцами. Им нравилось прыгать в сене в сарае, сидеть на самой верхушке высокого соломенного стога и разыгрывать своих гостей. Как-то вечером к ним заглянул кузен Хадсон Герни, и они заперли его в кладовой. Одним ясным весенним днем семь высокорослых сестер Герни, взявшись за руки, перегородили большую дорогу и вынудили почтовый дилижанс остановиться. Помимо гувернантки с детьми занимались инструктор по верховой езде, учитель рисования (Старик Кром, основатель нориджской школы), позже к ним присоединился преподаватель французского языка. Они усердно трудились над уроками, но всегда находилось время и на то, чтобы погулять в парке, где гнездились цапли, и на записи в дневниках, и на бесконечные пересуды.

К сожалению, Бетси сожгла свои ранние дневники, так что у нас есть только смутное представление о том, какой она была в то время. Сестры считали, что она любит поучать и капризничать. Когда она была девочкой, то не любила долгие квакерские воскресенья точно так же, как и остальные. Она с ужасом ожидала, что придется идти в Гоутс, старый дом Датчского собрания на Гоутс-лейн, и снова и снова девочки отмечали в своих дневниках, что Гоутс был «Отвра» (семейное словечко для «отвратительный»). Они были богаче, лучше образованы и более светские, нежели большинство прихожан. Когда дети появлялись в своих ярких шуршащих шелковых нарядах, они чувствовали, что их приход вызывал некое волнение, и посему они вертелись на протяжении всего собрания.

Квакерская молитва нуждается во внутренней дисциплине, которая требует успокоить разум и сердце, с тем, чтобы дух Божий мог работать, пока сгущается объединяющее молчание. Только когда послание приходит к молящемуся с понуждающей силой, только тогда он может говорить по совести. Приемлемые кандидатуры из тех, кто вовлечен в устное служение, «записывались» местными собранием как «проповедники», хотя они и не проходили рукоположение. Для детей это долгое молчание, время от времени прерываемое нудными проповедями, было невыносимо скучным. Кэтрин Герни пыталась вызвать нужное настроение у своих детей с помощью письменных рекомендаций.

Поскольку нам известно, что Тот, кто дал нам жизнь, здоровье и физическую силу, даровал нам также и понимающий разум, наш долг подумать над тем, не будет ли правильно любить и слушаться благородное Существо, вне всякого сомнения поместившее нас на землю и окружившее нас благодеяниями и наслаждениями… Необходимо вместе с нашими друзьями и соседями удалиться от дел и от спешки с тем, чтобы мы могли подумать о Нем, находящим наслаждение в том, чтобы осчастливливать нас.

Она предостерегала детей, чтобы они не давали мыслям блуждать, и Бетси старалась принимать слова матери близко к сердцу. В наше время от квакерских детей требуется провести в молчаливой молитве только пятнадцать минут, а тогда от них ожидалось, что они будут сидеть тихо и неподвижно два долгих часа. Всем детям казалось, что собрание «унылое, дурацкое, назидательное и такое воскресное». Риченда, которой суждено было стать женой священника англиканской церкви, чувствовала, что прямо задыхается: «О, как же я мечтаю схватить метлу и отлупить всех этих старых квакеров, которые выглядят такими торжествующими и противными». Пожалуй, Бетси страдала меньше остальных. Ее слабое здоровье стало почти систематическим предлогом для того, чтобы пропускать собрание.

А тем временем в семье продолжали появляться на свет новые дети. Утром 9 марта 1791 года младшие девочки играли в огороде со своей старой няней, пока Бетси, Рейчел и Кэтрин делали уроки в доме. Бекки, горничная, вышла в сад, чтобы сообщить им, что у них появился маленький братец – Дэниел. Торжественная процессия, возглавляемая Кэтрин, которой было уже почти пятнадцать лет, на цыпочках пробралась в комнату матери. Девочки держали друг друга за юбки, замыкал процессию маленький Джозеф Джон, которому едва исполнилось два с половиной года.

Дэниел был двенадцатым и последним ребенком четы Герни. Спустя девятнадцать месяцев после его рождения Кэтрин Герни заболела. В течение трех недель огромный дом был наполнен унынием и приглушенными голосами. Детей редко допускали в комнату больной, а если и разрешали зайти туда, то на минутку или две. Чаще всего отвратительная гувернантка отгоняла их, чтобы не путались под ногами. Бетси ужасно страдала. Ей шел тринадцатый год, она как раз вступила в трудный возраст, мучимая тем, что позже описала как «самая, что ни на есть хрупкая нервная система». К ее огорчению, любимая мама, которая настаивала на том, чтобы с трудом выбираться из постели и молиться за своих детей, в первую очередь молилась за старшую Китти и за двоих сыновей – Джона, старшего мальчика, и малютку Джозефа, «свою яркую утреннюю звездочку».

На смертном ложе Кэтрин Герни призвала Китти, которой не было еще и шестнадцати, стать матерью для всех детей. Перед своей смертью 17 ноября 1792 года Кэтрин снова и снова повторяла «Покой, как сладок покой». Событие, страшившее Бетси все детство, обрушилось на нее в действительности. Ушла ее мать, единственная, кто понимала ее и всегда терпеливо относилась к ее капризам. Перепуганные и хранящие молчание дети гуськом прошли мимо тела матери.

Бетси погрузилась в ужасную депрессию. Позже она писала, что собиралась признаться матери в симптомах таинственной болезни, но все откладывала, пока не стало слишком поздно. Поскольку болезнь совпала с наступлением половой зрелости, вероятно, именно приход менструации поколебал шаткое равновесие разума и тела. Возможно сегодня болезнь Элизабет, ее приступы депрессии, стыд за собственную ничтожность, преследующие ее практически каждую секунду, объяснили бы повышенной возбудимостью нервной системы. Теперь, когда у нее не стало матери, она почувствовала себя абсолютно одинокой.

Что касается всей семьи, они сплотились вокруг общительной и хлопотливой старшей сестры Китти. Резкий и грубоватый отец Джон Герни в своем горе обратился к Китти. Именно с ней он советовался по поводу остальных детей. Она стала главой семьи, и все слуги, а в особенности Ханна Джадд – домоправительница, и Сара Уиллиман – обожаемая старая няня, делали для Китти все возможное. Проблемы возникали только с Бетси. Она стала еще капризнее, ее одолевали таинственные боли и болезни. У нее вошло в привычку просыпаться позже, чем все остальные, и пропускать уроки. Особенно она не любила латынь и французский. Чтобы не отстать, ей приходилось говорить по-французски с младшими девочками во время прогулок в Норидж, что было унизительно. Если она переходила на английский, то должна была заплатить фартинг штрафа.

Все остальные вскоре примирились с произошедшим, и повседневная приятная жизнь в Эрлеме потекла по-прежнему. Дети просыпались и одевались задолго до шести часов утра – то есть все, кроме Бетси. Еще до завтрака дети часа два занимались уроками. После завтрака, пока девочки вышивали, Китти читала вслух «Историю Рима» Ливия или какой-нибудь другой учебник. К тому времени старшие мальчики уже были в школе, Джозеф занимался с гувернанткой, а за маленьким Даниэлем присматривала няня. В двенадцать садились за ланч и снова работали до трех часов. Обедали в три, а в шесть вся семья пила чай. После чаепития четыре неразлучные младшие девочки надевали маленькие красные пальтишки – в парке и в саду им разрешалось гулять без шляпок – и выходили пройтись с Китти. Она поощряла веселое пение хором, а иногда приглашала потанцевать и соседей. В их собственном славном мирке среди безмятежных лугов Норфолка, казалось невозможным, что жизнь когда-нибудь может измениться.

А ведь всего в двух милях от них располагался город Норидж, бывший тогда центром политической, культурной и интеллектуальной жизни. И социальные проблемы не могли не тревожить семью. Даже дети горячо интересовались политикой и благосостоянием внешнего мира. Джозеф, когда был еще маленьким мальчиком, отказывался пить чай с сахаром из-за «бедных рабов». Французская революция, которая была совсем близко, взволновала и взбудоражила их. Близкий друг семьи, д-р Алдерсон, известный врач, был республиканцем и членом вновь образованного Корреспондентского Общества, которое выступало в защиту всеобщего избирательного права и ежегодного созыва Парламента. Этот вдовец часто приходил в гости со своей дочерью Амелией (потом Амелия Оупи), которая была на десять лет старше Бетси. В гостиной дома Алдерсонов в Колгейте или же в Эрлеме, семья, бывало, обсуждала произведения Томаса Пэйна, Жан-Жака Руссо и Уильяма Годвина. Эти захватывающие новые мыслители бросали вызов всему, что считалось неприкосновенным – от родительского авторитета до незыблемости брака. Девочки Герни чрезвычайно восхищались Амелией. Она была забавна и полна жизни, ставила экспромтом любительские спектакли, писала стихи и пьесы. Казалось, что она знакома со всеми – от Уильяма Годвина, ухаживавшего за ней, и до актрисы миссис Сиддонс. Из разговоров с Амелией девочки с восторгом узнавали о лондонских модных веяниях: о Мэри Уолстонкрафт и ее потрясающей новой книге «Защита прав женщины».

Д-р Энфилд, унитарианский проповедник и ученый, живший в Норидже вместе со своей семьей, также способствовал разрушению веры молодых Герни. Еще до смерти матери Китти начала посещать лекции доктора и подружилась с его детьми-атеистами. Эта дружба вызывала у матери некоторую тревогу, но поскольку у нее самой был любимый кузен унитарианец, и семья свободно общалась за пределами квакерской общины, она не могла возражать, да и в любом случае, она считала, что детям надо предоставлять свободу в выборе их собственного пути к христианской вере.

Если бы она могла представить себе последствия, она, вне всякого сомнения, была бы огорчена. Молодые Генри Энфилд и Рейчел Герни страстно полюбили друг друга. Сестры нашли ситуацию пикантной и помогали скрывать правду от отца. Когда он узнал о романе, всем молодым Энфилдам запретили появляться в Эрлеме. Хотя Джон Герни либерально относился к тому, как его дети одевались и развлекались, он проводил черту, когда речь заходила о браке с прихожанами других церквей. Его брат Джозеф, более активный и серьезный квакер, много раз укорял его за то, как он воспитывал своих девочек. Посему влюбленных разлучили на два года с обещанием, что вернутся к этому вопросу, если после разлуки они по-прежнему останутся при своем мнении.

В известном смысле, возражения Джона Герни прозвучали слишком поздно. Беспокойный дух века выбил из колеи всю семью. Их вера в Бога, ранее не подвергавшаяся сомнению, пошатнулась. В кругах высшего общества, где они вращались, светские мужчины и женщины презирали религиозное «рвение» превыше всего прочего. Для дворянства посещение церкви по воскресеньям превратилось в формальность. Некоторые диссентеры выступали за радикальную реформу, что сбивало с толку их детей. Такая тонко чувствующая, вдумчивая юная особа как Бетси не могла не испытывать глубокое беспокойство. Она стала республиканкой и появлялась в Норидже с трехцветной лентой на шляпке. Она все чаще и чаще общалась с унитарианцами и свободомыслящими. На какое-то время она заинтересовалась деистами, верившими в существование Бога, но не в богооткровенную религию. Вслед за сестрами она была очарована модным тогда романтизмом и вдохновенно описывала красоты природы.

Бетси, как позже стало видно из ее дневников, была девушкой загадочной, жившей богатой внутренней жизнью. В шестнадцать лет приступы депрессии стали настолько сокрушительными, – «рухнуть в пропасть», как она это называла, – что остальные девочки сторонились ее. Вероятно, причиной одного из приступов стала короткая, но мучительная влюбленность. Несколько недель в Эрлеме гостил Джеймс Ллойд, молодой человек из богатой и ученой квакерской семьи, отец которого основал Ллойдс Банк. Очевидно, Джеймс нашел высокую, чувствительную девушку самой привлекательной из всех очаровательных сестер. Он сделал ей предложение, и в течение короткого времени она была помолвлена. Что случилось потом, и почему помолвка была расторгнута – неизвестно. Бетси глубоко переживала это огорчение. Позже она писала: «Пожалуй, можно сказать, что в свое время он причинил мне боль».

По всей видимости, в феврале 1796 года она ездила в Лондон, где посетила врача – о чем свидетельствует счет из бухгалтерских архивов ее отца на пять гиней, выписанный д-ру Симсу. В тот момент болезнь Бетси почти наверняка была вызвана ее эмоциональными переживаниями. Всю ее жизнь разочарования и горе становились причиной физического недомогания.

Луиза Герни, самая уверенная из сестер, которой было тогда 11 лет, писала в своем дневнике в апреле того года, что она не знает, что они будут делать, когда Бетси вернется домой, «потому что все мы ее боимся, а это очень гадко… Милая наша Бетси! Похоже, у нее совсем нет друзей, потому что никто из нас не близок с ней». Мрачное настроение Бетси грозовой тучей нависало над домом и создавало давящую атмосферу.

Записи в ее дневниках, которые годами хранились в старой чайной коробке, начинаются с апреля 1797 года, как раз незадолго перед ее 17-летием. Той весной в Норидже квартировал Его королевское высочество принц Уильям Фредерик, племянник короля Георга III со своим полком. Джон Герни был чрезвычайно польщен, когда получил приглашение на обед с юным принцем. Сам он был скромным купцом, получившим для человека его положения весьма скудное образование, но благодаря своему добродушию и непринужденным манерам он пользовался успехом в любой компании – как, вне всякого сомнения, и семь его миловидных дочерей. В свою очередь Джон Герни пригласил принца на обед в Эрлем, и в доме воцарилась «страшная суматоха». «Почему, – невинно вопрошала Бетси в своем дневнике, – мне так хочется, чтобы принц приехал?» Его визит получился очень удачным. Принц и его свита были в восторге от грациозных, полных жизни девушек, с манерами непринужденными и, в то же время, изысканными. Но дядя Джозеф, обеспокоенный легкомысленной жизнью, которую было позволено вести молодым девушкам, не одобрил этот визит. Он был преданным Другом, суровым и искренним до глубины души, и, как все добрые квакеры, считал всех людей равными и презирал пышность придворной жизни. Он укорял своего брата Джона за дружбу с принцем, но, тем не менее, дал себя уговорить приехать в Эрлем для встречи с ним.

Луизе принц понравился «безмерно». Остальным девочкам тоже. У Бетси, однако, сложилось противоречивое мнение о визите. «По собственному опыту я знаю, каким болезненным для меня может оказаться встреча с миром», – признавалась она «сердечному своему другу» дневнику. «Мирская жизнь разрушает меня, она рождает неверные амбиции: любовь к роскоши, гордыню, суетность, зависть и властолюбие.  Она заставляет нас думать о нарядах и прочем вздоре, а когда мы возвращаемся домой, то бросаемся к романам, сплетням… развлечения ради». В то время Бетси не могла бы описать себя, как «религиозную», но ее стремление к самоусовершенствованию уже начинало бороться с обычными чувствами семнадцатилетней девушки. «Я встретилась с принцем, – печально замечала она в своем дневнике 29 апреля, – и эта встреча показала мне безрассудство мира. Разум мой глух после такой бури наслаждения». В свой день рождения 21 мая она записала:

«Сегодня мне семнадцать. Счастливее ли я, чем была в такой же день двенадцать месяцев тому назад? Я знаю, что счастливее: я думаю, я стала лучше. Я надеюсь, что буду намного лучше в такой же день через… лет. Я надеюсь совершенно измениться, знать гораздо больше, привести свой разум в порядок; и сердце свое тоже… оно сейчас просто готово улететь».

Всю свою жизнь она сохраняла привычку вести строгий духовный отчет о своем поведении. Похоже, что, делая записи в дневниках, она тем самым как бы давал выход своим чувствам. Она всегда была очень самокритична, ясно видела собственные недостатки и порой находила удовольствие в самоуничижении. В одной записи она упрекает себя в том, что может вспылить, общаясь с младшими сестрами, спорить с другими, может преувеличить и даже сказать неправду. «Я не должна дуться, когда они нравятся кому-то, а я нет», – говорила она о своих сестрах. Когда в Эрлем приходили бедняки, Бетси укоряла себя за то, что встречала их недостаточно душевно. Ее болезненная совесть и стремление к духовному очищению вели к излишней самокритичности.

В тот год она начала интересоваться религией, и ее размышления на эту тему возникали все чаще и чаще. «Я думаю, что религия заключается совсем не в том, чтобы сделать нас непригодными для исполнения жизненного предназначения, подобно тому, как монахиня покидает мирское и посвящает жизнь молитве и благодарению. Я думаю, что религия должна побуждать нас исполнять эти обязанности должным образом».

Судя по записям в дневнике, ей было трудно хорошо общаться с младшими детьми, хотя она и стремилась выполнять свой долг. Луиза жаловалась, что она любила командовать. Когда Китти отлучалась, и заниматься с детьми приходилось Бетси, она начинала так придираться по пустякам и важничать, что дело всегда заканчивалось скандалом. К тому же, она никак не могла избавиться от обиды за то, что, хотя и старалась быть почтительной дочерью больше чем все остальные, любимицей отца оставалась Риченда, ее беспечная младшая сестра, только потому, что была очень похожа на покойную мать.

По всей видимости, летом, когда ей исполнилось семнадцать, Бетси расцвела и открыто наслаждалась жизнью с таким азартом, какого не испытывала никогда ранее. Некоторое представление об этой золотой поре мы получаем из записи в дневнике друга сестер, католика Джона Питчфорда от 27 июля 1797 года.

Этот день я всегда буду вспоминать с удовольствием. Я провел семнадцать часов со своими семью самыми очаровательными подругами. Я встал с постели в 4 часа утра и не спеша направился в Эрлем, поскольку не хотел потревожить их слишком рано. Я почти решил не бросать до шести часов камешки в их окна (условный сигнал о моем приходе), но тут обнаружил, что они уже встали. Утро было ясным и сияющим. Первой меня заметила Рейчел и постучала в окошко. Затем вниз спустились Риченда и Луиза, а вскоре и все остальные, за исключением Бетси, которая не просыпается так рано из-за слабого здоровья. После короткой прогулки четыре девочки отправились в классную комнату на занятия (четыре младшие девочки Риченда, Ханна, Луиза и Присцилла). Китти, Рейчел и я уселись в тени.

Я принес в кармане Перегринуса Протеуса и прочитал прекрасное описание фермы в Питане, мои слушательницы были в полном восторге от блистательного слога, которым христианский проповедник подробно описывает образ и манеру поведения нашего благословенного Спасителя…

Бетси присоединилась к нам, и мы все вместе насладились прелестным завтраком, а потом направились в сад поесть фруктов. После этого мы нашли на лужайке тенистый уголок, где вся компания расположилась на копне сена, пока я читал им выдержки из своего дневника, опуская отрывки, открывающие мою привязанность к Рейчел… Я не совсем уверен в том, что остроглазая Рейчел не догадалась об этом, но ее поведение в течение всего остального дня было исполнено всегдашней добротой. Мой дневник заинтересовал девочек. «Вот теперь мы тебя на самом деле знаем, – воскликнули они. – Давайте же возьмемся за руки и поклянемся в вечной дружбе». Так мы и сделали с восторгом и пылкими сердцами. Потом Рейчел прочитала некоторые заметки Генри Энфилда, которые он регулярно ей посылает. Бетси читала из своего дневника, в котором с самой очаровательной откровенностью признается во всех своих прегрешениях… После обеда мы направились к фортепиано, где Рейчел и я упражнялись в пении. Я показал ей Stabat Mater и ей очень понравилось. Затем мы отправились кататься на лодке и вели чрезвычайно увлекательные беседы, а после чая выбрали в саду прелестное местечко, чтобы любоваться закатом, где Китти читала «Монаха»*, а я – «Покинутую деревню»**. Потом мы прогулялись до сельской церкви, где я прочитал «Элегию» Грея***. В сумерках она прозвучала с потрясающим эффектом. Китти сказала: «Мы все будем твоими сестрами». Когда мы дошли до берега речки, то снова затеяли пленительное пение, закончив «Бедняга Джон мертв», а когда шли назад, то договорились, что когда кто-нибудь из нас будет умирать, то все остальные навестят страдальца. Затем мы простерли взор за пределы могилы и, пока не пришли домой, с воодушевлением пели «В Раю будут жить вовек». Мне было нелегко заставить себя уйти после ужина. Этот день я всегда буду вспоминать с восторгом.

*«Амбросио, или Монах» – готический роман 19-летнего англичанина М. Г. Льюиса (1775-1818), написанный всего за 10 недель и впервые напечатанный в 1796 году

**«Покинутая деревня» – поэма Оливера Голдсмита (1730-1774), опубликованная в 1770 году

***Томас Грей (1716-1771) – английский поэт-сентименталист XVIII века. Одно из самых известных его произведений – «Элегия на сельском кладбище» (1750)

В Норидже собирались исполнять Ораторию Генделя, и Бетси очень хотела послушать. Она разрывалась между долгом и удовольствием. «Принц будет там и, судя по всему, зрелище будет величественным, а музыка – превосходной; но мой отец не хочет, чтобы я отправилась туда, как бы мне этого ни хотелось – я откажусь… безропотно». Здесь чувствуется накал внутренней борьбы. Джон Герни, однако, был отцом, во всем потакающим своим детям, и не собирался лишать ее удовольствия. «Бетси отправилась на ассамблею и много танцевала, – писала юная Луиза. – Забавно! Очень неожиданный поворот событий». В тех редких случаях, когда Бетси этого хотелось, она могла быть такой же беспечной и очаровательной, как и остальные. И, несмотря на то, что в семье к ней относились с жалостью, она, по-видимому, привлекала лиц противоположного пола. В ту зиму она получила «предложение» от одного из офицеров. «Ну, до чего же забавно», – заметила Луиза. Но вихрь удовольствий не мог принести Бетси удовлетворение. Она упивалась происходящим, а потом презирала себя. «Я веду разгульную, праздную, презренную жизнь светской дамы», – отмечала она.

Причитания о необходимости религии снова заполнили ее дневник. «Не знаю, может быть, я очень скоро стану довольно религиозной, – написала она в августе, – потому что в последнее время я думаю, что в вере такая поддержка на всю жизнь; по-видимому, это так чудесно – полагаться на высшую силу, ради всего святого... Я думаю, что если у человека есть истинная вера, он никогда не будет несчастен; думается, что только в ней есть надежный источник поддержки и утешения в жизни, и, что лучше всего, она обращает к добродетели…». И в декабре: «Мне тут вдруг пришло в голову, что, если бы у меня была религия, я была бы лучше, чем я есть сейчас».

Наступило Рождество вместе с норфолкской индейкой и рождественским пудингом. В отличие от «простых» квакеров, семейство Герни наслаждалось всеми рождественскими удовольствиями. Принц, к тому времени ставший частым гостем в Эрлеме, приехал тремя днями позже. После обеда десять молодых Герни вместе с отцом собрались вокруг принца и «пели и веселились». «Его Королевское высочество уехал, – записала Луиза, – после того, как целых два часа продержал свой экипаж у дверей».

Спустя две недели принц приехал снова. «Время мы провели приятно, в бурном веселье», – оживленно сообщает Луиза в своем дневнике.

Он пробыл у нас еще совсем недолго, когда настойчиво попросил Рейчел прочитать ему проповедь. Мы почти все, – и он с нами, – побежали наверх, в комнату Бетси, и там Рейчел выдала самую что ни на есть отличнейшую проповедь. Никогда не видела ничего подобного, просто великолепно, – мы все, – и принц с нами, – закрылись в комнате Бетси, и Рейчел… преподнесла ему превосходное наставление в квакерской манере, досконально имитируя Уильяма Крауча (скучного квакера-проповедника)… Я никогда не видела принца столь общительным и приятным, как в этот раз… И он так восхищается Рейчел… и он так мне нравится за то, что ему так нравится Китти: я уверена, что тем самым он доказывает, что у него есть вкус, и меня это не удивляет… Рейчел и в самом деле выглядела великолепно и весь день вела такие умные речи.

О Бетси ничего не упоминается. После того как принц уехал, начались танцы. Они танцевали три ночи напролет, а в субботу навестили д-ра Алдерсона и танцевали с семи вечера до двенадцати.

Светская жизнь опьяняла Луизу. «Каким удивительным образом положение в свете и великосветское общество меняют весь образ жизни, и даже характер. Никогда я не получала такого наслаждения от танцев, а «кавалеры здесь намного лучше, чем юноши из банка» (клерки из Банка Герни). Бетси, однако, чувствовала, что этот вихрь удовольствий лишает ее спокойствия, ее охватывает ощущение уходящего времени, ее одолевают романтические мысли о смерти:

Я должна умереть. Я умру! Дивная смерть выше моего понимания. Оставить жизнь и все ее увлечения, быть почти забытой теми, кого мы любим. Каким утешением, должно быть, служит истинная вера в час смерти… но, к сожалению, я должна сказать, что у меня нет истинной веры ни в одну религию… Если религия оплот и поддержка, то почему бы не обзавестись ею.

Раздосадованная ощущением пустой траты времени, она писала: «Сейчас мне семнадцать лет, и если в жизни моей не случится каких-то событий хороших и грандиозных, тогда тлен и ржавчина уничтожат мои таланты».

Дядя Джозеф Герни, так же как и Бетси, был недоволен той суетной пышностью, которая царила в Эрлеме. Он выбранил Рейчел за то, что она ходит на танцы, и та залилась слезами. Он также сурово поговорил с отцом о девочках и об их кавалерах. Выйти замуж за пределами Общества Друзей было немыслимо, даже для Джона Герни, который весьма легко относился к своей религии. Вследствие чего Герни прочитал нотацию своим детям и, к их немалому недовольству, постарался быть более «правильным» квакером.

Дядя Джозеф также резко высказался по поводу небрежного отношения к посещению квакерских собраний. Бетси испытывала благоговейный трепет именно перед этим дядей, да и он, безусловно, понимал, что из всех детей, скорее всего, именно Бетси способна стать религиозной. 3 февраля 1798 года в Норидж с визитом приехал американский квакер Уильям Сейвери – «странствующий проповедник». До своего приезда он должен был представить свои «заботы» региональному собранию по церковным делам, месячному собранию, которое «освободило» и снабдило его документом, свидетельствовавшим о корпоративной поддержке.

Судя по газетным сообщениям, дошедшим до Герни, Сейвери выглядел более интересным, нежели большинство скучных старых квакеров. Он проповедовал краснокожим индейцам в Америке, он путешествовал по Франции и Германии, говорил и на французском, и на немецком языках, а также побывал в Голландии и Ирландии.

Спустя день после приезда его ожидали в Гоутсе. На сей раз Бетси согласилась пойти, «хотя у меня сильно болел живот». Она сидела в первом ряду, лицом к скамье проповедника, вертелась и любовалась своими новыми пурпурными ботиками с красной шнуровкой. Уильям Сейвери, богатый кожевник из Филадельфии, был шокирован яркими цветами и шуршащими шелками. «Думаю, это самое мирское собрание Друзей, из всех, на которых мне довелось побывать… признаки богатства и роскоши слишком очевидны в некоторых семьях». Собрание открылось длительным давящим молчанием. Наконец Сейвери встал и начал говорить со своим располагающим американским акцентом.

Он говорил о мире, в то время, когда военная угроза нависала над страной, и страх перед французским вторжением граничил с паникой. Он взывал к христианам «не искать услады в войне», ведь всего лишь четыре месяца тому назад в церквах возносились благодарственные молебны о военной победе. Со страстным красноречием он говорил о добре и благочестии, которые нашел у так называемых «язычников», собравшихся узким, замкнутым кружком.

Для Бетси этот человек и его проповедь стали откровением.

Сегодня сложно отделить реальные события того дня от легенды. Намного позже Риченда писала, что когда Сейвери начал говорить, внимание Бетси «сосредоточилось. И наконец, я увидела, что она начала плакать и ужасно разволновалась». Казалось бы, сказанное звучит убедительно, но Риченда еще добавила, что Бетси пошла на мужскую половину собрания и умоляла отца позволить ей обедать с Уильямом Сейвери у дяди Джозефа. Однако, раньше она писала, что дядя и так пригласил ее на обед, поэтому Риченда не может служить надежным источником.

Любопытно отметить, что сама Бетси посвятила этому собранию две разных записи. В первой она просто сообщает, что «… после собрания, продолжавшегося три часа, я пошла вместе с тетей Джейн (женой дяди Джозефа) – там обедали все Друзья – и чувствовала себя довольно странно, поскольку была там единственной нарядной особой. У Друга Сейвери милая мягкая манера держать себя. Но я подумала, что в нем было что-то и от квакерской надменности. Второй раз мы увиделись не ранее шести часов вечера, когда дядя Джозеф подошел ко мне и сказал, что хочет, чтобы я поехала на собрание вместе с Другом С. вдвоем в экипаже. Мы много разговаривали, но совсем немного о глубоко духовных материях – мы пришли на собрание, которое длилось очень долго, и он прочитал в высшей степени превосходную проповедь».

Возможно, этот текст был написан непосредственно в тот момент, когда она ждала карету. В тот вечер на собрании присутствовали две тысячи человек и наверняка несколько сотен пожелали обменяться парой слов с Уильямом Сейвери. Ее следующая запись гораздо больше рассказывает нам о состоянии ее духа:

Много серьезнейших мыслей промелькнуло у меня в голове. Мой ум озарился слабым светом … благодаря тому, что мне довелось провести много времени и слушать такое совершенство от того, кто кажется мне истинным христианином – это побудило меня почувствовать немножечко религии… вначале я перепугалась и поспешила подумать, что «простой» квакер произвел на меня такое глубокое впечатление, и что с моей стороны будет в высшей степени предвзято считать, что раз доброе и хорошее пришло от квакера, значит, так и должно быть и я должна быть увлечена энтузиазмом и безрассудством…

Сегодня я почувствовала, что Бог есть – я молилась и разум мой отошел от глупостей, которыми обычно он поглощен – я любила этого человека, как будто он был послан едва ли не с небес – мы много говорили о серьезных вещах, и то, что я услышала от него, звучало как освежающий ливень на потрескавшуюся от засухи землю… я не почувствовала себя несчастной – с той самой поры я чувствовала смирение и жаждала добродетели – я надеюсь стать истинно добродетельной, и чтобы софистика улетела прочь из моих мыслей, и чтобы я не была глупышкой, полной энтузиазма, а была религиозной лишь настолько, чтобы религия вела меня к добродетели – похоже, нет ничего менее понятного, нежели религия.

В своей первой записи Бетси рассказывает нам, что во время вечернего собрания чувствовала себя очень подавленной, думала о матери, лежащей на кладбище, и затем долго размышляла о смерти.

После собрания я поехала к себе в Гроув вместе с Другом С., и всю дорогу у нас как бы продолжалось собрание. Как только мы приехали в Гроув, он провел со мной своего рода обычное собрание. Когда я вернулась домой, две мысли тесно переплелись у меня в голове – стать религиозной и стать квакером. У меня была тягостная ночь. Я не могла думать и мечтать, кроме как об этом человеке и том, что произошло. У.С. пришел на следующее утро. Он больше не читал проповедей, а был любезен и ласков.

По-видимому, Уильям Сейвери совершенно не подозревал о том глубоком впечатлении, которое он произвел. «Д.Г. /Джон Герни – вдовец, – записывает он в своем дневнике. – Его дети, судя по всему, очень добры и внимательны к нему, а он их очень балует». Сейвери отметил превосходную библиотеку в доме. Он чувствовал сомнения, смогут ли юные Герни, купающиеся в роскоши, выбрать путь истины.

«Бетси не просто восхищается им, она на самом деле любит его», – писала Риченда и добавляла, что сама считает Сейвери очаровательным, либерально настроенным и самым что ни на есть правоверным христианином. Остальные сестры посмеивались над Бетси и шутили по поводу того неожиданного впечатления, которое произвел на нее проповедник средних лет. Но религия, даже в виде Друга Сейвери, была недостаточно могущественной, чтобы претендовать на безраздельное внимание Бетси, хотя она и ожидала с нетерпением, чтобы он приехал снова. Два дня спустя она поехала в Норидж в самом серьезном расположении духа, но «поймала на себе восхищенные взгляды «красных мундиров», и это породило такой приступ тщеславия, что я возвращалась домой, переполненная мирской суетой настолько же, насколько была полна мыслями о небесах по дороге в город. Мне так хочется испытать более глубокую и долгую благодать. И я на самом деле верю, что отправилась бы в Америку, если бы он позвал меня», – наивно писала она.

Проповеди Сейвери прозвучали в то самое время, когда Бетси нуждалась в любви и на ощупь искала путь к вере. В морозную ночь в феврале 1798 года она отправилась навестить родственников в состоянии необычайного душевного подъема.

«Когда я села в экипаж, он был уже полон, но мы ехали через Касл-Хилл, и Рейчел запела, и озаренная звездным светом ночь была так прекрасна, что на мгновение душа моя широко распахнулась всему и вся. Я смотрела на небо и думала о Боге – я смотрела на холм и думала о красных мундирах, и все чувства мои метались от одного к другому самым презабавнейшим образом… мимо нашего экипажа промаршировал великолепный военный оркестр, я могла бы полететь за ним».

Когда они приехали в дом дяди Джозефа, Бетси чуть не сломала ногу, торопясь выйти из экипажа – она верила, что Сейвери еще там. Чувства к Сейвери привели в замешательство ее саму. С Сейвери она не испытывала чувства неловкости и робости, как случалось в прошлом при общении с узколобыми «простыми» квакерами из Нориджа. Наоборот, она чувствовала, что Сейвери понимал ее и был преисполнен истинной веры. «Если бы я стала проповедником как он, я бы могла проповедовать людям веселым, нарядным и неверующим лучше, чем кому-нибудь другому, потому что их сердца знакомы мне лучше».

В следующее воскресенье она отправилась на собрание без приглашения, хотя Сейвери уже уехал. Но волшебство исчезло. «Сегодня ко мне вернулись все мои прежние безбожные чувства… разум мой столь склонен к скептицизму и энтузиазму, что если я буду спорить и сомневаться, то превращусь в полного скептика; если же, наоборот, я дам себе волю и буду, что называется, ожидать веру, меня можно увлечь». В общем и целом, она надеялась, что обретет веру и в то же время – недовольная и в расстроенных чувствах – открыто была не в ладах с шаловливыми проказницами, девочками Герни. К 16 февраля она находилась в состоянии крайнего возбуждения.

Разум мой в смятении… По всей вероятности, я поеду в Лондон… Очень может быть, я увижу Друга Сейвери и всех этих «простых» квакеров. Остерегайтесь! Я могу сбиться с пути, чувства мои куда больше воспаряют при мысли о том, что я увижу его, нежели представляя себе все театры и развлечения в мире. Вне всякого сомнения, одно придется сравнить с другим… Осмелюсь заметить, что это будет и наполовину не так приятно, как веселье от души в Эрлеме во времена принца. Мне нужно быть очень осторожной, чтобы не стать тщеславной глупышкой.

По-видимому, Бетси убедила своего поддающегося на уговоры отца позволить ей посетить Лондон.

На следующий день непослушное сердце Бетси уже увлекло ее верхом в Норидж послушать военный оркестр без отцовского разрешения и потом горько пожалеть об этом. В таком изменчивом настроении она отправилась в Лондон.

«Джозеф Фрай, 1823 г.» Ч. Р. Лесли, литография с оригинала. Библиотека Религиозного общества Друзей, Лондон

Семья Бетси Герни была разочарована, когда та вышла замуж за «простого Джо Фрая». Фраи были богаты, но более религиозными и менее утонченными, чем Герни. Джозеф обещал Бетси, что он никогда не будет препятствовать ее призваниям, и его уважение к ее духовным устремлениям, кажется, раскрепостило ее эмоционально. В период ухаживаний Бетси признавалась в своем дневнике, что иногда она находит разговоры с ним скучными, но что ее «мечтания о нем наиболее нежны в ночное время». Захватывающая дух откровенность характерна для ее дневников. Джун Роуз указывает на то, что даже ее молитвы были «беззастенчиво человечны».

ГЛАВА 2

Преображение

«Никогда еще мое платье не пребывало в таком презабавнейшем состоянии, я вся дрожала», – писала Бетси после своей поездки в Лондон в феврале 1798 года. Путешествие в темноте, лошади несутся галопом, рожок трубит, почтовая карета раскачивается – все это действовало ей на нервы. Карета подкатила к маленькому пабу сразу за Ньюмаркетом, где отец заказал для нее крепкое бренди и воду. Она залпом запила лауданум и, к счастью, оставшуюся часть путешествия провела в сонном состоянии. Даже в молодые годы росло ее пристрастие к приему лауданума вместе с крепкими напитками для смягчения частых приступов зубной боли, болям в желудке и «нервам», мучившим ее.

Бетси вместе с отцом и компаньонкой провели ночь в доме родственников на Брик-лейн. На следующий день она была печальна из-за расставания с отцом. На протяжении всей поездки отец был в полном ее распоряжении и был «действительно добр», уделяя ей то самое особое внимание, которого она жаждала.

Однако, когда он уехал, Бетси наслаждалась свободой. Впервые в жизни она была сама себе хозяйка и могла строить собственные планы. «Как же мне нравится быть такой независимой», – писала она.

Когда родственники уехали с кратким визитом, Бетси решила остаться в одиночестве в большом доме на Брик-лейн, с тем, чтобы насладиться «хотя бы чуточку милым покоем». Как обычно, в одиночество вмешалось ее склонное к меланхолии воображение – Бетси так боялась воров и разбойников (что не может не показаться ироничным в свете ее будущей жизни), что каждый шаг и звук в ночи беспокоили ее. В своем дневнике она писала: «Я готова подскочить в ужасе при виде собственной тени… Больше я не буду такой дурочкой… Ну что со мной может со мной случиться… Я не такой уж лакомый кусочек, чтобы кто-нибудь возжелал похитить меня». В Эрлеме Бетси всегда сравнивали с ее жизнерадостной сестрой Рейчел, и сравнение бывало не в ее пользу. И все же Бетси, высокая, с хорошей фигурой, светлыми волосами и грациозной походкой была привлекательней, чем ей самой казалось.

Она покорно позволила вихрю удовольствий увлечь себя. В понедельник 26 февраля Бетси отправилась на Друри-лейн. «Должна признаться, я была в высшей степени разочарована, но верно то, что сам театр ослепляет великолепием». Во вторник она пошла в Ковент-Гарден, и представление ей снова не понравилось. В среду она уже чувствовала себя «тщеславной и заносчивой», и вечером взяла урок танцев. В четверг она снова оказалась в театральном зале, на спектакле, составленном из двух пьес, Гамлета и Синей Бороды. Она признала, что «великая Драматическая Любовная История Синей Бороды или Женского Любопытства…» вызвала у нее умеренный интерес. «Полагаю, ничто иное, представленное на сцене, не может превзойти ее… В ней есть актерская игра, музыка, безупречные декорации, но я была рада, когда все закончилось». Комментариев к Гамлету не осталось.

«Волосы у меня были уложены в прическу, и чувствовала я себя как обезьянка». Бетси была достаточно честна, чтобы признать – она наслаждалась бы лондонским обществом больше, если бы рядом с ней был кто-то ее возраста, с кем можно было бы разделить лондонские удовольствия. Кроме того, она была привычна к обществу Нориджа, где имя Герни означало, что ты лицо уважаемое. «Будучи персоной незначительной, я не вызываю у окружающих того интереса, которым обладала в Эрлеме, да и [жизнь в Лондоне] не столь весела, как в Норидже».

К утру в пятницу она была в совершенно отвратительном настроении, бродила по улицам Лондона, пока не «натолкнулась» на «Твердыню [таковым она его теперь считала] Уильяма Сейвери, и сие привело меня в заметно лучшее расположение духа».

Можно предположить, что Бетси согласилась поехать в Лондон развлечься с тем расчетом, что встретит здесь проповедника, который произвел на нее такое глубокое впечатление. Конечно же, она была знакома со всеми состоятельными квакерскими семьями, приглашавшими его в гости, а также знала и о собраниях, которые он планировал посетить. Она использовала малейшую возможность, чтобы увидеть его, несмотря на поддразнивания кузин, которых отец Бетси, вне всякого сомнения, предупредил о повышенной симпатии дочери к мистеру Сейвери. Как-то раз, рано утром она встала и направилась в дом, где остановился Уильям Сейвери, и ждала, пока он не вышел в гостиную. «При звуке его голоса у меня всегда начинало учащенно биться сердце», – писала она. «Мы пошли на собрание, и он спросил, не стесняюсь ли я идти рядом с таким скромным Другом». Уильям Сейвери был одет в простой свободный квакерский плащ, без воротника и пуговиц. Бетси заверила его, что быть с ним было для нее большой честью. А про себя отметила, что на собрании она вела себя более чинно, чем обычно.

Лондон и его развлечения едва ли имели шансы на успех. Тем не менее, Бетси нанесла визит миссис Сиддонс, игравшую на сцене Нориджского театра, но актрисы не было дома. Она также посещала картинные галереи. Один из вечеров показался ей по истине романтическим. Вместе с друзьями из Нориджа – семьей Оупи – она посетила Оперу. К ее радости, там был принц Уэльский, личность уже достаточно эпатажная и вульгарная, но сохранившая для Бетси свое очарование. Она поверяла своему дневнику: «Я обожаю светские встречи… Признаюсь, мне было гораздо приятнее смотреть на него, чем на остальных из нашей компании, или слушать музыку». В тот вечер, по настоянию Амелии Оупи, ей снова сделали прическу и даже немного накрасили. «Думаю, я выглядела очень хорошенькой».

Уехав из Эрлема, Бетси скучала по сестрам сильнее, чем ожидала. Чтобы поднять настроение, она просила кузин играть на фортепиано все любимые пьесы Рейчел. Она также послала длинное письмо, наполненное советами и моральными запретами для своих младших сестер, призывая их быть добрыми друг к другу.

Десять дней каникул она провела в гостях у семьи Хоэ, других родственников в Хэмпстеде. Это была сердечная и приветливая семья, ведущая роскошный образ жизни в большом доме с великолепным садом. Как заметила Бетси, она «произвела на них большое впечатление». Эти родственники тоже сводили ее в оперу, и вновь основное впечатление на нее произвела атмосфера – «представление было довольно блестящим, но меня привело в восторг общество», а не музыка. Ее мучил очередной приступ зубной боли, она чувствовала себя плохо, но лейтмотивом ее лондонского дневника были две основные темы – Уильям Сейвери и религия. Бетси осознала, что эти две темы опасно переплелись.

Она посетила собрание и слушала, как мистер Сейвери описывал таинство истинной веры и суть молитвы. И снова Бетси пережила божественный экстаз. «Я и в самом деле плакала от неописуемого бурного восторга». Но после она казалась себе ужасной, раздраженной и, без сомнения, досадовала на то, что Уильям Сейвери видел ее лицо, залитое слезами. В то время Сейвери был женатым человеком сорока восьми лет. Бетси не было еще и восемнадцати. По всей видимости, он и не подозревал, как страстно влюблена в него эта девочка. В другой раз Бетси писала: «Я не могла противостоять соблазну пойти и увидеть Уильяма Сейвери. Я пошла, но провела там всего лишь несколько минут, и даже это немногое пошло мне на пользу, он чудесный человек». В дневнике она отметила, что почувствовала ревность, когда Сейвери сказал, что ему нравится их общая знакомая Молли Ноулз. Бетси пребывала в опасном состоянии духа. В вере она обрела выход для своей в высшей степени эмоциональной и сверхчувствительной натуры, но в религию ее привел мужчина. Она верила, что смогла бы реализовать себя только благодаря Сейвери. Бетси призвала на помощь всю свою моральную силу, чтобы разобраться в затруднительном положении, в котором оказалась. «Я всегда буду любить религию благодаря ему, но должна всегда любить ее помимо него». В своем дневнике, который все очевиднее превращался в духовную биографию, а не в записи о событиях повседневной жизни, Бетси молилась о том, чтобы становиться «все более и более добродетельной, следовать пути, по которому мне должно идти и не бояться верить в Бога, которому я поклоняюсь».

Семь недель спустя Бетси устала от Лондона. «Как мне хочется оказаться в тишине и покое Эрлема, там я могу видеть, какой хорошей я могу быть». В апреле за ней приехал отец. Вместе они появились на официальном приеме, были на обеде и провели славно и весело день с поэтом Питером Пиндаром. Но развлечения и шумиха не могли заглушить глубокую внутреннюю тоску. 21 апреля, уже возвратившись в Эрлем, она писала: «В душе моей все приобретает форму… Не сомневаюсь, что наступило время преображения».

Риченда же, со своей стороны, полагала, что Бетси вернулась домой, «измененная путешествием в лучшую сторону; она часто виделась с Уильямом Сейвери, душа которого по моему представлению создана и завершена для подлинной религии и абсолютной истины… По всей видимости, Бетси превратилась из совершенного скептика в человека, обретшего безраздельную веру во Всевышнего».

Перемена в Бетси оказалась не просто нежелательной, но и настораживающей для отца и остальных сестер. Похоже, что она отдалилась от остальной семьи, став серьезной и нравоучительной. Перемена обеспокоила и саму Бетси. Даже со своей любимой сестрой Рейчел, которая была «в ужасе» от того, что Бетси может превратиться в «простую» женщину-квакера, она больше не чувствовала близости, родственной теплоты. Ее беспокоило то, что она сама описывала как «моя отвратительная холодность», «…как бы тесно я ни была связана со всеми, я теперь, да и всегда, ощущаю себя отдельно от них… И все же без них я не счастлива. Я так люблю их. Я не могу от них оторваться».

В ту пору, да и в течение последующих двух лет Бетси постоянно обнаруживала, что все время ищет компромисс касательно внешнего выражения своих религиозных убеждений. Она хотела объявить себя «простой» женщиной-квакером, надев квакерскую шляпку, дважды посещая собрание в воскресный день, отказываясь участвовать в танцах и пении и используя «простой» язык, обращаясь ко всем на «ты». Но, поступая таким образом, она тем самым бросила бы вызов и причинила боль всей семье. Особенно оскорбленными чувствовали себя ее сестры – «одна из нашей семерки принципиально противопоставляет себя остальным в действиях и в обличье». Юная Луиза, самая вспыльчивая из младших сестер, отказывалась позволять Бетси задирать нос и постоянно обижала ее. «Луиза обращается со мною, как с человеком гораздо ниже ее, временами презрительно, что весьма тягостно слышать от такого ребенка», – сердито замечала Бетси.

Девочки подозревали, причем вполне справедливо, что причиной перемен, произошедших с Бетси, послужила встреча с Уильямом Сейвери. Но когда Рейчел шутливо поддразнила Бетси, что та влюблена в него, Бетси ответила со всей возможной правдивостью, что она так не думает. Однако, эта насмешка задела ее. «Я думаю, что могу любить человека так, как я люблю его, не влюбляясь при этом, но сомневаюсь. Сначала я полюбила Сейвери за его, веру, но проявления человеческой природы склонны к объединению с порывами души… Боюсь, что в разум мой вкрались ложные подозрения, но боюсь, я никогда, больше никогда не увижусь с ним снова». Она каждодневно и самым серьезным образом размышляла над своими религиозными убеждениями. Отправившись с визитом на чаепитие в семейный банк в Норидже, Бетси забрела в Собор. Величие места тронуло ее душу, но одновременно она почувствовала сомнения. «Я думаю, что молитва, проистекающая из сердца, должна быть гораздо более возвышенной, нежели та, что возникает благодаря музыке или формальному богослужению».

В ту пору другие девочки Герни не могли понять сложные движения души Бетси. Она всегда отличалась пылким воображением, ее внутренний мир всегда был ярким. Годами ее мучили ночные кошмары. С того самого времени, когда она услышала проповеди Уильяма Сейвери и почувствовала себя «немного религиозной», изменился финал повторяющегося сна о том, как высокие волны уносят ее в бурное море. Теперь скала всегда спасала Бетси от моря. Как раз перед ее обращением на путь веры она увидела другой сон об Уильяме Сейвери, добросовестно описанный в ее дневнике. «Я видела во сне, что Уильям Сейвери пришел ко мне, и что он превратился в женщину, и что я не любила его так, как люблю сейчас – хороший совет для меня».

Без лишнего шума, но с отвагой, удивительной для столь робкой девушки, она начала строить свою собственную жизнь в Эрлеме. Один из слуг, «Бедняга Боб», лежал опасно больной в своей хибарке на территории поместья, и Бетси взяла за правило посещать его каждый день и читать ему из Библии. Ее визиты вызывали раздражение у семьи, и когда у Бетси начался кашель, отец был уверен, что она заразилась от больного. Она говорила с Бобом о его смерти и сказала, что «настолько верит в бессмертие души, что не сожалеет о его тяжелом состоянии». Она не упоминала о том, как бедняга воспринял эту кроху утешения, но любезно соизволила добавить, что «это была достаточно странная речь, обращенная к умирающему».

Часть своей одежды она раздала беднякам в деревне «не потому, что я так уж добродетельна, я всего лишь следую своим естественным стремлениям», и составила еще один набор правил поведения для себя. Она начала бороться с собственной привычкой залеживаться в постели по утрам, ведь раньше она крайне редко спускалась вниз по звонку к завтраку, появляясь иногда только в десять или одиннадцать часов. Теплыми летними днями, когда сад был полон роз, она мечтательно записывала у себя в дневнике: «Было бы великолепно провести хотя бы один день в праздности. В жару и холод каждая наша мысль и каждый наш поступок записаны Отцом Небесным».

В день восемнадцатилетия отец, который как раз уехал из Эрлема, написал Бетси и предложил вновь отправиться в Лондон, возможно пытаясь отвлечь ее от одержимости религией. Но Бетси предпочла остаться в деревне. После возвращения из Лондона здесь ей нравилось гораздо больше.

Она предпринимала героические попытки приучить себя читать Библию перед ранним завтраком. Бетси предпочитала читать оригинальный текст Писания, нежели комментарии к нему: «Мое мнение об Иисусе заключается в том, что его вдохновлял в высшей степени дух Господень. Я верю в то, что он был орудием, посланным с небес, но в духовном свете… Ах, в каком я восторге от Нового Завета. Он восхитителен, особенно для меня».

Бетси начала читать и объяснять Библию одному маленькому деревенскому мальчику по имени Билли, планировала собрать еще нескольких бедных детей и читать им воскресными вечерами. «Я надеюсь продолжать и постепенно увеличивать число слушателей… если чаще и лучше читать Священное Писание низшим классам, можно повысить их нравственность. Я верю, что усилия мои никак не могут быть чрезмерными, ибо нет ничего, что приносило бы мне такое же удовлетворение, как просвещение низших классов». Сама Бетси была неважной ученицей, сестры посмеивались над ее эксцентричной орфографией и над тем, как медленно она делала уроки. В этой записи мы можем уловить не только ее религиозное сострадание, но также несколько чрезмерную потребность в окружении себя восхищенными слушателями.

Одним из достоинств, которыми Бетси обладала и о которых знала, был мелодичный и чрезвычайно располагающий голос, хотя, судя по всему, никто в семье этого достоинства не замечал. Она сама об этом никогда не упоминала, но критически относилась к манере произнесения речей другими. Даже в свои восемнадцать, еще до того, как Бетси поняла, что проповедование может стать ее призванием, она почувствовала «крайнее раздражение», когда на похоронах бедняги Боба викарий читал «очень плохо».

Что касается ее тщеславия, Бетси честно старалась исправиться. 29 июня она поехала в Норидж на своем пони, «ощущая себя довольно суетной особой, помышляющей о нарядах и прочей подобной мишуре». Она раздражала сестер, отказавшись заказать шелковое платье. «Я настроена быть экономной», – сурово писала она. – «У меня будет 40 фунтов в год на стирку и прочее. Я не должна тратить больше 20 фунтов на себя лично, но боюсь, что это будет невозможно. В среднем на стирку уходит 9 пенсов в неделю, что оставляет всего лишь 3 шиллинга и 6 пенсов в неделю (на одежду). Мне не по душе мысль о том, что бедная семья может прожить на это… Несправедливо пользоваться такой роскошью». И все же она обожала все самое лучшее, ей нужно было это иметь: постельное белье, муслин, мясо и вино. «Я роскошно поела; я выпила слишком много красного вина», – подобные записи часто появляются в ее дневниках.

В тот период Бетси пришла к заключению, что ей не нравится общество молодых людей. После неудачного романа с Джеймсом Ллойдом, случившегося двумя годами раньше, она «отказалась от мысли о замужестве в этой жизни». Оправившись от жестокого разочарования, она стала рассматривать каждого молодого человека как потенциального мужа. Теперь же, в восемнадцать лет, она признавалась, что ей становилось дурно от одной мысли об этом. «Когда-нибудь, вне всякого сомнения, когда я меньше всего буду этого ожидать, я могу выйти замуж. Если же нет, то у меня нет ни малейшего сомнения в том, что я стану счастливой старой девой».

Несмотря на склонность к самокритике и благочестивое стремление к самосовершенствованию, общепринятое в дневниках Друзей того времени, в дневниках Бетси содержались нотки здравого смысла и настоящего самопознания. В начале июля она посетила похоронную церемонию в доме дядюшки Джозефа в Гроуве и делилась в своем дневнике: «Я была в маленькой комнате подле дядюшки Джозефа… Когда внесли тело, я разрыдалась так отчаянно, что, если бы дала себе волю, то зашлась бы в истерике».

Самыми рьяными борцами за то, чтобы отвлечь Бетси от угрожающей склонности «дать волю» религиозным чувствам, были отец и Китти. К некоторому смятению Бетси семья вознамерилась совершить в конце июля путешествие по Уэльсу и юго-западу Англии. Бетси опасалась, что во время поездки может плохо себя почувствовать, и была расстроена еще и по другому поводу: «Мне очень жаль, что придется оставить дневник дома, – писала она 21 июля 1798 года, – потому что я думаю, что, если бы я могла взять его с собой, это каким-то образом помогло бы мне поступать правильно». Но ее домашние очевидно решили отучить ее от привычки благочестивых самонаблюдений и сделать более «естественной» для своего возраста девушкой.

Ей удалось убедить отца сделать остановку в Лондоне с тем, чтобы она могла посетить прощальное собрание в честь Уильяма Сейвери на Грейсчерч-стрит. В качестве прощального подарка она купила ему бумажник, но поговорить с ним наедине ей не удалось, поскольку он был окружен другими Друзьями. «Этой ночью мой дорогой, дорогой Уильям Сейвери всего в пяти милях от меня, и эта мысль не дает мне уснуть» – написала Бетси той ночью в потайной записной книжке, перестать вести дневник она не смогла. Уильям Сейвери, со своей стороны, заметил всего-навсего, что «целый ряд благородных Друзей пришли … и попрощались со мной самым сердечным образом. На дорогого И.Г. это произвело большое впечатление».

На протяжении всего путешествия Бетси непрестанно боролась с сомнениями. Следует ли ей пойти в театр в Уэймуте? Должна ли она слушать прекрасный морской оркестр в Плимуте, даже принимая во внимание, что ей очень нравится военная музыка? Может ли она отказаться от посещения танцев в Аберистуите? Каким образом ей уклониться от появления в Бальном Зале в Бате? Необходимость делать выбор по-настоящему мучила ее. Время от времени ею овладевало страстное желание насладиться «светской жизнью». Но вслед за этим она убеждала себя: «Что же хорошего в том, что на тебя глазеют и считают милой и благовоспитанной?» Хуже всего было обнаружить, что если она будет следовать своим желаниям, то «должна будет пойти против всех, и самое плохое то, что мой отказ расстроит отца».

Бетси редко сворачивала с избранного пути. Если она обращала внимание на достопримечательности, замки, соборы, исторические памятники, – а Герни были исключительно добросовестными путешественниками, – то лишь для того, чтобы морализировать по этому поводу. Когда вся семья отправилась посмотреть военный парад в Плимуте, Бетси не пошла с ними, потому что «я отношусь к войне в высшей степени неодобрительно». В порту она заметила: «Мне было больно видеть бедных матросов и дурных женщин, каковых там было немало». Можно легко проигнорировать эти высказывания как высокопарные суждения истеричной юной девушки, но всю свою жизнь Бетси посвятила тому, чтобы внести вклад в изменение жизненной ситуации как матросов, так и «дурных» женщин. Контрастом служит ее выходка в маленькой сельской гостиницей Уэльса.  «С нами обедал джентльмен, на которого я не обращала внимания, пока не узнала, что он лорд. Гордыня закралась мне в душу. Я стала весьма легкомысленна и суетна… Лорд Бербрук завтракал с нами».

По нынешним меркам поведение Бетси выглядит необъяснимо занудным. И все же для нее это было необходимым способом защитить свои религиозные убеждения и собственную индивидуальность. Способность бросить вызов обычаям рационального и любящего увеселения времени, проявить подлинную заботу о нравственности требовало не только мужества, но и было признаком глубокой потребности выразить свою собственную индивидуальность. Отчуждение от сестер было достаточно плохо само по себе, но противостояние воле отца, которого она обожала, говорило о том, насколько сильна была эта потребность.

Во время путешествия сестер сильно раздражало нежелание Бетси разделить с ними обычные праздничные удовольствия. Ее же, в свою очередь, обижало их нежелание посещать собрания, но она старалась скрыть свои чувства. Как всегда, свои секреты Бетси поверяла только дневнику.  С ее субъективной точки зрения поездка оказалась далеко не бесполезной. Их компания нанесла визит в известное квакерское поселение в Коулбрукдейле, выросшее вокруг огромного металлургического завода Дарби. Они остановились у Ричарда Рейнолдса, почтенного патриарха и филантропа, дом которого был открыт для членов семьи, друзей и иждивенцев. Там жила кузина Бетси, Присцилла Ханна Герни – проповедник и «простая» женщина-квакер.  Она оставила мать, сестру и всевозможные развлечения в Бате ради жизни в религиозном уединении. Величавая и степенная, в черном чепце, она произвела на Бетси огромное впечатление, почувствовавшей себя в этой атмосфере безмятежно и спокойно в первый раз после того, как покинула дом.

«Я впадаю в приятное и располагающее состояние, в смиренность своего рода, бывая вместе с «простыми» Друзьями, такими как здесь», – прокомментировала Бетси. Вместе с Присциллой они осмотрели поселение, заглянули в Дома собраний и образцовые коттеджи для рабочих, плавильные и кузнечные цеха чугунолитейного завода. В комнате кузины Присциллы она прочитала рассказ о жизни молодой женщины по фамилии Рэсбоун. «Смогу ли я когда-либо ощутить, что заслуживаю неувядаемую славу?» – спрашивала себя Бетси. Она благоденствовала среди этих разумных, благочестивых женщин, способных хозяйствовать, одновременно сосредотачиваясь на религиозных вопросах. В воскресенье она посетила два собрания, а после пила чай с Деборой Дарби, выдающейся и любимой проповедницей. Бетси была вне себя от радости, что ее собственное имя известно квакерам в Коулбрукдейле благодаря упоминанию Уильяма Сейвери. Тем самым они все как бы соединялись воедино. Она была настолько взволнована, что отец позже предостерег ее, чтобы она вела себя более сдержанно.

На следующий день Дебора Дарби вышла к завтраку, а после, как было принято на подобных встречах близких людей, она, обращаясь к Бетси, прочитала проповедь «в манере глубокой, ясной и впечатляющей», и сказала, что «мирская жизнь тебе надоела», и что в будущем жизнь девушки должна быть посвящена Господу. «Неужто возможно получить большую радость?» – страстно вопрошала Бетси. «Я право же по-настоящему расплакалась, и я думаю, что никогда еще я не чувствовала такого внутреннего воодушевления».

Джон Герни был любящим отцом, и видя, как Бетси расцветает в атмосфере благочестивой душевности, он позволил ей остаться еще на три дня. Прежде чем уехать, он предупредил, чтобы она постаралась сдерживать свои страсти. На следующий день после чая Бетси, Ричард Рейнолдс и кузина Присцилла навестили дом Дарби, и тем же вечером Дебора снова проповедовала. Она предсказала как громом пораженной девушке, что ей предстоит стать «светом для слепцов; гласом для немых и ногами для хромых». Пребывание среди этих женщин-Друзей, уверенных в себе и исполненных чувства собственного достоинства, где религия стала естественной частью повседневной жизни, усилило страстное желание Бетси стать «простой» женщиной-квакером, отбросить прочь показную мишуру нарядов и танцев. И снова она испытала мистическое чувство Господа. «Вдруг ощутила я, что разум мой облачился в одеяние, сотканное из света, и затихла я пред Господом. И плакала я, исполненная божественным чувством смирения и раскаяния».

Но как только она возвратилась в Эрлем, состояние религиозного экстаза быстро улетучилось. Осенью, когда они пили чай при свечах, она впала в состояние «в высшей степени кокетливое». И ее дневник заполнился многочисленными горестными напоминаниями о развлечениях. «Они все танцуют и хотят, чтобы я танцевала с ними».

К октябрю Бетси сдалась и прекратила сопротивление. Она наслаждалась «веселыми танцами с моими старыми любимцами, генералом, молодыми Х. и Джей. Б. … После обеда мне стало жаль отказываться от такого удовольствия ради фальшивых моральных принципов… Сегодня я залилась румянцем при виде красного мундира – добрая старая Бетси снова выходит на сцену». Ее способность драматизировать себя, видеть свою жизнь как театральный спектакль, сохранилась в ней на всю жизнь. Однажды это было веселое зрелище. Посвятив целую неделю танцам, Бетси, ее шесть сестер и их кузены, молодые Ханбери и Баркли, затеяли скачки на осликах, причем сидеть надо было задом наперед. За всей компанией следовали три человека, чтобы среди взрывов смеха подбирать упавших. «С громкими выкриками мы проскакали через весь парк, – писала в своем дневнике Луиза, – друзья и соседи со всей округи собрались, чтобы приветствовать нас по окончании скачек».

Чтобы противостоять соблазнам, Бетси составила для себя следующее расписание: «Подъем в 8.15, покойное время, завтрак, небольшая прогулка, 9.30 французский язык, 12 получасовая прогулка, посетить бедную безумную женщину, до обеда учить химию, потом рукоделие или чтение до чая». Ее усилия сконцентрироваться и наложить на себя дисциплинарные ограничения среди всех этих беззаботных молодых людей, обожающих развлечения, были почти что героическими. Собственно говоря, она была прекрасно осведомлена о собственной склонности к грезам наяву: «Когда я занимаюсь французским, я думаю о бедняках; когда я иду на собрание, я уверена, что мысли мои унесет в сторону глупого сумасбродства. Редко чувства мои заняты настоящей религией». Она по-прежнему читала своим «ученикам» Евангелие или какую-нибудь другую подходящую книгу, и ее маленькая школа разрасталась. Благодаря добросовестным усилиям, Бетси начала осознавать, какие нищета и страдания окружают ее.

В восемнадцать лет ее все меньше и меньше беспокоило то, что волнует обычных молодых леди ее класса. В круг интересов Бетси входили ее школа, ее бедняки, ее безумная подопечная. Она также заботилась о Молли Норман, которую встретила как-то раз в парке. Девушка, примерно ее лет, несла мешок муки. Бетси заговорила с ней и спросила, сколько может стоить одежда для нее. В ответ прозвучала цифра примерно десять шиллингов. Бетси упросила отца позволить ей содержать Молли из своих карманных денег – 40 фунтов в год. Добродушный отец, как всегда, дал согласие, и Молли стала протеже Бетси, ее ученицей и служанкой.

Ее религиозное рвение стало принимать опасные формы экзальтации.  «Я пыталась преодолеть страх, – записала она в дневнике 4 января 1799 года. – Мой метод заключался в том, чтобы ночью оставаться в темноте, заходить в нежилые комнаты… Если учесть, что я верила в призраков, то я должна верить и в загробную жизнь, а это должно укрепить мою веру в дух Божий… И учитывая, что больше всего я боюсь воров, … вера способна была бы излечить и этот страх тоже». Истязая себя, стремясь победить свои недостатки и достичь более продвинутого духовного уровня, Бетси могла тем самым возвыситься над невзгодами семейной жизни. Казалось, что необходимо чуть ли не мученичество для того, чтобы подтвердить ее веру в собственную значимость.

Отец и сестры по-прежнему не одобряли ее поступков. Отец полагал, что она попусту тратит деньги на книги для своей «школы» и, кроме того, иногда из-за школы опаздывает на воскресные обеды. Сестры смеялись над Бетси в роли учительницы, хотя, как она замечала печально в своем дневнике, она «искренне хотела бы писать по-английски лучше». Она внимательней относилась к своим урокам, старясь усовершенствовать навыки в рукоделии. Ее школу начали посещать девочки, и она показывала им, как кроить платье, хотя сама никогда еще не делала этого самостоятельно.

Но превыше всего для Бетси было участие в Обществе Друзей. Собрания и дела Общества интересовали ее все больше и больше, она ощущала соблазн заговорить, но испытывала ужас при одной мысли об этом. Говорить на собрании представлялось ей чем-то вроде восхождения на громадную гору.  12 марта 1799 она почти решилась заговорить на Годовом собрании, но «задрожала с головы до пят».

«Даже правильные поступки способны иногда посеять раздоры в семье», – писала она в дневнике, а решение уйти в религию тревожило ее совесть. По всей видимости, отцу «не нравятся все мои поступки в настоящее время». Китти упрашивала ее не говорить с младшими девочками о религии, и она оскорбила брата Джона, отказавшись танцевать с ним, когда он любезнейшим образом пригласил ее. Дни, проведенные в Коулбрукдейле с женщинами-проповедницами, Бетси считала их «одними из счастливейших, если не самыми счастливыми днями в моей жизни».

В том окружении Бетси была способна исследовать свои религиозные глубины. В Эрлеме она чувствовала себя обязанной прибегать к компромиссу. Она писала в дневнике: «в общем и целом я Друг, но далеко не таковая внешне». Она пыталась заставить себя «тыкать» в обществе, но время от времени возвращалась к прежним привычкам. Ей часто приходилось бывать в домах, где квакеров подвергали осмеянию. После танцев 12 декабря 1799 года она писала: «Если бы я могла взять за правило никогда не давать воли тщеславию, волнению, кокетству, думаю, я не возражала бы против танцев, но танцы всегда ведут меня к одному из этих грехов… Но поскольку мой отказ огорчил бы многих, танцы будут одним из тех занятий, с которыми я расстанусь самым осторожным образом».

В ту пору она одевалась не «слишком нарядно», но, вполне возможно, по-прежнему надевала алый костюм для верховой езды – в 1798 году отец заплатил по 15 фунтов за амазонки для трех старших дочерей (1). Существует описание ее внешности весной 1799 года – Бетси была одета в простое платье синевато-серого цвета. По моде того времени волосы убраны под тюрбан с черной вуалью, и с одной стороны из-под шляпки выпущена длинная белокурая прядь. (2)

В марте того же года Бетси отправилась в Лондон вместе с любимой сестрой Рейчел. Обе девушки пребывали в расстроенных чувствах: Рейчел была несчастлива, потому что ее насильно разлучили с кавалером Генри Энфилдом, а Бетси была раздосадована из-за невозможности открыто следовать своим религиозным идеалам. Возможно, целью визита и было отвлечь обеих сестер. Что касается Бетси, план полностью провалился. Вместо того чтобы поддаться мирским удовольствиям Лондона, Бетси впервые появилась в квакерском чепце, который так и остался в истории, обрамляя ее лицо. С огромным трепетом она надела чепец на званый вечер, который давали ее кузены, сначала примерив его, потом сняв. «Я ощущала острую необходимость посоветоваться с моей дорогой Рейчел… Наконец, после долгих сомнений, мне показалось совершенно естественным и несложным появиться как квакер, и я надела свой чепец».

Вернувшись в Эрлем, она старалась быть начеку и не допускать повторения былых, пусть даже и мельчайших ошибок. «Я встала с постели как раз к завтраку… спустилась вовремя до того, как истекли восемь минут после гонга, и поэтому получила к завтраку масло. Иногда я замечаю, в какой спешке одеваюсь, чтобы заполучить масло, но, если эта возможность уже утеряна, какой неторопливой становлюсь, хотя мне уже пора читать Евангелие». (Очевидно, если Бетси опаздывала, ее лишали масла). В теплое время года жизнь всегда казалась милее, и дневник Бетси предлагает целый ряд очаровательных виньеток: уютно устроиться у огня в детской вместе с Китти и читать Путешествие Пилигрима; ранним вечером гулять по парку Эрлема, где начинают зеленеть живые изгороди и расцветают первоцветы и фиалки; примерять новую шляпку и новое платье.

25 июля 1799 года она занята «делами большой важности. Приехал Джозеф Фрай, и я думаю, что он сильно в меня влюблен. Он еще не сделал предложения, возможно и не сделает, но должна признать, что все это меня очень серьезно волнует». Она встретила «молодого Фрая» прошлым летом, когда он приехал навестить ее брата Джона. Но теперь, когда он открыто проявил интерес к Бетси и восхищение ею, он заинтересовал ее больше. На следующий день Джозеф сделал предложение. «Я не выказала поощрения всей этой истории и сделала все так, чтобы окончательный ответ дать не раньше, чем на шестой день. В такой ситуации трудно вести себя по-настоящему здраво, поскольку неизбежно вмешивается женское тщеславие». Но день спустя Бетси отказала ему, понимая, о чем и записала в дневнике, что другого такого шанса у нее не будет.

Частично проблема была обусловлена тем, что в семье решили – Фрай недостаточно хорош для Бетси. Среди блестящих, утонченных молодых Герни простой Джо Фрай выглядел смешным. Он мог быть богачом, но он не был светским человеком. Он был неуклюж; он не умел хорошо сидеть на лошади; он был плохим стрелком и, что было хуже всего, он шепелявил и громко смеялся. Хотя поместье его отца в Плашете в Эссексе было таким же обширным, как Эрлем, и семейный бизнес по импорту чая процветал, семейство Фраев вращалось в обществе скорее с купцами-квакерами, а не в высшем обществе. Сестры пришли к согласию относительно того, что он не был подходящим кандидатом на руку Бетси. И все же Бетси не выбросила его из головы окончательно. Время от времени она писала о нем в своем дневнике и почти взгрустнула, когда, после его визита, уехала на север вместе с отцом и младшей сестрой Присциллой.

Во время этой поездки Бетси нашла для себя много интересного. Семейство посетило квакерскую школу в Экворте, где девятнадцатилетнюю девушку пригласили в комитет, который ведал делами школы, ведением хозяйства и школьными экзаменами. Она открыто признавалась, что «грамматику знает очень слабо». В то время Бетси могла написать «пашел» вместо «пошел» и «ниправильно» вместо «неправильно», поэтому так сложно представить себе, каким образом ей удавалось уверенно и безошибочно проверять орфографию у девочек. И, тем не менее, ей удалось представить комитету весьма убедительный отчет, с чем ее и поздравили.

Они добрались до Йорка, где посетили больницу для душевнобольных и Йоркский кафедральный собор. «Как много люди готовы тратить на ничтожное здание, – прокомментировала она. – А готовы ли они потратить столько же времени и усилий на собственные души»? В Шипуоше, Йоркшир,  Джон Герни вместе с дочерьми совершили верховую прогулку по поместью, и Бетси пыталась восхищаться живописными видами, сидя на непослушной лошади. Замок Алник, резиденция герцога Нортумберленда, был, согласно ее замечанию, «на редкость великолепен, но при виде таких мест у меня никогда не возникает желания вести светскую жизнь… ведь, в конце концов, разве все эти собственники счастливее других, если счастливы вообще? Единственным истинным и непреходящим источником счастья является чистая совесть». На этот раз Бетси не совсем честна со своим дневником. Она наслаждалась великосветским обществом и роскошной жизнью, и достаточно ясно сознавала противоречие между своими принципами и практикой.

Осенью 2 октября, после возвращения в Эрлем, она записала, что купила прекрасный тонкий муслин на фартуки. «Вряд ли стоит возвращать ткань, и все же представляется непоследовательным одеваться скромно из принципа и экономии, а затем покупать вещи такие изысканные и дорогие». Такого рода противоречивость осталась с ней на всю жизнь. Одежда ее была скромной, простой, неярких расцветок, но сшита она была из самых лучших тканей. Квакерская шаль коричневого шелка, которую она набрасывала на плечи, будучи уже знаменитым тюремным реформатором, была подбита горностаем.

Дома она по-прежнему испытывала угрызения совести, когда остальные упрашивали ее потанцевать, и иногда она соглашалась, но только для того, чтобы потом раскаяться в содеянном. Ее мучили истерические припадки, раз в две недели она страдала от зубных или желудочных болей. «Слаба и нервничаю, – записала она в своем дневнике 26 сентября. – Наверное, из-за лауданума». Конечно же, в то время лауданум, настойку опия на спирту, которое в наши дни считается опасным наркотиком, вызывающим привыкание, тогда прописывали так же свободно, как сейчас мы принимаем аспирин, и для девушки, столь легковозбудимой как Бетси, это лекарство было постоянным спутником. Частично ее беспокойство было обусловлено состоянием фрустрации. Она не могла наслаждаться, изображая из себя юную леди, как это делали другие, занимаясь уроками, пением, изучением французского, чтением и вышивкой. «Хочу, чтобы у меня была еще какая-то цель, кроме бедняков и французского», – писала она.

Она усердно штудировала «Историю Англии» Хьюма и «Английскую грамматику» Линдлея Мюррея. Она также активно участвовала в делах квакеров и начала посещать месячные собрания, где рассматривались деловые вопросы. 10 декабря она говорила на Нориджском месячном собрании – «с неподдельным ужасом… в манере столь несвязной и дрожащей, что меня едва-едва можно было понять».

Два дня спустя ее отец получил письмо от Джозефа Фрая, в котором тот сообщал о намерении посетить Эрлем. Эта новость заставила Бетси прояснить свои взгляды на брак:

С тех самых пор, когда я некоторым образом попала под влияние религии, я считала, что замужество сейчас для меня не лучший выбор, поскольку может увести мои интересы и устремления от того Источника, на котором они должны быть сосредоточены… Кроме того, если мне придется действительно исполнять какие-то обязанности в церкви… они будут помехой моим обязанностями жены и матери? И не будет ли более благоразумным подождать и посмотреть, какой точно путь я выберу в этой жизни, прежде чем приму на себя обязательства, способные повлиять на мои будущие занятия… Но сейчас, на данный момент из самого сердца молюсь о том, что если когда-нибудь я стану матерью, то пребуду я со своими детьми, и чтобы долг мой всегда вел меня к ним и моему мужу; и если долг мой когда-нибудь призовет меня прочь от семьи, то это приведет меня к безбрачию. Я должна целиком довериться вышней мудрости.

Однако, Бетси все-таки приложила руку к свершениям в своей судьбе. Отец был близок к тому, чтобы написать Джозефу Фраю и попросить его не приезжать. Но к его удивлению, Бетси горячо просила «дать еще один справедливый шанс» потенциальному жениху. Пять дней спустя Джозеф Фрай, робкий и упрямый, вновь появился в доме. Бетси пришла в возбуждение, он нравился ей больше, чем раньше. Еще больше ей нравилось быть в центре внимания. Но она колебалась. «Многие мне нравятся, и многих я люблю гораздо больше, чем его». К тому же, у нее были весьма противоречивые взгляды на то, что значит быть женой.

«Брак, – писала Бетси в своем дневнике, – есть состояние, заслуживающее большой симпатии… Но, когда я пытаюсь донести его до собственного сознания, тут я впадаю в состояние шока». И снова она с чувством облегчения отказала Джозефу. Позже, когда они вместе отправились с визитом к дяде Ричарду Герни, ее повергло в смущение, что она появилась с таким нескладным кавалером. «Боюсь, я была близка к тому, чтобы повести себя с Джо Фраем недобро, лишь бы избежать насмешек», – признавалась Бетси.

И снова, после того, как он уехал, она думала о Джо Фрае и писала о нем в своем дневнике. Повлияло на нее и изменение в настроении семьи. К тому времени все они убедились в том, что квакерство Бетси не было преходящим капризом. Джон Герни даже начал гордиться «школой» своей дочери, занятия которой проходили в заброшенной прачечной в Эрлеме, и как-то раз в воскресенье привел двух своих друзей, чтобы они послушали, как его дочь читает Евангелие. Выйти замуж за надежного «простого» квакера с высоким положением казалось ее отцу и даже ее сестрам лучшим решением для Бетси.

Тем временем Джо Фрай, страстно влюбленный в Бетси, надеялся снова появиться в Эрлеме. Но 16 марта 1800 отец написал Фраю письмо, не поощряющее молодого человека, и на сей раз он не справлялся о мнении Бетси.

Ничем не могу помочь, кроме как посоветовать тебе, по крайней мере – пока, отложить все мысли о визите в Эрлем. Я придерживаюсь мнения, что не должен потакать твоим желаниям, иначе это возымеет обратный эффект, потому что привлечет Бетси, но если она не отвечает на твое расположение, то я должен оградить ее от случайных связей.

Ей придется учитывать, что репутация молодой женщины страдает, если она позволяет молодому человеку считаться ее женихом, но в дальнейшем не имеет ни склонности, ни намерения давать ему согласия.

Письмо написано так, словно предназначалось как наставление не только для Джозефа, но и для Бетси. Весной 1800 года она отправилась в Лондон, в «сером и скромном» платье и квакерском чепце. И, конечно же, когда она была в городе, Джозеф навестил ее. В записи от 5 апреля можно прочесть:

Дж. Фрай был с визитом утром и остался к обеду. Мои чувства к нему очень изменчивы, но теперь я всегда что-то чувствую – то плохое, то хорошее. Сегодня мне приятно вспоминать о нем, но на другой день это ужасно противно.

В апреле Джо Фрай упоминается почти в каждой дневниковой записи. Единственный раз в жизни прекратились религиозные излияния в виде псалмов, молитв, отрывков из Библии. Она сомневалась и колебалась: «Он нравится мне как друг, но не нравится как возлюбленный, – писала она, но позже добавила, – грезила о нем приятным образом… Не удивлюсь, если вскорости буду принадлежать ему». 25 апреля, свой день рождения Джозеф провел с Бетси. Во время прогулки она сказала ему, что «почти уверена, что хочет отдаться в его власть и приложит все усилия, чтобы считать себя помолвленной с ним. В благообразной манере он сказал, что если я испытываю неловкость при мысли о помолвке, то даже за час до назначенного времени свадьбы я могу взять свое слово назад. Он поцеловал меня, что взволновало меня так сильно, что я поднялась наверх и там плакала».

По пути домой в Эрлем она встретила отца и старших сестер Китти и Рэйчел, направлявшихся с визитом к Фраям в Плашет, где, несомненно, собирались обсудить условия брачного договора. Гостеприимство и доброжелательность семьи, а также красота их дома привели гостей в приятнейшее расположение духа. Джозеф несколько раз присоединялся к компании и преподнес Бетси букет весенних цветов. При расставании она ощутила былые недобрые предчувствия, но к тому времени, когда экипаж привез их в Клэр в Суффолке, она написала: «Сегодня утром я люблю Дж. Ф.».

Ее дневник заполнен грезами юной влюбленной девушки. «Большую часть утра я провела в ожидании письма от Джозефа. Сама была удивлена силе чувства, испытанного мною при мысли о письме от Джо Фрая».

Когда в мае Джозеф приехал в Эрлем, Бетси снова почувствовала нерешительность, несмотря на то, что она ждала его приезда. По семейной легенде Джо Фрай решил уладить дело красивым жестом. Он купил для Бетси прелестные золотые часики с цепочкой и положил их на белую садовую скамейку в парке Эрлема. Он предупредил Бетси –  если она возьмет часы, это будет знаком согласия стать его женой; если же она оставит часы лежать там, им придется расстаться навсегда. Шестеро сестер, сдерживая хихиканье, спрятались в саду в кустах лавра – подсматривать.

Сама Бетси описывает эту сцену в более умеренных красках:

26 мая перед завтраком я спустилась к столу – чувства переполняли меня. Мне едва удалось сдержаться, чтобы не разрыдаться на глазах у всех… Накануне вечером он преподнес мне часы с условием: если я верну их до девяти часов на следующее утро, он никогда больше не будет пытаться возобновить наш роман. Если после этого часа они останутся у меня, он никогда не возьмет их обратно. И тут я поняла, что все мои склонности, доводы и представления настолько ненадежны, что единственно верный план – это оставить их все и полностью положиться на волю Божью… Я не чувствовала себя вправе вернуть часы. Я рыдала от души. Джозеф относится ко мне с таким пониманием.

Наконец помолвка стала неизбежной. Но ее чувства все еще были весьма далеки от того, чтобы наполнить душу целиком. «Я думаю, – пишет она за три месяца до бракосочетания, – что сегодня я ощутила наименьшую неприязнь к нему на моей памяти, и его общество определенно доставило мне большое удовольствие». После недели ухаживания Бетси нетерпеливо ожидала, когда сможет вернуться к своей работе, к своим беднякам и своей школе. «Я провела день с Джозефом в праздности, и это было вовсе не так приятно. Мне кажется, что на сей раз он уже пробыл здесь достаточно».

До июня она была занята приведением своих дел в порядок, складывая одежду для бедняков и раскраивая постельное белье для себя. Она ощущала недостаток уверенности в собственных хозяйственных навыках, отчего делала все медленно. И еще это было приятным развлечением. «Я достаточно серьезно задумалась над тем, как вести хозяйство, готовить одежду, и т.д., подобные мелочи мне очень по душе. Я буду мучиться, если не возьмусь за них, но мне приятно и интересно заниматься ими».

Бетси занялась подготовкой приданого. К ее досаде, Китти, возможно ревновавшая к замужеству младшей сестры, сделала язвительное замечание по поводу ее «прелестных» свадебных нарядов «великолепной работы». Они, по ее мнению, противоречили принципам Бетси. «Я не испытывала неприязни, – писала она, – поскольку за последнее время у меня не было шелковых платьев».  Отец щедро снабдил дочь «полным набором одежды из самых лучших натуральных тканей «на значительную сумму в 250 фунтов (3). Когда в июле приехал Джозеф, стало очевидно, что в этом браке именно она будет доминирующим партнером. «Джозеф был не столь покладист со мной, как ему следовало бы быть». (Они не могли прийти к согласию относительно места, где собирались пить чай). Китти заметила ее отношение и упрекнула Бетси за то, что она слишком уж «властно» обращается со своим женихом.

И, тем не менее, Бетси, насколько позволял ее характер, была влюблена в Джозефа. «Я практически хожу за ним по пятам», – писала она. Более того, она была страстной молодой женщиной и очень к нему привязана. Она задавалась вопросом «как далеко могут зайти знаки личного внимания до женитьбы, поскольку я полагаю, необходимо установить пределы и придерживаться их». Время от времени она по-прежнему ощущала холодность, и во сне торжествовала: «Забавно, насколько сильнее я люблю Джозефа во сне, нежели, когда бодрствую, потому что во сне по ночам я отношусь к нему очень нежно».

К этому времени Бетси начала обретать уверенность в публичных выступлениях. На женском месячном собрании ей нужно было читать ответы на вопросы о религиозной дисциплине, и позже она признавалась, что читала лучше всех. Даже на этой стадии, за месяц до бракосочетания, Бетси ощущала потребность планировать будущую работу со своими школьниками и мечтала о том, чтобы свадебные приготовления подошли к концу, «ибо они расслабляют разум». Тем временем прибыло семейство Фраев, и ей пришлось добросовестно развлекать их и обсуждать со своей будущей свекровью проблемы ведения домашнего хозяйства.

Планы Джозефа были куда как более романтичными: «Думаю, нам надо ухитриться провести несколько дней после свадьбы одним, – писал он ей 25 июля. – Не знаю, как нам это удастся, поскольку мы ожидаем приезда Китти сразу после того, как устроимся… Пожалуйста, дорогая моя возлюбленная, придумай какой-нибудь симпатичный план бегства».

Так уж повелось с самого начала, что Бетси доставалась вся организационная работа. Ей понравилась идея Джозефа, и она упомянула о ней в разговоре с отцом. Отец предложил молодой чете остановиться в охотничьем домике дяди Ричарда, расположенном недалеко от большого пруда в Хэмпстеде, Норфолк, «в трех милях от моря, вокруг прелестный деревенский пейзаж… бесплатно».

Свадьбу назначили на воскресенье 19 августа. Неделей раньше Бетси «очень хорошо говорила на обоих собраниях». По ее словам, Джозеф был от нее в восторге. На следующий день восемьдесят шесть «бедных проказников» из ее школы пришли попрощаться. «Многие из них проливали слезы… Когда они ушли, я тоже прослезилась».

19 августа 1800 года Дом собраний на Гоутс-лейн был заполнен приглашенными на свадьбу. Внешне Бетси была спокойна. Джозеф произнес свое обещание [у квакеров нет клятв – прим. ред.], а затем Бетси произнесла свои:

Перед Богом и людьми, собравшимися здесь, я беру этого человека, моего Друга Джозефа Фрая, в мужья и обещаю с Божьей помощью быть ему любящей и верной женой, пока по воле Бога смерть не разлучит нас.

Позже она писала: «Я чувствовала каждое слово, и не просто чувствовала, а самой манерой говорить выражала чувства свои… Джозеф тоже хорошо сказал». Несмотря на холодные руки и колотящееся сердце, Бетси оставалась спокойной и степенной, хотя и готовой расплакаться. А вот Джона Герни при виде того, что он теряет первую из своих девочек, захлестнули эмоции.

Даже в день собственной свадьбы Бетси не ослабила напряженный анализ собственных чувств. «На протяжении всего дня я не очень-то чувствовала себя невестой», – писала она. Через четыре дня после бракосочетания она явно находила общество Джозефа и днем и ночью несколько удушающим. «Похоже, я вообще не остаюсь одна… даже в мыслях своих».

Все же интуитивно она понимала, что замужество было важно для нее. Она была страстной молодой женщиной, и Джозеф знал, как возбудить ее нежными, пылкими любовными ласками. С Джозефом она чувствовала себя в такой безопасности, как никогда и ни с кем прежде. Неважно, каким испытаниям она его подвергала, она знала, что он не перестанет любить ее. Всю свою молодость, всю жизнь она чувствовала, что близкие человеческие отношения несут в себе угрозу. Ее хрупкое чувство собственной идентичности и ценности, вкупе с колоссальной энергией, таившейся в ней, заставляли ее искренне бояться раскрыть свою душу, отсюда глубоко личные дневники. Со своим мужем Бетси, уверенная в наличии пространства для развития, чувствовала себя в безопасности.

Благодаря браку с Джозефом Бетси также получила возможность жить как «простая» женщина-квакер, без того постоянного напряжения, которое ощущала в Эрлеме. Поскольку Джозеф обожал ее и не обладал сильным характером, Бетси стала хозяйкой собственной жизни и обрела свободу следовать по пути, предначертанному судьбой.

«Элизабет Фрай», Самуэль Друммонд, ок. 1815 г. Акварель на слоновой кости. Национальная портретная галерея, Лондон

Элизабет Фрай в начале своего общественного служения. Ей было 35 лет. Она родила девять детей. Родит еще трех и потеряет одного. Семейные обязанности были трудными для нее. Все дети, кроме одного, покинули Религиозное общество Друзей, которое так много значило для нее. В свою очередь ее муж был исключен из Общества, когда его бизнес потерпел крах. Всю жизнь она ощущала болезненный конфликт между чувством собственной неполноценности и любовью к власти и действию, между чувством стыда и жаждой признания/

ГЛАВА 3

«Жена и мать, измученная заботами»

С самого начала замужество стало для Бетси большим испытанием. Она рыдала, покидая Норидж и Эрлем, где раньше была несчастна, но теперь они казались ей неописуемо дорогими и милыми. На всем протяжении своей замужней жизни она тосковала по людям из Норфолка и при каждой возможности нанимала слуг из своего родного графства.

Очевидно, погружение в новую жизнь создало стрессовую ситуацию для такой закомплексованной и погруженной в себя девушки. И то, что вначале молодоженам пришлось жить вместе с родителями Джозефа в большом загородном доме в Плашете (на месте которого теперь раскинулся городской район Ист-Хэм), лишь усугубляло чувство дискомфорта. Как люди хорошо воспитанные, старшие Фраи обращались с Бетси гостеприимно и с большим участием. «Матушка Фрай» усиленно потчевала молодую чету и надоедала суетливой заботой об их здоровье и удобстве. У Бетси для времяпрепровождения были очаровательный цветник и целый парк с прудами, в которых плавали рыбы, но спустя три недели после свадьбы она не находила себе места, тоскуя по «полезному занятию». К этому времени Бетси уже утомили пересуды со свекровью и золовками о болезнях, лекарствах и нарядах, она скучала по интересным дискуссиям о философии и международных событиях, которые велись за обеденным столом в Эрлеме. И хотя Бетси старалась сдерживать свои чувства, она находила своих новых родственников неотесанными и ограниченными.

Они же, в свою очередь, не одобряли величественную манеру Бетси держать себя и считали, что юная леди с ее умными речами и низким мелодичным голосом была, в общем и целом, слишком утонченной. Те самые качества, которыми восхищался Джозеф, его семья рассматривала как подозрительные. Вне всякого сомнения, он выражал мнение всей семьи, когда упрекал молодую новобрачную, что «ее манеры слишком придворные». Но недовольство Джозефа оставалось без ответа. Ее врожденная застенчивость и мягкое воспитание не позволяли ей открыто выражать свои чувства. Новые родственники были прямолинейны, иногда их слова глубоко ранили Бетси, даже когда они действовали из лучших побуждений. Однажды свекор сказал с громким, действовавшим на нервы смехом, что никогда бы не согласился на ее брак с Джозефом, если бы знал, что она останется такой же светской девицей, как ее сестры. Естественно, это огорчило ее. «Вы бы оказались очень неправы», – ответила она.

Что касается Бетси, месяц спустя после начала семейной жизни она обнаружила у Джозефа черты характера, серьезно обеспокоившие ее. 22 сентября 1800 года она писала в своем дневнике: «Сегодня утром я рано поднялась и поехала в город вместе с мужем… частично ради того, чтобы доставить ему удовольствие и, полагаю, частично ради своего удовольствия, и чтобы доставить его в город вовремя». К своему ужасу, она увидела, что Джозеф относился к бизнесу весьма небрежно. Как урожденная Герни и дочь банкира, Бетси привыкла соблюдать установленное расписание и ревностно исполнять повседневные обязанности. Это было как священный долг. Джозеф во многом напоминал ей отца – он был готов баловать ее, был человеком любящим и в основе своей простым – поэтому, возможно, Бетси ожидала от него, что и бизнесменом он окажется добросовестным. Но двумя месяцами позже она писала: «вскоре после пробуждения, я огорчила моего дорогого Джозефа, упрашивая его встать и заняться делами. Ему не понравилось мое вмешательство… и он говорил со мной довольно сурово… Я сказала, что считаю, что ему надо быть активнее».

Отношение супругов к деньгам тоже радикально отличались. Джозеф был щедрым транжирой. Бетси планировала каждую мелочь в своих расходах, что приводило к частым ссорам. Как-то раз Джозеф, художественный вкус которого был более развит, нежели у жены, вернулся домой очень довольный и принес карикатуру, за которую заплатил два шиллинга. Бетси отчитала его за то, что он «выбрасывает деньги на ветер», и впавший в уныние молодой новобрачный разорвал карикатуру и бросил ее в огонь. В другой раз, когда Джозеф посетил аукцион и купил рисунок, Бетси публично попрекнула его за пустую трату денег, но потом тайно раскаивалась в эмоциональной вспышке на страницах своего дневника.

И все же, несмотря на бережливость, она была уверена, что у нее должно быть все самое лучшее. Когда они отправились выбирать кровати для своего нового дома на Милдред-Корт в самом сердце Сити, она хотела простые, «и все же мне бы хотелось не очень скромные, а красивые». Она очень расстроилась, когда ей пришлось обходиться обычным сервизом, а не столовым серебром. Поскольку дом не был готов к заселению до конца месяца, Бетси решила сбежать на несколько дней в Норфолк. «Никогда еще мысль о том, что я увижу какое-то другое место, не доставляла мне столько радости».

Спрятавшись в музыкальной комнате Эрлема, Бетси полностью погрузилась в дневниковые записи, мучимая «глупой» болью в спине. Она подозревала, что беременна или «в положении», как она это называла. Будущее вызывало у нее скорее беспокойство, чем сентиментальные чувства. «Дети, а особенно младенцы, часто тяжелое испытание, а не только удовольствие». Детям были посвящены практически все следующие двадцать два года. Признаки беременности зачастую нарушали ее сосредоточенность во время собрания. «Я пошла на Собрание, но, к сожалению, … из-за легкой тошноты я не могла думать ни о чем другом», – писала она 3 декабря.

В начале ноября, после возвращения Бетси в Лондон, Фраи переехали в свой новый дом. Молодая пара собирались жить «над своим магазином» на Милдред-Корт. С одной стороны большого дома располагался склад чая, кофе и специй, принадлежащий Фраям, а на первом этаже находилась контора. В том же доме квартировали несколько клерков, работающих в конторе.

Бедняжка Бетси находила беспорядок везде, куда бы она не приехала. Она чувствовала себя неловко из-за того, что как бы вытеснила свою золовку Элизу, и воображала, что «слуги смотрели на нее так, как будто она выжила хозяйку, которую они любили». (Уильям и его жена Элиза собирались жить в доме в Плашете.) Она переделала спальню в гостиную, занималась покупками для нового дома и детально описывала «обязанности моих лакеев». Они должны были «вставать в шесть часов, убрать все, что оставалось после полуденного обеда, вычистить камин, разворошить огонь, и чтобы в комнате все было аккуратно убрано».

В роли хозяйки на Милдред-Корт Бетси испытывала неловкость, поскольку вся семья рассматривала дом как свой собственный – ведь он был частью семейного бизнеса. Воскресный обед после собрания всегда накрывали там, и все принимали это как должное, полагая, что и дальше так будет. «Мне кажется, что они не могли бы чувствовать себя свободнее, даже если бы дом принадлежал им», – писала Бетси. Уильям Фрай, работавший в конторе, присоединялся к ним за обедом даже в первый день переезда. Все это, конечно, можно понять, но Уильям сплетничал с Джейн Кинг, домоправительницей, и обсуждал с ней манеру Бетси вести дом.

Кроме этого дом был удобно расположен между Домом собраний на Грейсчерч-стрит и Девонширским Домом, где проводились годовые собрания Общества Друзей. Будучи авторитетными членами Общества, Фраи гостеприимно открыли свой дом, вследствие чего Милдред-Корт традиционно рассматривался как прибежище для любого именитого квакера, приехавшего в Лондон. Спустя неделю после переезда молодых, у них остановился Джордж Дилвин, Друг и священник евангелистской церкви из Америки. Дилвин был скромным и довольно прямолинейным Другом. Ему явно недоставало лоска и обаяния Уильяма Сейвери, и он заставил впечатлительную девушку почувствовать «стыд за все красивые вещи, что есть у меня». Часто Дилвин возглавлял уютные вечера у камина вместе с молодой парой. Другие Друзья заглядывали на огонек, и скоро все собравшиеся затевали долгое и скучное собрание, причем подобное случалось так часто, что Бетси опасалась, что такие собрания «начинают терять торжественность».

Но самым большим разочарованием для Бетси в ее новом статусе замужней дамы было то, что, хотя она и жила как «простой» Друг, в атмосфере строгого соблюдения религиозных ритуалов, она ощущала, что странным образом глуха к религии. «Мне не нужно общество людей религиозных. Мне не нравятся религиозные книги, даже Библия и Новый Завет представляются мне скорее испытанием». Похоже, причиной тому, что религия утратила свою притягательность, было то, что для семьи Фрай квакерство было скорее обычным и комфортным образом жизни, нежели глубоко духовным опытом, который был столь ценен для Бетси.

На собраниях она обнаруживала, что ум ее обременен «мирскими мыслями», и обычно покидала собрания, чувствуя себя разочарованной и впавшей в уныние. Жизнь ее представлялась заполненной неразберихой и смятением. Ее желание обрести покой в течение дня было настолько искренним, что она предложила мужу читать Библию после завтрака. Она чувствовала себя неловко, поскольку это означало, что она навязывает свою волю людям старше, чем она сама. В те дни обычай каждодневно читать Библию вслух всей семьей был крайне редок, особенно среди Друзей.

Утром 11 ноября, после завтрака она начала читать Сорок шестой Псалом: «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах…», но голос ее прервался, «такое волнение охватило меня, что едва я могла продолжать чтение, и отдала книгу Джозефу, чтобы он дочитал до конца». Четырьмя днями позже Джордж Дилвин сообщил молодой хозяйке, что, по его мнению, ее задумка читать Библию после завтрака – хорошее начало дня.

Такая поддержка была редкостью. Осознание религиозного вдохновения покинуло Бетси, и она ощущала, как жизнь ее растрачивалась по мелочам – «много шума из ничего». «Похоже на то, что жизнь моя, – писала она в конце года, – уходит лишь на то, чтобы поесть, выпить, поспать и нарядиться. Но если посмотреть внимательно, чем же занята большая часть ее окружения, помимо того, что так или иначе заботятся о телесных нуждах своих и чужих… кроме бизнеса, на что еще тратят люди свое время?» Даже в этот период жизни у Бетси уже есть сознание пугающей силы, не дающее ей покоя. Она знала, что сугубо практичный, корыстный образ жизни никогда не принесет ей удовлетворения. «Я убеждена в том, что в душе моей столько веры, что я не буду счастлива, если не буду стремиться исполнить волю Всевышнего… хотя моя вера в религию может завести меня на странные и даже смехотворные тропинки».

Семейное Рождество у Фраев было неудачным. В канун Рождества родители мужа приехали к ним и привезли в подарок индейку. Однако, у Бетси уже имелась прекрасная норфолкская индейка, которая по ее личному мнению была превосходна, «я их сравнила». Фраи не показали, что восприняли ее речь слишком резкой, и надо сказать, бестактной. Рождественский обед с большим семейным сбором в Плашете показался ей «довольно суматошным… Не думаю, что такие семейные званые вечера часто удаются».

В течение первого года семейной жизни Бетси прилагала все усилия, чтобы найти выход из своего «бесцельного и неловкого состояния». Снова и снова она отмечает в своем дневнике ощущение досады и времени, потраченного впустую на постоянные прогулки и приемы гостей. «Мне кажется, что со дня нашей свадьбы мы и четвертой части наших трапез не провели в одиночестве». Она убедилась, что ей трудно руководить слугами, даже в те дни, когда гостей было немного. В Эрлеме она привыкла к тому, что все домашнее хозяйство работало как часы и, хотя гостей принимали щедро и часто, все же визиты планировались заблаговременно. Должно быть, и слуги не очень-то старались угодить молодой хозяйке. Во всяком случае, она замечала, что лакей Уильям часто опаздывал, подавая еду, а она этого не выносила. И все же она не могла заставить себя сделать ему выговор.

Даже опытной домашней хозяйке было бы непросто взять на себя ведение дома на Милдред-Корт. Всякий раз, когда у Друзей случались большие собрания, считалось само собой разумеющимся, наведаться в гостеприимный дом. В мае Друзья со всей страны съехались на две недели на годовое собрание. Образно говоря, они заполонили весь дом. Каждый день готовился обед на шестьдесят, а то и больше человек. На столы выставлялись огромные куски жареного мяса, превосходные блюда с первой сезонной лососиной, увесистые изюмные пудинги и вазы со свежими фруктами. Друзья, бывало, толпой вваливались в дом, наедались досыта, затем первая смена неспешно отправлялась наверх, чтобы улечься на кроватях, диванах и в креслах. В это время года дом кишел людьми. Вдобавок к руководству домашним хозяйством, Бетси посещала два женских собрания в день.

Задолго до годового собрания Бетси уже наверняка знала, что она беременна. Несмотря на свою постоянную борьбу против «господства тела», она была ипохондриком, болезненно беспокоилась, если где-то заболит или кольнет, и эту свою слабость она прекрасно осознавала. «Последнее время я глупейшим образом беспокоюсь, – писала она 28 марта, – потому что мне кажется, я чувствую ребенка, а это заставляет меня с величайшей осторожностью относиться к собственному телу и самым глупейшим образом постоянно стремиться говорить об этом». За пять месяцев до срока она кроила пеленки и занималась приготовлениями.

Весной 1801 года Бетси вновь поехала домой в Норфолк и была удивлена тем, как сильно она скучала по Джозефу. «Мне так не хватало его по ночам, когда мне было худо, и ноги болели, думаю, это была судорога, и еще я кашляла, и никто не мог озаботиться обо мне так, как он». Несмотря на его раздражающие привычки, то, что он постоянно напевал что-то себе под нос, и его мирские пристрастия к шахматам и нерелигиозным книгам, она нашла в нем нежного мужа, всегда готового выказать ей ту самую симпатию, которой она так жаждала. Он приехал за ней, и она ожидала встречи, построив при этом столь нереальные планы, что им, конечно же, не суждено было сбыться.

Когда они приехали домой, Бетси поджидало очередное разочарование. Отец Джозефа и его брат Уильям составили договор об образовании товарищества, по которому они получали юридическое право появляться в конторе на Милдред-Корт, а ведь как-никак, это был дом молодой четы. Свекровь отозвала Бетси в комнату и сказала, что она уверена – невестка одобрит такое соглашение, зная, что ее сын никогда не пойдет против остальной семьи. Бетси резко возразила, заявив, что с ней эту тему никто не обсуждал, и что, по ее мнению, это не что иное, как молчаливый упрек со стороны Фраев, которые хотели обеспечить юридическое подтверждение ее гостеприимства и благорасположения. Действительно, когда они только поженились, высказывались некие критические замечания касательно недостатка гостеприимства со стороны Бетси и Джозефа по отношению к клиентам, но трудность заключалась в том, что их дом одновременно являлся и их коммерческим предприятием, а посему частная жизнь молодых постоянно подвергалась вторжениям.

В тот год Бетси уделяла совсем немного времени своим беднякам и даже квакерским собраниям. Джозеф, как и ее отец, был не очень заинтересован в том, чтобы она посещала собрания чаще одного раза в день, и скептически относился к тем обязанностям, которые она на себя взвалила. Однако, Бетси все же посетила Джозефа Ланкастера, молодого человека, который как раз начал приобретать известность благодаря своему обучающему методу. Ланкастер был квакером, содержащим школу для бедных детей всех конфессий. Разделяя мальчиков на группы по двенадцать человек плюс помощник учителя, он мог обучать гораздо больше детей, чем обычно. Бетси сочла этот визит чрезвычайно интересным и постаралась запомнить методику.

Весь июнь и июль она хлопотала над пеленками и шапочками для младенца. Вместе с двумя сестрами, Ханной и Рейчел, приехавшими, чтобы быть рядом во время родов, она сделала маленькую колыбельку. «Как я волнуюсь и хочу… чтобы все было готово к тому моменту, когда придется лечь в постель, каким это будет облегчением для меня – кому много дается, с того много спрашивается – иметь так много одежды, постельного белья и так далее, значит иметь много хлопот, все это необходимо содержать в порядке, так же и со слугами и тому подобным». В те дни, до появления анестезии и хлороформа, вполне естественно, что Бетси боялась родов, а страшные истории на эту тему, которые рассказывала ей свекровь, усиливали страхи. «Если я оправлюсь после родов, – писала она за три дня до появления младенца на свет, – то, наверное, больше всего на свете буду желать, чтобы все было хорошо».

22 августа, через год после свадьбы, почти день в день, родилась ее дочь Кэтрин. Роды были чрезвычайно болезненными, и после родов она была в изнеможении и испытывала чувство вины. «Я не переживала той радости, которую описывают некоторые женщины», – вспоминала Бетси пару недель спустя. «Мой муж принес мне моего крошечного ребеночка… Я едва ли понимала, что чувствую, но тело и душа мои были настолько слабы, что сил моих едва хватило на то, чтобы взглянуть на тех, кого люблю – на мужа, Рейчел и Ханну».

Матерью она была чрезмерно тревожной и беспокоилась по поводу малейшего недомогания. «Дала малютке немного слабительного ночью, потому что ее начало тошнить… из-за того, что кишечник уже давно не опорожнялся … И как же я была рада и счастлива, когда лекарство подействовало». Прививка от оспы, сыпь, коклюш, плач по ночам – все это занимало ее почти целый год настолько плотно, что дневники она вела редко и писала в основном о делах «мирских». Как всегда, ее чрезвычайно беспокоило отсутствие в ее жизни религии. «Когда я слышу, как упоминают какие-либо духовные ценности, мне кажется, что я утратила понимание их практически полностью, ну или почти полностью». Однако, она обретала редкостный душевный покой во время кормления ребенка: «ребенок чувствует то же, что и я». Любопытно отметить, что в это время снова появился старый сон о том, что ее уносит в море, но на сей раз с ней маленькая Кэтрин, и они обе спасаются из волн.

В роли молодой дамы, вежливо пикируясь со свекровью по вопросам ухода за ребенком, волнуясь из-за здоровья ребенка или из-за своего, разыгрывая королеву перед своими незамужними сестрам во время приездов в Эрлем, Бетси, казалось, утратила вдохновение. Она не подходила для семейной жизни, а Джозеф в то время выказывал слабую симпатию к ее религиозным стремлениям.

К октябрю 1801 года долгая война с Францией явно подошла к концу и толпы на улицах Лондона ревели от восторга, пуская фейерверки. Масляные лампы освещали улицы по всему городу. Миссис Фрай из Милдредс-Корт сидела в комнате со своим «драгоценнейшим ребеночком», спавшим рядом с ней. Джозеф и ее сестра отправились в западную часть города посмотреть иллюминацию. Но от гула и шума толпы на улицах у нее разболелась голова. Кроме того, заметила она, «что не уверена, что именно так следует выражать благодарность, поскольку, как мне кажется, это ведет к сильному пьянству и пороку».

Бетси была твердо убеждена, что ей самой алкоголь был необходим для здоровья. «Иной раз я подумываю над тем, чтобы бросить пить портер и вино… но это представляется почти невозможным, ведь я делаю это ради здоровья», – записывала она в апреле 1802 года. Она знала, что, если выпьет, то чувствует себя отяжелевшей, апатичной и бестолковой. Однако, по всей видимости, Бетси никак не связывала собственный «целебный» прием внутрь с дешевым джином или пивом, дарящим временное забытье беднякам, занятым тяжелым физическим трудом.

Она также предпочитала, чтобы «ее бедняков» можно было безошибочно отнести к низшим классам. Осенью 1801 года в ответ на письмо с просьбой о помощи она отправилась по реке в Воксхолл. «К моему удивлению, я обнаружила, что платье, дом и мебель у этой просительницы были почти как у дамы – я не понимаю просительниц такого рода…да и хотят они такую большую сумму…». Женщина просила 30 фунтов, чтобы рассчитаться с долгами, но миссис Фрай, по всей видимости, отказала. «У меня есть и другие причины, по которым я не хочу иметь с ней дела, они так далеко живут».

Недовольная собой Бетси, судя по всему, не одобряла, когда люди испытывали удовольствие. «Думаю, я высказывалась далеко не должным образом, когда мой муж не пожелал бросить рыбалку и вернуться домой… А после я чувствовала исключительную любовь к Джозефу».

Той же осенью миссис Фрай вместе с мужем отправились в поездку через центральные графства к Озерному краю, где практически все ей пришлось не по душе. 30 сентября она была в Оксфорде: «красивый город. Я по-прежнему пребываю в плохом настроении, а муж мой, по-видимому, из-за этого изрядно раздражен на меня». В Стратфорде она посетила могилу Шекспира и Уорикский замок, но была разочарована гостиницей, «неприятно темной и грязной». Поселившись в большой гостинице в Ковентри, Бетси осталась недовольна тем, что, как она выразилась, «гостиница создавала неуместные ощущения». Когда они приехали в Вестморленд, после прелестной, по ее собственному признанию, поездки Бетси написала, что «мой Джозеф был в таком приподнятом настроении из-за того, что оказался на Озерах, что просто испытывал мое терпение». Она не выносила Джозефа в шумливом настроении, оно действовало ей на нервы. В таком настроении он казался беспечным и ребячливым, что усугубляло ее собственное чувство безысходности. Бетси была огорчена, потому что они провели воскресенье, катаясь за городом вместо того, чтобы пойти на собрание. На следующий день они под дождем отправились верхом посмотреть на водопад. «Величественный и прекрасный вид, но я не особенно люблю эту местность в это время года, она выглядит такой бесплодной и безотрадной… Здесь слишком много воды… слишком много озер и слишком много гор, лишенных растительности, слишком мало уюта и слишком мало красивых деревьев», – это пока еще независимое мнение; чуть позже Романтики превратят Озера в место для паломничества. По мнению Бетси, долгие перегоны в карете были утомительны, а гостиницы унылыми и грязными. Ее снова беспокоила зубная боль, появление которой было воспринято почти как облегчение: «иногда боль успокаивает разум, и тогда появляется… и ведет нас к удовольствию духа». Боль также вела Бетси к приему лауданума, но в тот период жизни у Бетси не было никаких дурных предчувствий по поводу приема этого лекарства. Она даже давала его своей кошке, которая «плохо успокаивалась и принимала лауданум». (1)

В начале 1803 года ее младший брат Сэмюэль, которому было тогда шестнадцать лет, поселился в Милдредс-Корте, чтобы поступить в ученики к Джозефу Фраю в качестве бухгалтера. Бетси обрадовалась его приезду. Отец платил ей 30 фунтов в год за его содержание, но, конечно, его присутствие нарушало ее частную жизнь. И все-таки ей нравился Сэм, крепкий независимый парень, не книжный червь, но далеко не дурак, да и вообще, все в семье были необычайно близки. Позднее он сам стал знаменитым банкиром и филантропом и оказывал Бетси огромную помощь в ее многочисленных делах.

В свои двадцать с небольшим Бетси не была располагающей личностью, она была не в ладах сама с собой. Она была разочарована в своих религиозных стремлениях, и не в состоянии использовать свой мощный интеллект для социальной работы, в которой чувствовала себя превосходно. Кроме того, она снова забеременела и была в ужасе перед будущим. «Я считаю, что для женщины роды – это самое тяжелое испытание…через которое приходится проходить человеку, – писала она. – Страдание – наша участь в этом мире, и чем меньше мы протестуем против этого, тем лучше для нас».

Вторая дочь Рейчел родилась 25 марта 1803 года. Спустя две недели после родов Бетси писала о своей благодарности. «Когда родилась моя драгоценная малютка, безупречная и милая, сердце мое исполнилось радости и признательности». На сей раз роды были не такими трудными. «Слова не способны передать мои чувства, поскольку все обошлось для меня самым милосердным образом, душа моя была так покойна и столько поддержки было оказано мне». Вскоре после этого, однако, ее неожиданно сразил сильный приступ «недомогания», которое сегодня почти наверняка диагностировали бы как послеродовая депрессия, которая случается в одном случае из десяти беременностей, чуть позже, чем через месяц после родов, и требует медикаментозного лечения. Бетси описывала свои симптомы следующим образом: «реальная телесная слабость плюс навязчивые фантазии: никто меня не поймет, кроме тех, кто пережил то же самое, и как тяжело все это переносить, зная, что разум просто ищет неприятности... На мой взгляд, ничто не способно облегчать страдания лучше, чем успокаивающее влияние религии… Все это обычное расстройство, которое, я уверена, никакое умственное напряжение не сможет вылечить или преодолеть».

Бетси всегда демонстрировала удивительную проницательность, когда речь шла о ее «нервах». И когда ее дочери подросли, она им сказала, что беспокойство по поводу нервных хворей только усугубляет оные. Она отдохнула и к июню постепенно восстанавливала силы: «все еще не совсем здорова; нервы мои болезненно чувствительны, я быстро устаю и утомляюсь».

Летом все семейство – Бетси, Джозеф и две крошечные девочки приехали погостить в Эрлем. Бетси по-прежнему пребывала в подавленном настроении, ее раздражала непрекращающаяся игра на фортепиано, особенно когда за инструмент садился Джозеф. Отдых в Норфолке был прерван самым драматическим образом – страхом перед вторжением, охватившем страну в момент, когда пришел конец непрочному миру с Францией. По всей Англии в спешке возводились укрепления, вдоль побережья строились башни Мартелло, и добровольцы, включая Джона Герни, брата Элизабет, открыто не повиновавшегося квакерскому запрету на военную службу, пополнили ряды регулярной армии. В поместье Герни наготове стояли четыре кареты, запряженные четверкой. В случае если французы решат высадиться на берег, планировалось отправить всех девочек в Эли – болотистую местность, считавшуюся безопасной от десантных судов.

В июле Уильям Фрай написал своему брату письмо, в котором просил его незамедлительно вернуться «на свой пост». Все было готово для того, чтобы затопить болотистые берега реки Ли, мосты на Эссекской дороге были разрушены. Бетси упомянула только, что ее отдых был прерван.

Вернувшись в Лондон, Бетси узнала, что свекровь серьезно больна. Вместе с доктором она отправилась навестить ее. Но Фраи верили в «животный магнетизм», своего рода лечение внушением под гипнозом, чего Бетси совершенно не одобряла. Время от времени, особенно когда свекровь заболевала, Бетси старалась преодолеть свое презрение, но их разговоры вращались вокруг «общих тем». Она чувствовала своего рода любовь к каждому страдальцу, но «Мамаша Фрай» предпочитала, чтобы за ней ухаживала жена Уильяма, Элиза, и Бетси ревновала. Она получала столько «отговорок» из Плашета, что пришла к выводу: «похоже, они хотят, чтобы мы (я и дочери) держались от них подальше».

Осенью Джозеф ненадолго отправился в Норфолк поохотиться – к некоторому огорчению Бетси, отчаянно нуждавшейся в любви мужа и остро чувствовавшей малейшие признаки невнимательности. Во время отсутствия супруга Бетси бродила по узким, грязным улочкам «одного из неприятных районов города» в поисках бедной женщины, просившей у нее милостыню. Бетси не смогла найти ее, но дала денег двум другим сильно нуждающимся женщинам и вернулась домой в тот день с чувством удовлетворения, куда как более сильным, нежели ей довелось испытать за последнее время. Может показаться удивительным сам факт, что такая боязливая и хорошо одетая молодая женщина осмеливалась забрести в отвратительные переулки Лондона, но Бетси никогда не избегала бедняков. Добрая слава о ней вскоре широко распространилась, и вереница обездоленных женщин, у некоторых на руках были хилые младенцы, дергали железный колокольчик у входа в Милдредс-Корт и спрашивали миссис Фрай. Она старалась посещать их лачуги, наставляя в вере. Порой она оказывалась свидетелем душераздирающих историй. Иногда ей приходилось иметь дело с мошенницами, как было в тот раз, когда к ней явилась женщина, бравшая детей на воспитание за деньги, с двумя хныкающими младенцами на руках. Постепенно Бетси научилась различать их.

Даже в квакерском платье Бетси была очень элегантной и представительной молодой женщиной. Матушка Фрай обвиняла ее в том, что она укладывает волосы по моде. «Я не терплю упреков, – жаловалась Бетси своему дневнику, – частично из-за того, что просто не приучена к такому обиходу». В семействе Фраев все были настроены чрезвычайно критически. В тот вечер Бетси ужинала в доме своего деверя, и разговор перешел на Бетси и ее «холодность». «Я уверена, что они ждут от меня свободы и жизнерадостности, – заметила она, – но веселье не в моем характере, и я не терплю притворяться тем, чем я не являюсь». Практически невозможно представить, как она шутит и смеется с Фраями, и в ее дневниках нет ни малейшего проблеска юмора. И только очень редко, с кем-то из собственных маленьких детей или с кем-то из ее «бедняков» она, бывало, позволяла некоторую шутливость.

Месяц спустя, в марте 1804 года, свекровь умерла. Бетси навещала ее за день до смерти «и, хотя у меня были все причины полагать, что она умерла счастливой, я все же не испытывала тех чрезвычайно трогательных сентиментальных чувств, которые могла бы ожидать в такое тяжелое время… Меня удивило, насколько мало это событие повлияло на мое серьезное настроение. Боюсь, оно не оказало на меня такого воздействия, как можно было бы ожидать». Бетси могла признать, что обе они старались держать семьи вместе, не будучи по-настоящему близки; и все же, как всегда, она в каждом событии искала духовную пользу.

На похороны приехал отец Бетси и спустя некоторое время признался ей, что у него возникли проблемы в семейном бизнесе. К тому времени он стал партнером в банке, а кроме того у него был собственный прибыльный бизнес по производству шерстяных тканей. Отец рассказал Бетси, что, если иск против него будет удовлетворен, ему грозит потеря 60 000 фунтов. Скорее всего этого не произошло, поскольку не последовало никаких упоминаний о значительном уменьшении состояния Герни. Бетси польстило то, что отец оказал ей такое доверие. Она чувствовала, что это признак того, что она стала действительно независимой. «Не припомню, чтобы когда-либо ранее мой отец так активно советовался со мной… и я почувствовала разницу между тем, как думают мужчины и женщины – у мужчин более ясное представление обо всем, нежели у женщин, и все же я считаю, что в большинстве случаев, если не во всех, здравый смысл у женщин равен мужскому».

Шесть месяцев спустя, после рождения Джона, ее третьего ребенка, она снова страдала от депрессии и задавалась вопросом, будет ли у нее когда-нибудь возможность воспользоваться собственным здравым смыслом вне стен дома. 29 октября 1804 года она записала в своем дневнике:

Я думаю, гордость моя, возможно, ущемлена некоторым охлаждением чувств, потому что мне действительно кажется, что я могу превратиться в измученную заботами и угнетенную мать… Многие сгибаются под гнетом обязанностей жены и матери, особенно молодые, такие как я, а телосложение мое весьма хрупкое.

Ей было двадцать четыре года и у нее было трое детей, которым не было и пяти лет.

Сестры Бетси, навестившие ее в Милдредс-Корте, с восторгом наслаждались концертами, визитами в Уэст-Энд и приемами. Будни Бетси казались им невероятно скучными: «бедняки идут один за другим до двенадцати часов, да и потом нет покоя; и каждый день, пока я была там, к обеду появлялись либо Фраи, либо мой дядя, либо кто-нибудь еще». (2) И все-таки здесь царила Бетси в «розовом платье оттенка старого золота», уделяя внимание гостям, толпившимся в столовой, большой и малой гостиных, поочередно бегая за своими слугами, детьми и бедняками. Ее брат Джозеф, однако, всегда находил ее поступки вдохновляющими. В феврале 1805 года по пути в Оксфорд, где он занимался с частным педагогом, Джозеф заехал в Милдредс-Корт, но Бетси не было дома. Она уехала в почтовой карете вместе со своей невесткой, чтобы освободить «маленького негритенка от … капитана, намеревавшегося продать его после отъезда из страны». (3)

К тому времени Бетси поняла, что не создана для скучной бытовой жизни. Со слугами она была слишком робка и чрезмерно баловала их, детям тоже легко удавалось ускользать он нее, так что годом позже она с облегчением нашла определенный интерес вне дома. Ее назначили инспектором в Школу Друзей и в Работный дом в Ислингтоне. «Мой Джозеф не возражает, – заметила она, – а я боюсь того, чтобы мои многочисленные дела вне дома не слишком отодвинули на второй план самые главные мои домашние обязанности».

Но в доме на Милдредс-Корт у Бетси по-прежнему было много хлопот. Ее трое маленьких детей все сразу заболели корью, сестры приезжали погостить, и надо было посещать собрания. Весной 1806 года она была весьма озадачена, когда к ней домой явился Друг из ее собрания с тем, чтобы удостовериться, что ее дети и слуги получают надлежащее воспитание благодаря частому чтению Священного Писания, а также убедиться «в простоте речи, поведения и платья». Сам факт, что ее можно было подозревать в том, что Друзья назвали «провинностью», было ударом по ее самолюбию, но, как она благочестиво размышляла по этому поводу, «бедное дитя должно радоваться тому, что о ней заботятся».

Сама же Бетси чувствовала себя более комфортно, когда заботилась о других. Через два дня в качестве инспектора она отправилась в Ислингтонский работный дом и взяла с собой пироги к чаю для детей. Она также принесла небольшой религиозный памфлет, написанный для детей, и вначале прочитала его, а потом стала объяснять детям его содержание. По-видимому, она произвела необыкновенный эффект – дети и воспитательница рыдали, сама Бетси была охвачена эмоциями. «Потрясающе, как это я смогла набраться храбрости и проделать все это… Все, что я говорила, как бы шло естественно, прямо от сердца, и понимание по-настоящему глубокое от животворящего источника. Мне бы хотелось, чтобы такое незначительное событие не слишком взбудоражило меня, иначе может показаться, что я легко справляюсь с любыми трудностями. О! И пусть в делах религии я никогда бы не превысила обязанностей верного Наставника и не возгордилась бы собой». Молитва была поистине искренней.

Тем не менее, тогда Бетси впервые почувствовала свою экстраординарную власть над аудиторией – пусть и немногочисленной – и чувство это взбудоражило ее.

Ее выступление было тем более примечательным, что она была на девятом месяце беременности. Через две недели, 1 июня у Бетси родился четвертый ребенок Уильям Сторз Фрай (названный так в честь ее свекра). Конфликт между домашними обязанностями и страстным желанием играть определенную роль как квакер, вновь и вновь находит отражение в ее дневнике. После рождения ребенка Бетси записывает: «Как сильно я желаю быть в состоянии прилагать все свои усилия к выполнению своего долга перед моим возлюбленным мужем, ибо иногда я сомневаюсь, достаточно ли времени я посвящаю ему и его интересам».

В августе Бетси впервые привела на собрание маленькую пятилетнюю Кэтрин. К собственному удовольствию, она обнаружила, что может говорить на собрании «без невероятных усилий». Ее назначили представителем на Месячное собрание, что также ее порадовало.

Много времени у нее занимали дела собственных сестер. Луиза, ставшая привлекательной женщиной двадцати двух лет, собиралась выйти замуж за Сэма Хоэ из богатой банкирской семьи, где Бетси когда-то гостила. Они были родственниками Герни, но не были строгими квакерами, и Бетси весьма раздражало «высокомерие» молодого Сэма. Однако, «ради дорогой Луизы», она держала себя с семейством Хоэ вполне непринужденно, и, что интересно, Сэм, как и многие другие ее семейные связи, оказался ценным союзником в будущем. Свадьба состоялась за городом, недалеко от Нориджа в Доме собраний Тасбера. Присутствовала вся семья. Как отметила Бетси, «было просто замечательно увидеть такую большую семью, где царит почти полное взаимопонимание, и все так близки друг другу».

Затем, в январе 1807 года ее брат Джон женился на своей двоюродной сестре Элизабет Герни. На этой свадьбе Бетси не присутствовала. Поскольку браки между двоюродными братьями и сестрами были у квакеров строго запрещены, Ричард Герни, отец невесты, должен был во время церемонии уйти в противоположном направлении, чтобы все видели – он не одобряет этот брак. Бетси написала новобрачным длинное поучающее письмо:

Мои любезнейшие Джон и Элизабет.

Я отложила в сторону свой дневник, чтобы написать вам: поскольку в то время как я выражала мои чувства в дневнике, та любовь, которую я почувствовала… к тебе, дорогой Джон, предстала передо мною в таком совершенстве, что вместо того, чтобы писать о своей любви в дневнике, я бы хотела выразить [свои чувства] к вам обоим… Мое искреннее желание, чтобы в вашем союзе вы могли бы на самом деле обрести благословение Господне. Что же означает благословение Господне – прежде всего это очищение от наших грехов и слабостей… А во-вторых, это означает жить под защитой Того, кто способен спасти нас от всего, что нас ранит, и обратить все наши жизненные обстоятельства в нашу пользу…Вряд ли мы с вами увидимся до вашей свадьбы или вскоре после нее; вы знаете, что я желаю вам всяческого процветания, но вы должны ожидать, что в вашей бочке меда окажется ложка дегтя; поскольку без этого мы слишком уж упокоимся в удовольствиях жизни. Я думаю, что вы будете очень преданы друг другу: а посему советую вам быть настороже и помнить, что все естественные обстоятельства, а среди них и естественные привязанности, подвержены порче. И что есть нечто большее, что надлежит любить прежде всего, и что все обстоятельства мы должны держать в зависимости от его Всемогущества… которое только одно может освятить для нас все остальное…

Весной 1807 года Бетси путешествовала по северу Англии, куда Джозеф отправился по делам. Самого маленького ребенка Уильяма только что отняли от груди, и она оставила маленьких детей в Эрлеме на попечение обожающих их тетушек и старой няни Норман.

К маю она вернулась в Эрлем, чтобы присутствовать на очередной семейной свадьбе. На сей раз это была другая младшая сестра, Ханна, которая выходила замуж за Томаса Фоуэлла Бакстона. Высокий (ростом выше шести футов четырех дюймов), массивный Фоуэлл, которого в семье шутливо прозвали «слон», воспитывался в англиканской вере. Незадолго до свадьбы он стал квакером, но ни он, ни Ханна не задержались в Обществе. Эта свадьба стала самым красочным событием, которое когда-либо происходило в Эрлеме.

Дом наводнили подружки невесты в муслиновых накидках и шляпках из пальмовой соломки. Мы подвели нашу милую невесту к лестнице, где к нам присоединились наши мужчины… Для меня это собрание было волнующим с самого начала и исходящим из такого круга братьев и сестер, объединенных любовью… Наша дорогая пара говорила с сильным чувством, а Фоуэлл со своим обычным достоинством… Трудно представить нечто более прелестное нежели процессию подружек невесты, в одинаковых белоснежных нарядах, с небольшими букетиками цветов, за исключением невесты… которая была ослепительно белой и казалась изысканной прекрасной розой… Думаю, что никогда прежде семья не получала такого брата.

Фоуэлл Бакстон стал настоящим членом семьи. Для Элизабет Фрай это родство оказалось более значимым, чем она могла подумать в тот момент, поскольку Фоуэллу Бакстону предстояло стать членом Парламента, продолжателем кампании Уилберфорса за отмену рабства и ее самым могущественным союзником в деле тюремной реформы. Семейным связям предстояло сыграть значительную роль в ее инициативах; ее зятья, Бакстон и Сэмюэль Хоэ, и ее собственные братья поддерживали ее общественную деятельность.

В сентябре 1807 года Присцилла Герни писала из Милдредс-Корт Ханне, миссис Бакстон: «Ты знаешь, каким скучным может быть Милдредс-Корт… Дети – мое единственное утешение, мы с маленькой Рейчел и Джоном пьем вместе чай, они поднимают мне настроение и настраивают на веселый лад». В более позднем письме Присцилла написала Ханне, что ей удается видеться с Бетси в перерывах между ее занятиями домашним хозяйством, мужем, родственниками и бедняками. Ей даже удалось перемолвиться парой слов в доверительной беседе о Ханне и Фоуэлле. «Она очень вами интересовалась, но у нее совершенно отсутствует то теплое отношение к людям, которое есть у нас. Это возникает из ее высочайшего принципа, и все же даже принцип несколько смягчается, когда чувства действительно задеты. Бесспорно, она самая что ни на есть необычная особа. Почти невероятно обнаружить человека с таким примерным поведением, человека, который настолько целиком и полностью зависит от праведности». Другими словами, Присцилла нашла свою сестру холодной и резонерствующей, но добавила: «Едва ли мне нужно говорить о том, как мило, по-моему, она держит себя со всеми нами».

Тем временем Бетси страдала от очередного приступа депрессии. Она вновь пребывала «в положении», нервничала и раздражалась. Ее беспокоила зубная боль, и она постоянно была «в том безразличном состоянии, когда чтение Библии и т.д. стало для меня занятием воистину безжизненным». В конце года она задавалась вопросом, исполнила ли она свой долг перед Богом и людьми? Была ли она «нежной, любящей, покорной женой…  мягкой и в то же время твердой матерью своим детям, доброй и в то же время добродетельной хозяйкой дома, указывающей слугам на их проступки, но никогда не беспокоящей их по пустякам?»

В январе 1808 года за месяц до рождения их пятого ребенка Фраи наняли гувернантку, которая должна была учить детей и жить в доме. По этому поводу Бетси испытывала большое беспокойство. Ее дети были непослушными непоседами, и у нее было ощущение, что ни она, ни Джозеф не знали толком, как с ними обращаться, но, тем не менее, Бетси совершенно не собиралась махнуть на них рукой. Подошел февраль, а с ним и «сильные нервные спазмы» в желудке. Чтобы утихомирить боль, она пила бренди с водой.  «О, пусть моя вера не оставит меня, и пусть будут у меня силы искать помощи в правильном месте». 18 февраля родился ребенок и отклик на ее молитву был получен. «Я просила Господа о милости, и кажется мне, что мой крик о помощи был услышан, ибо страдание было действительно непродолжительным… Возлюбленный мой Джозеф был великим утешением». Младенец оказался девочкой. Ее назвали Ричендой в честь еще одной тетушки Герни.

Последствия родов оказались мучительными и тяжелыми. В конце марта Бетси все еще принимала бренди с водой «в умеренных дозах», чтобы облегчить боли. Но осознание своего призвания было остро как никогда прежде: «Я убеждена, – записывает она 22 марта, – что реальная работа религии происходит в сердце, и я мечтаю о сердце, которое полностью, просто и единолично посвящено своему создателю, и которое всегда готово служить, как слуга ожидает приказов и предлагает свои услуги отнюдь не по моему собственному самостоятельному желанию. Для истинного, глубокого духовного служения Господу я всегда должна быть готова выполнить работу, доверенную мне, какой бы она ни была…»

Депрессия Бетси продолжалась почти весь тот год. Хотя она «неважно чувствовала себя всю ночь», ей все-таки удалось поприсутствовать на свадьбе брата Сэмюэля, которому исполнился двадцать один год и который приступил к работе с процветающей фирмой вексельных брокеров на Ломбард-стрит. «Я так глубоко переживала за Сэма и Лиз», – писала она.

В мае всю семью Герни потрясло известие о том, что Элизабет, жена ее брата Джона, которая год тому назад сама была невестой, умерла при родах. Фраи поехали в Линн на похороны, но, к стыду своему, Бетси была крайне нервозна и удручена, так что была не в состоянии утешить брата. На похоронах она была «практически целиком и полностью поглощена своими собственными внутренними ощущениями». Другие люди купаются в подобном потакании собственным слабостям на похоронах, но Бетси отчаянно стремилась служить хорошим примером. Когда она посещала своих сестер Луизу Хоэ и Ханну Бакстон, чей муж вошел в пивоваренный бизнес своего дяди Трумена Ханбери, как сотрудник с хорошими перспективами, Бетси остро ощущала собственное несовершенство. Они как-то ухитрялись оставаться довольными и жизнерадостными и при этом с легкостью вести дом.

В августе Бетси снова была в Эрлеме со своей семьей. «Вчера исполнилось восемь лет, как я замужем, – писала она в восторженном порыве на следующий день после годовщины. «Мне были дарованы разнообразные испытания веры и терпения; путь мой сильно отличается от того, что я ожидала. Я надеялась быть полезным орудием воинствующей Церкви, а вместо этого, вот она я, измученная заботами жена и мать, на вид почти целиком посвятившая себя делам земным!»

Но даже в Эрлеме ей пришлось столкнуться с разочарованием – ее сестер сильно тянуло к Англиканской церкви. Они подружились с известным и представительным евангелическим священником Эдвардом Эдвардсом из Кингс-Линна, который выказал большое утешение молодому Джону Герни после смерти его жены. Позднее Эдвардс провел неделю в Эрлеме, и сестры нашли его общество «воистину отрадным и вдохновляющим».

Особенно влекло к Англиканской церкви старшую сестру Бетси, Кэтрин, и она искренне искала в ней религиозного вдохновения (на следующий год она крестилась). Бетси и Джозеф обсудили ситуацию и решили со своей позиции строгих квакеров, что Кэтрин «изучает религию исключительно ради собственного блага». Они рассуждали, что было бы надежнее, если бы Кэтрин доверяла собственным чувствам. Бетси показала Кэтрин письмо от Джозефа, в котором тот излагал свои опасения по поводу ее религиозных сомнений. Возможно, Бетси посчитала, что так ей будет легче заговорить на эту тему, прежде чем приступить к дискуссии напрямую. Кэтрин была расстроена и разгневана. Тот факт, что Бетси, которая всегда игнорировала ее авторитет, которая причинила столько горя всей семье своим религиозным экстремизмом, позволяет себе критиковать ее, казалось верхом неуважения. «Она сказала мне, – пишет Бетси, – что никто не причинял ей такой боли, как я». Никогда прежде она до конца не понимала, как сильно обижается на нее старшая сестра.

Когда осенью Бетси вернулась в Милдредс-Корт, ее свекор, Уильям Сторс Фрай, вдовец, полагавшийся теперь на детей, приехал к ней и был «действительно очень плох». Вид страданий никогда не вызывал у нее сочувствия. Оно возникало, в основном, от религиозного порыва, желания спасти грешника от вечного проклятия пока не стало слишком поздно, но для тех, кто болен она всегда находила бесконечную практичную доброту, так и на этот раз она провела много времени со свекром. Вначале он боялся смерти, но Бетси была уверена, что однажды лежа в постели, он начнет проявлять интерес к «той Силе, которая только одна способна для нас на все». Как-то утром, когда старик решил, что умирает, он послал за сыном и невесткой и сказал, что им не нужно бояться за него, что ему «покойно, покойно, покойно». Она восприняла эти слова как знак того, что он смирился с собственной смертью и ждет ее.

«Не имеет слишком большого значения, какой именно талант дарован нам, если мы не следуем ему преданно», – писала она в неосознанно покровительственном тоне. «Мой дорогой свекор явно не был тем человеком, от которого ждут многого. Но, сохраняя верность в малом, он теперь обладает большим, вне всякого сомнения… Ужасный лик смерти взволновал меня до слез, ведь раньше я такого никогда не видела».

Едва семейство успокоилось после похорон, как Бетси срочно вызвали к Бакстонам ухаживать за сестрой Ханной. Как выяснилось, Ханна заболела скарлатиной, и Бетси, мать пяти маленьких детей, один из которых был десятимесячным младенцем, прекрасно понимала всю серьезность ситуации. К счастью, никто из ее семьи не заразился.

Весной 1809 года ожидались новые волнения, но этих перемен Бетси ждала с нетерпением. Ее свекор оставил Плашет, дом и поместье, Джозефу и Бетси. Ей никогда не доставляло удовольствия жизнь в Лондоне, равно как и суматошная атмосфера конторы. Загородный дом для нее и детей представлялся идеальным решением проблемы. Она росла как дочь владельца большого поместья. Быть дамой и хозяйкой собственного поместья ее очень устраивало. В то время она была в высшей степени озабочена своими слугами. От них ожидалось, что они будут присутствовать, когда она читала Библию, и у нее это занятие вызывало «сладостное удовлетворение». (Можно только догадываться, что об этом думали слуги). Настоящая дочь банкира, она относилась к жалованью, которое им платила, бережливо, но все же вдумчиво. «Намного приятнее любовь и уважение слуг, чем несколько лишних фунтов в кармане». Она полагала, что долг хорошего хозяина в том, чтобы делать своих слуг довольными своим положением в обществе и «на самом деле быть им другом, в то же время, не допуская фамильярности и не уравнивая их с собой». Она правильно понимала, что большинство хозяев пренебрежительно относятся к слугам, считая их существами иной расы, с чувствами и инстинктами иными, нежели у них самих. Можно предположить, что Бетси занялась бы их воспитанием, хотели они того или нет. Но для ее времени такое отношение было весьма прогрессивным, хотя опыт общения с ними позже оказался весьма ценным.

Бетси наслаждалась ролью хозяйки поместья. Она нашла перемену городских дыма и шума на безмятежные удовольствия деревенской жизни совершенно восхитительной. Долгие часы она проводила в парке, а четверо маленьких детей хвостиком следовали за ней, каждый держал совочек и плетеную корзиночку, они высаживали на клумбах примулы, принесенные из леса. Няня Барнс и ирландский садовник Денис Риган почтительно сопровождали ее. Она была беременна в шестой раз и страдала от лихорадки и спазмов в желудке. Но в этом славном доме Бетси старалась не обращать внимания на боли, поскольку была убеждена, что все это «прежде всего от нервов». Она испытала огромное облегчение, получив 19 сентября, за день до рождения ребенка, доброжелательное сообщение от доктора Симса, «в котором он говорит, что готов отказаться практически от всего, чтобы только не упустить возможности находиться рядом». Роды на этот раз прошли легче и, как всегда, когда она нуждалась в нем, «возлюбленный Джозеф» проявил себя как «любимый друг». Единственное, чего ей оставалось желать, это чтобы Джозеф проявлял больше признаков духовного роста.

Тяжелым ударом стала новость из Эрлема – их верная старая няня Уиллиман, ухаживавшая за ее младшим девятнадцатилетним братом Дэниелем, служившим в Герни Банке в Кингс-Линне и заболевшим скарлатиной, сама заразилась и умерла. Няня Уиллиман была в семье более двадцати лет и связывала Бетси с ее детством. Бетси восстанавливала силы после родов маленького Джозефа в Танбридж Уэллс, когда из Эрлема пришло письмо и вновь принесло плохие вести. На сей раз скарлатиной заболела ее самая младшая сестра Присцилла, а отец лежал в тяжелом состоянии после операции. Сестра Риченда, в тот момент гостившая у Фраев, выехала в Эрлем. «26 числа, когда мы спокойно сидели все вместе, прибыла экспресс-карета, а с ней вернулась Ченда и сообщила, что наш драгоценнейший отец так болен, что вряд ли удастся сохранить ему жизнь».

Несмотря на скарлатину в Эрлеме, Фраи и их месячный младенец помчались туда в своей карете. Риченда отправилась прямо в Эрлем; Фраи провели ночь на Милдредс-Корт. Оттуда ранним утром следующего дня они поехали дальше, на каждой станции их ждало известие, что Джон Герни еще жив. Они очень спешили и прибыли в Эрлем к полночи. «Мы выбрались из кареты, и я снова увидела того, кто был так невыразимо дорог мне всю мою жизнь, поскольку я знала, что такое любовь; он спал, но смерть наложила знак на его милое и самое красивое для меня лицо». Джону Герни на смертном ложе было всего пятьдесят девять лет.

В ту ночь у Бетси было время поговорить с отцом. Его приятие смерти, добрые, исполненные любви слова позволили ей смириться с потерей. «Он призывал нас, своих детей, идти своим путем; и с любовью выражал веру в то, что наша приверженность добру всегда были для него вдохновением и помощью».

Отцовская поддержка избранного ею пути произвела на Бетси необычайное впечатление. Когда на следующее утро отец умер, она вошла в его комнату и потрясенная упала на колени: «я едва ли могла удержаться от того, чтобы не выразить свою благодарность и вознести хвалу… сила данности была удивительная для меня и не перемешивалась ни с чем, мое сердце было переполнено, и я едва могла помешать словам излиться».

На похоронах ее состояние крайне обостренных эмоций внешне приобрело вид «печального спокойствия». Когда она шла по кладбищу, где лежали поколения Герни, чувство любви к своей семье и благодарность за достойный уход отца, переполняли ее душу.

Я молчала, пока дражайший Джон не пошел к выходу… Я тогда упала на колени и начала говорить, не зная, как мне быть дальше с этими словами: «Велики и чудесны Дела Твои, Господь Бог Всемогущий, справедливы и истинны Пути Твои, О Царь Всех Святых; соблаговоли принять нашу благодарность…» Тут я запнулась, хотя думала, что мне следовало бы выразить благодарность от имени моего горячо любимого отца. Не имея сил продолжить, я поднялась, мне были дарованы тишина, спокойствие и бодрость духа.

Остальные члены семьи были ошеломлены. Они никогда не видели Бетси, падающей на колени, выставляющей себя напоказ. Джон и Дэниел, два брата банкира, живущие вместе в доме в Кингс-Линне, сочли ее публичное выступление поступком дурного вкуса и конфузом. «Такое выставление… семьи… поучение мужчинам и женщинам… способствовало – возможно, не справедливо – к отдалению моему от Общества Друзей», – писал Дэн позже.

Смерть отца психологически раскрепостила Бетси. Мы не знаем наверняка, воздерживалась ли она от проповедования при его жизни потому, что боялась его неодобрения, или же из-за глубокого чувства стыда. Но доподлинно известно, что со дня похорон Элизабет Фрай начала говорить на собраниях. До этого она дважды испытывала состояние религиозного экстаза, один раз слушая проповедь Уильяма Сэйвери и во второй раз при пророчестве Деборы Дарби. На сей раз она впала в экстаз от собственных слов. Она чувствовала себя «как крепко-накрепко закупоренная бутылка, а теперь она открылась изнутри, и содержимое стремится вырваться наружу».

«Думается мне, – записала она в тот день, – что это проложит мне путь к тем вещам, которые уже давно засели у меня в голове».

Ньюгейтская тюрьма, ок. 1894 г, фотография

В начале XIX века индустриализация, приватизация общественных сельхозугодий и шестнадцать лет войны заставили многих британцев перебраться в многолюдные, наполненные насилием города. Бедность и преступность были сродни эпидемии. Дикие английские законы предусматривали смертную казнь за такие мелкие преступления как кража чайной ложки. В Лондоне преступников вешали рядом с Ньюгейтской тюрьмой. Казнь превращалась в шумное действо, с пьяными драками и продажей мест на лучшие места для просмотра этого «шоу». На практике судьи часто приговаривали преступников к принудительному труду в Австралии и Новой Зеландии. В темных камерах Ньюгейта люди ждали суда, времени исполнения приговора, момента высылки. Тюрьма была настолько переполненным, жестоким и нездоровым местом, что врачи часто отказывались ехать туда, если их вызывали лечить заключенных.

ГЛАВА 4

«Похвальные занятия»

Несомненно, брак Элизабет Фрай был одним из первых, в котором супруги поменялись ролями. Начиная с 1810 года и далее, по мере того, как религиозные обязанности Бетси уводили ее все дальше и дальше от дома, именно муж взял на себя обязанности по домашнему хозяйству. «Мой драгоценнейший Джозеф оказался достаточно любезным, согласившись остаться дома с детьми и позволив мне пойти на дневное собрание», – отмечала она в феврале того года. Позднее Джозефу приходилось оставаться дома, пока его жена разъезжала по всей Великобритании и по континенту. Он так сильно ею восхищался, что, похоже, ему едва ли приходило на ум подвергать сомнению действия жены. Он только жаловался, причем достаточно печально, что чувствует себя вдовцом, когда она отсутствует слишком долго. Джозеф не питал иллюзий касательно собственных способностей к участию в общественной жизни и чрезвычайно высоко ценил талант жены – и это в то время, когда жены, даже квакерские женщины-проповедники, естественно могли занимать только второстепенную роль рядом со своими мужьями.

Бетси не исполнилось еще и тридцати лет, она была красивая молодая женщина, с довольно суровым выражением лица, но с добрыми проницательными голубыми глазами. Хотя многочисленные роды сказались на ее фигуре, она держалась с царственным величием, излучая милосердие и спокойствие. Постепенно миссис Фрай обретала уверенность в себе и начала говорить на собраниях так часто, что сама уже молилась о том, чтобы высказываться только тогда, когда почувствует истинное вдохновение. Ее по-прежнему смущала неуверенность в собственных силах. Она никак не могла поверить в то, «у таких, как я, могут быть такие заботы». Ею владело ощущение греха. Частенько Элизабет пребывала в убеждении, что тот, кого она описывала как «врага», Сатану, таился на собрании, только и поджидая удобного случая, чтобы вторгнуться в ее сознание и напугать, чтобы она не смогла говорить или, что случалось реже, соблазнял ее на совершение глупостей. Но даже несмотря на то, что многие ее идеи на годы опережали время и были исполнены здравого смысла, она жила в постоянном страхе перед осуждением на вечные муки.

В феврале 1811 года, за месяц до того, как месячное собрание Баркинга официально признало ее проповедницей, родился ее седьмой ребенок, Элизабет. Ее дневники того времени заполнены частыми упоминаниями о трудностях ведения домашнего хозяйства, жалобами на медлительность слуг и грубость старших детей. В глубине души, хотя она не признавалась в этом даже самой себе, она не любила и презирала домашние обязанности. Слуги, конечно же, чувствовали это, и в итоге Элизабет замечала, что они делают свою работу кое-как, только тогда, когда их нерадивость становилась уж совсем очевидной. И снова дневник стал для нее убежищем и спасением как во времена девичества, и даже Джозефу не дозволялось его читать. Только изредка посреди молитв, благочестивых мыслей и духовных исканий ей случалось вставить и кое-как нацарапанный список белья в стирку.

Детям «дражайшая мама» казалась несколько нелепой, постоянно убегающей на собрание или навестить комичных бедняков. Они видели ее раздраженной и страдающей от зубной боли. Иногда Элизабет не решалась пойти к дантисту и вырвать зуб, потому что очень боялась. Они никак не могли толком понять, почему люди восхищались ею. Поскольку она сама не могла постичь ту мощь, приходившую к ней, когда она начинала говорить перед публикой – как можно было ожидать этого от ее детей? С ними она была или обожающей и сентиментальной мамой в духе времени, постоянно учила их коротким молитвам и гимнам, или же с трудом сдерживала раздражение. Она чувствовала материнскую теплоту и близость по отношению к своим детям, только пока они оставались совсем младенцами и она кормила их грудью, хотя всю свою жизнь изо всех сил старалась быть хорошей матерью.

Они были слишком маленькими, чтобы быть свидетелями чудесной трансформации «бедняжки Бетси», приехавшей в Эрлем в сентябре 1811 года. Целью ее визита было присутствие на учредительном собрании Британского международного библейского общества в Норидже. С обращением к собравшимся выступил епископ Нориджа, 700 фунтов было собрано для целей распространения Священного Писания. На этом толерантном собрании присутствовали представители всех христианских конфессий, и младший брат Бетси, Джозеф, один из учредителей, пригласил тридцать четыре участника на обед в Эрлем-Холл. Шесть священников Англиканской церкви, немецкий проповедник-лютеранин, баптист и несколько квакеров уселись за великолепно накрытым столом в большой столовой.

После обеда Элизабет Фрай испытала необыкновенное состояние экстаза. «Я полагаю, на меня снизошла сила любви, можно сказать – сила жизни, так что я подумала – я должна попросить о молчании». Как раз перед тем, как должны были убрать со стола, Ричард Филлипс, один из Друзей, призвал к тишине от ее имени. Элизабет опустилась на колени, «наиприятнейшим и самым выразительным образом моля Всевышнего даровать благословение присутствующим и особым трудам и заботам этого дня и … содействию установления истины на земле… и отложили вино с десертами и отослали слуг на полчаса, чтобы ничто не могло прервать этот освежающий душу поток, подобно которому большинство из нас присутствовавших не бывали свидетелями никогда прежде». (1)

Как всегда, Элизабет говорила просто и по делу, но ее власть над слушателями была такова, что все достопочтенные джентльмены были искренне потрясены и даже ошеломлены. Даже сегодня для женщины-проповедника говорить публично на экуменическом собрании стало бы событием, заслуживающим внимания. Сто семьдесят лет тому назад это было сенсацией. Духовные лица тихими голосами обменивались мнениями, пытаясь обрести уверенность. Слышно было, как секретарь нового Общества Джозеф Хьюз сказал, что «Бог не взирает на лица», а другой изумленный священнослужитель выпалил, что сам Господь Всемогущий посетил их собрание, и ни пол, ни что иное не стояло преградой на пути Его милости.

Когда подали вино, священник Англиканской церкви заметил, что вино не нужно, «ибо здесь среди нас есть нечто, что его заменяет». Рассказ звучит несколько сомнительно, ибо трудно вообразить, чтобы в доме Герни вино отослали обратно. И, тем не менее, все отзывы о проповедях Элизабет, когда она бывала в полном расцвете, действительно предполагают, что она обладала некоей магией.

В то время среди ее братьев и сестер, за исключением Джозефа и, возможно, Присциллы, которые оба были «явными» квакерами, ее выдающиеся способности вызывали просто-напросто острое чувство смущения, неодобрения, возможно даже зависть. Братья Джон и Дэниел крайне не одобряли ее публичные выступления. Сестры критиковали ее на том основании, что она пренебрегала собственной семьей и слишком потакала своим детям. Дети Бетси (Луиза называла их «проказники Бетси») были живчиками, неаккуратными и шумными сорванцами.

Задержавшись в Эрлеме после того необыкновенного собрания Британского международного библейского общества, Элизабет не без опаски рассказала Рейчел и Присцилле, что собирается поехать в Ипсвич на квартальное собрание Саффолка. Рейчел не одобрила этого плана, а когда Присцилла, которая и сама вскоре стала проповедницей, ответила, что ее собственная вера пошатнулась из-за того, что Бетси так часто оставляет свою семью, Бетси ужасно огорчилась. Она помогала своей сестре, была для нее источником вдохновения, а теперь стала очевидной угрозой. И все же никто из сестер не мог понять ее стремления реализовать себя. Судя по всему, их возражения касались больше традиционной роли женщины, а не беспокойства о ней лично. Поскольку, когда Бетси неделями не бывала дома, ухаживая за больной тетушкой или рожающей сестрой, в семье это воспринималось как нечто совершенно естественное и правильное. Неодобрение возникало только тогда, когда она занималась своей «карьерой».

Любопытно, но критика, по-видимому, порождала в ней всплеск бешеной активности. Так, в середине зимы она проехала за две недели около двухсот миль вокруг Лондона, посещая собрания. Она вернулась домой в январе 1812 года, Джозеф также вернулся из деловой поездки и ее дневник полон возвышенных помыслов о том, как прекрасно быть вместе гармоничной семьей. И снова она была беременна. Но уже через две недели после возвращения домой, эта беременная мать семерых детей планировала мартовскую поездку в Норфолк по религиозным делам.

Несомненно, я жертвую естественными чувствами, оставляю уютный дом, моего любимого мужа, детей; мои слабые нервы в одиночестве (я же еду без мужа) подвергнутся такому испытанию, которое я даже не могу представить; и мое здоровье сильно пострадает... О чем бы мне хотелось подумать самым глубоким образом, так это о следующем: Имею ли я право оставлять свой дом и свои непосредственные обязанности? Что заставляет меня думать, что я имею право? Я не должна сомневаться, потому что, когда я уеду, и настанет время для больших усилий, а не для вопросов, подобных этим.

Конечно же, она могла сослаться на Высшую власть, влекущую ее к пастырству, но задавалась ли она сама этим вопросом или же искала способы защититься от недовольства родственников, остается неясным.

Эта выдержка из дневника показывает, как условности времени понуждают Бетси к самообману. Она была слишком уж проницательна, чтобы не понимать – жить в Эрлеме, где она должна была остановиться во время путешествия, освободившись от обязанностей Милдредс-Корта, по меньшей мере, будет также комфортабельно и приятно, как и оставаться дома.

Она, безусловно, была готова мужественно встречать критику за пренебрежение «очевидными обязанностями», но единственное, что Бетси сочла бы невыносимо мучительным, была остановка ее собственного духовного роста. Ничему – ни здоровью, ни семье, ни общественному мнению не позволялось стать на этом пути.

Однако, Элизабет не могла избежать обязанности вынашивать детей. Осенью 1812 года она родила своего восьмого ребенка, Ханну, «прелестную, милую девочку». На сей раз психологическая реакция на роды была совсем незначительной, и она быстро оправилась. И это к счастью, потому что вскоре пришлось столкнуться с неожиданными проблемами. Сразу после свадьбы чайный бизнес ее мужа расширился и вошел в банковский, возможно благодаря влиянию Герни. Но 1812 год был плохим годом для сделок. Наполеоновские войны и блокада, мешавшая Британии продавать товары своему лучшему клиенту – Северной Америке, привели к затруднениям и экономической депрессии. В октябре новости об отступлении Наполеона из Москвы встревожили Сити. Многие банки обанкротились. Их собственный банк оказался в опасном финансовом положении. Уильям Фрай, брат Джозефа, одолжил значительную сумму денег семье своей жены, что в тот критический момент поставило банк под угрозу. «Без помощи, – записывала Бетси в конце октября, – нашему банку придется прекратить платежи».

Ситуация становилась зловещей. Банкротство и последующее бесчестье неминуемо положат конец ее карьере. Общество Друзей гордилось своей деловой порядочностью, и от членов Общества, потерпевших неудачу, обычно отрекались. Кроме того, в ней с детства жили склонность к дорогим удовольствиям и привычка к щедрости. Атмосфера богатства и положения в обществе были крайне важны для нее, поскольку на них в основном покоилось ее хрупкое ощущение безопасности. Для Элизабет невыносима была мысль о том, что придется перенести публичное унижение. Однако, она сохраняла твердую и даже в чем-то трогательную веру в то, что финансовое благополучие ее семьи было предопределено от Бога. «Не думаю, что меня когда-либо покинет вера в то, что нам будет даровано преуспевание, хотя, может быть, не столь обильное, как раньше».

Однако, в том конкретном случае их банк спасло отнюдь не вмешательство божественного провидения, а связи семейства Герни. Ее брат Джон, ее зять Сэм Хоэ и кузен Хадсон Герни приехали с деловым визитом на Милдредс-Корт и вместе с Бетси изучили все счета. Ее коммерческий здравый смысл, очевидно, заслуживал уважения. По мнению Бетси, дела были в таком порядке и состояние бизнеса – таким удовлетворительным, что, вне всякого сомнения, члены семейства Герни сделают то, «что нужно для нас» – по-видимому, это означало: вложат деньги в банк.

Необходимость экономить заставила Фраев переехать из Плашета и провести зиму в Милдредс-Корт. Элизабет Фрай переезжала с огромной неохотой, но это событие оказалось самым своевременным в ее жизни.

Нищета в лондонских трущобах ужасающе возросла, и по подсчетам д-ра Джонсона там умирало от голода около тысячи людей ежедневно. Безработица, вызванная появлением новых машин, бурно растущее население городов, нехватка зерна и, в результате, высокие цены на хлеб в военные годы послужили причиной резкого увеличения заболеваемости, преступности и проституции.

Низшие слои общества ютились в убогих лачугах с переполненными выгребными ямами и неисправной канализацией. Из-за плохого урожая 1811 года цены на зерно в 1812 году взлетели к самому высокому за все время уровню в 150 шиллингов за кварту, на 50 шиллингов выше, чем в предыдущем году. Миссис Фрай считала своей обязанностью заботиться о бедняках в своем приходе в Эссексе. Она держала запас ситцевых и фланелевых нижних юбок, а холодными зимами во флигеле варили суп для бедняков. Но неприкаянные бродяги лондонских улиц, многие в лохмотьях и босиком, представляли совершенно иную проблему.

Той зимой в городе проживал Стивен Греллет, французский аристократ, который обосновался в Соединенных Штатах и обратился в веру Общества Друзей. Он путешествовал по Европе с проповедями, выказывая глубокую озабоченность как социальными, так и духовными условиями жизни народа. В покойном и удобном доме, где он остановился, его преследовали картины горемычных обитателей Лондона. Он провел религиозное собрание для ткачей Спиталфилдса, которых выбросили с работы, заменив их механическими ткацкими станками, и к нему пришли тысячи. Но особенно его тронула тяжелая участь городских «порочных и павших». После тщательного обсуждения с проповедниками и старейшинами Общества Друзей, Стивен Греллет договорился о проведении религиозного собрания для этих людей в Доме собраний на Сент-Мартин-лейн. Извещения о собрании были разосланы карманным воришкам, грабителям и падшим женщинам, собрание было назначено на поздний вечер в семь часов, поскольку большая часть гостей проводили ночи в кутежах и не очень-то появлялись на людях до наступления темноты. Собралась огромная толпа, гораздо более многочисленная, нежели ожидал Стивен Греллет. Торжественная молитва и слезы проповедника оказали отрезвляющее воздействие на слушателей, в большинстве своем молодых людей. Об этом событии услышал главный полицейский судья Лондона и предложил собрать вместе всех городских жителей, коснеющих во грехе, с тем, чтобы Греллет мог использовать свое влияние во благо. Вместо этого Греллет попросил дать возможность посетить городские тюрьмы.

Сначала он отправился в долговые тюрьмы, где содержались заключенные по гражданским делам, и которые находились в каждом районе города, затем посетил Ньюгейт – тюрьму, построенную Джорджем Дансом между 1768 и 1778 годами на месте, где сейчас находится Олд Бейли. Место было известно безумным возбуждением, царившим там в дни, когда вешали заключенных. До 1790 года женщин вешали у двери должников, и потом сжигали на кучах из вязанок хвороста, а толпа в это время ревела и визжала. К 1813 году их вешали на эшафоте. Обычно казни проводились в восемь утра в понедельник, и уже к вечеру воскресенья молодые карманники со своими девицами начинали с важным видом прогуливаться вдоль узкой улочки. В течение ночи пьяницы, спотыкаясь, вываливались из таверн на Ньюгейт-стрит и в Смитфилде, чтобы поглазеть на рабочих, строивших временный эшафот, увешанный черной тканью. Буйная толпа, в которой люди толкались и распихивали локтями друг друга, чтобы отвоевать место, с которого лучше видно, собиралась к семи утра. Цена за место у одного из окон, выходивших на виселицу, могла доходить до десяти фунтов. В тюрьме начинал звонить похоронный колокол, церковные колокола приглушались, но для толпы черни и некоторых дворян событие являло собой прекрасное развлечение. Бывало и такое – один из начальников тюрьмы приглашал друзей на «завтрак с повешенным». Гости смотрели, как заключенный всходил на эшафот, затем «проваливался» – это жертва внезапно рушилась вниз через люк под рев и буйство толпы. Затем начальник и его гости шли внутрь и неторопливо завтракали, пока труп оставался качаться в течение часа. Когда они заканчивали трапезу, то снова не торопясь выходили из помещения и смотрели, как срезают тело.

Это была жестокая эпоха, откровенная в своей бесчувственности и безразличии к страданию. Маленькие дети работали по четырнадцать часов в день, а восьмилетний трубочист получил смертельные ожоги, когда его послали лезть в трубу, чтобы потушить пожар. (2)

Возможно, потому что мужчины и женщины, подобные Греллету и Элизабет Фрай, были инакомыслящими, принадлежали к новому среднему классу, классу в другом смысле, они смогли увидеть ужасы свежим взглядом.

Греллет вошел в Ньюгейт и, прежде всего, посетил ожидающих повешения заключенных. Его и сопровождающего обеспокоило то, что в каком-то притоне внутри тюрьмы они нашли много бедных юношей, которых личности, подобные Фейгину [персонаж романа Диккенса «Приключения Оливера Твиста» – прим. ред.], соблазняли пойти на преступления. В тюрьме юноши общались со старыми уголовниками, что с большой вероятностью вело к тому, что они глубже погружались в порочность. Греллету и сопровождающему удалось убедить власти отделить этих мальчиков от закоренелых преступников. Однако, когда Стивен Греллет обратился за разрешением посетить женскую тюрьму, надзиратель попытался запугать его. Он заявил Греллету, что женщины-заключенные «такие неуправляемые и такая отъявленная шайка, что уж, наверное, они натворят каких-нибудь дел… Самое малое, что можно от них ожидать, что сорвут с меня одежду». (3)

Женщины занимали во дворе два длинных помещения. В то темное январское утро некоторые из них еще спали. Они лежали в три яруса, первый ряд тел располагался на полу, остальные в гамаках на двух уровнях без постельного белья. Греллет заговорил с ними, невзирая на ужасающую вонь немытых тел. Прислушавшись к его словам, горстка заключенных начала смягчаться. Он спросил, есть ли в тюрьме еще женщины, и ему сказали, что больных держат наверху. Там он обнаружил несколько очень больных женщин, укрытых ветхим рваньем и лежащих на голом полу, на котором была рассыпана старая солома, хотя стоял январь и было холодно. В тюрьме было и несколько новорожденных младенцев, лежавших почти голенькими и плакавших.

Ужаснувшись увиденному страданию, Стивен Греллет поспешил обратно к Элизабет Фрай в Милдредс-Корт, где описал ей, в каком состоянии находятся женщины в Ньюгейте. По мере того, как он рассказывал, Элизабет рисовала себе эту сцену, и ее жалость немедленно воспламенила ее воображение. В то же утро она послала за несколькими кусками фланели и собрала довольно много молодых женщин-Друзей. Группа проработала целый день и подготовила целую охапку одежек для ньюгейтских младенцев. К утру, последовавшему за визитом Греллета, все было готово. Вместе с Ханной Бакстон Бетси привезла детскую одежду в тюрьму и убедила начальника тюрьмы разрешить ей войти и навестить женщин. Он был удивлен и напуган намерением женщин войти и оказаться среди преступников – он сам не любил посещать женскую половину. Миссис Фрай отмахнулась от него, хотя и согласилась по его совету оставить свои часы. То, что она увидела, показалось ей сценой непосредственно из «Похождений повесы» *.

* Цикл из восьми картин и гравюр 18-го века под названием A Rake’s Progress английского художника Уильяма Хогарта.

В двух помещениях находились почти триста женщин, некоторые из них были приговорены к смерти, других еще не судили. Были там молодые девушки и злые уродливые старухи, все они готовили еду, ели, ругались и таскали друг друга за волосы. Но больше всего прочего ее взволновал вид двух заключенных, снимавших одежду с мертвого младенца, чтобы одеть младенца живого.

Две женщины работали изо всех сил, укутывая каждого ребенка во фланель, утешая каждую мать. На следующий день они вернулись и принесли с собой хозяйственную утварь и чистую толстую солому для больных. На сей раз зловещие серые тюремные стены показались еще угрюмее, и Элизабет Фрай пришлось заставить себя войти внутрь. Несомненно, это было самое потрясающее зрелище из всех, что ей довелось видеть в жизни. Она пришла домой, приняла ванну и сменила всю одежду. В письме своим трем маленьким детям – Джону девяти лет, семилетнему Уильяму и пятилетней Ченде от 13 февраля, она пишет:

Недавно я дважды была в Ньюгейте, дабы помочь бедным заключенным, у которых есть бедные маленькие детки, и у них совсем нет одежды, или есть, но очень мало, и я подумала, что если бы вы увидели, какой маленький кусочек хлеба достается им в день, вы бы очень их пожалели… Как бы вам понравилось, если бы на целый день вам доставался бы только кусочек хлеба и вода? Я думаю, нам следует сильно опечалиться из-за этого, и когда я была там, я не могла избавиться от мысли, какие же сожаления и страдания переживают те, кто поступал неправедно, и нет для них, среди всех испытаний ни искупления, ни утешения в том, что они пытались исполнить свой долг. И все же эти люди наверняка часто пытались, и их должно утешать то, что Господь Всемогущий – их друг и позаботится о них. И мы можем также надеяться, что если эти несчастные нечестивцы действительно сожалеют о своих проступках, то Он простит их, поскольку милость Его очень велика.

Я надеюсь, что когда вы вырастете большими, то постараетесь быть полезными и не будете тратить все свое время дабы ублажать себя…

Прощайте, мои дорогие дети и помните, что путь к счастью лежит в том, чтобы быть хорошим… (4)

Понятно, что Бетси хотела вложить мысль о важности быть хорошими в маленькие головки своих детей, но письмо также звучит как попытка самой Бетси справиться со сложными переживаниями, взять их под контроль. В дневниковой записи от 15 февраля ею овладевает страх перед неподобающей гордыней, «будучи занятой похвальными занятиями, в особенности посещением заключенных в Ньюгейте, как глубоко, как сильно боюсь я соблазна возвеличить себя, стать чванливой».

Трудно избавиться от впечатления, что в своих молитвах миссис Фрай больше озабочена тем, как обуздать свое неуемное эго, нежели духовным или физическим благополучием заключенных. Дальнейшие события показали ошибочность этой точки зрения, но она знала себя достаточно хорошо, чтобы понять – всеобщее внимание, от которого она вроде бы старалась уклониться, на самом деле было глубочайшей потребностью ее натуры. Страхи ее были частично связаны с неизбежным порицанием, которое наверняка ожидало женщину, осмеливавшуюся вторгнуться в общественную жизнь.

На следующий день Бетси вместе с Анной Бакстон вновь отправились в Ньюгейт. Анна прочитала несколько тихих молитв, и Бетси «очень неожиданно для меня сделала то же самое. Я услышала рыдания и подумала, что они звучат умиленно и мягко; все было очень торжественно и покойно; это была потрясающая картина – коленопреклоненные бедняжки стояли вокруг в ужасающих условиях». Когда заговорила миссис Фрай, она была взволнована, но, в то же время, безмятежна, и уверенно несла беспредельное утешение. Словно загипнотизированные, собравшиеся слушали ее мелодичный голос, исполненный призыва к надежде и любви; думается, что, когда она читала молитву, вне всякого сомнения, все они тоже на мгновение поднимались над собой и освобождались от своего бремени. Ее семья все еще не могла полностью оценить мощь, которой обладала Элизабет. Брат Джозеф, более озабоченный благополучием своей сестры, нежели поддержкой заключенных, писал из Эрлема: «… дорогая сестра, не утомляй себя своей экспедицией, не забывай питаться надлежащим образом, дабы выглядеть нормально (она, видимо, похудела)… По зрелом размышлении я решил сделать тебе подарок … шесть пар массивных башмаков от Тортла. (5)

Во время своего весеннего визита в Эрлем миссис Фрай снова пришлось столкнуться с критикой и неодобрительными взглядами братьев и сестер. Им казалось совершенно недопустимым, чтобы замужняя женщина, мать восьмерых детей у всех на виду выходила проповедовать перед влиятельными мужчинами. Брат Джон, который проявил себя таким отзывчивым, когда дела шли плохо, был особенно сильно настроен против ее публичных высказываний. Как могла Бетси нанести ему обиду? Но все же, как могла она отказаться от своей истинной сущности? Фактически никаких сомнений по этому поводу не возникало. В Эрлеме она удостаивалась доли неохотного уважения только, когда к ней с визитами приходили священники других конфессий. К тому времени она больше не была бедняжкой Бетси, она была миссис Фрай, персоной с определенным весом в обществе, даже в Эрлеме.

Той зимой в Плашете было необычно холодно. Твердый наст покрывал землю, овощи вымерзли, так и оставшись в мерзлой земле. Тяжелое положение бедняков крайне обострилось. Порыв Элизабет помочь им, облегчить страдания, был спонтанным и великодушным. Но она больше не была наивной девицей времен Эрлема. Она понимала, что среди многих действительно нуждающихся будут и те, кто попытается использовать ее в своих интересах. Имя ее было известно в округе, и в дверь постоянно стучались бедные женщины, а во дворе играла стайка бледных, плохо выглядевших детишек из близлежащего Боу. Даже когда она делала все возможное, они не всегда были благодарны. В феврале 1814 года она заказала галлоны бульона с клецками, такого же, какой ела ее семья. «Оказалось, что клецки совсем не понравились, и видели, как одна женщина выбросила их свиньям». Выдержку она сохраняла с большим самообладанием.

Зима всегда приводила ее в уныние, а в тот год мороз не ослабевал почти до конца апреля. Вновь беременная, Бетси страдала от необъяснимых «судорожных припадков». Доктор Симс заверил ее, что припадки имели нервное происхождение. Она и сама это знала, и, наверное, написала по секрету брату Джозефу в Эрлем, потому что тот ответил ей 26 мая, и в его письме содержался совет, который мог бы быть и более полезным: (6)

Моя дражайшая Бетси,

Я искренне обеспокоен твоим продолжающимся нездоровьем… умоляю, не позволяй себе думать, что все настолько мрачно. Взбодрись и попытайся заставить себя поверить в то, что ты чувствуешь себя вполне удовлетворительно, как я в высшей степени склонен полагать, и есть в действительности, хотя тревожные предчувствия томят мне душу…

Господь не забудет своих покорных слуг в дни тревог, и к ним, я уверен, можно по праву причислить и тебя, по молитве твоей.

В то же самое время, дорогая моя сестра, я бы рекомендовал тебе преодолевать животное стремление к унынию через стремление делать окружающее светлее, живее; и по возможности взбодрись – в том числе позволяя себе безбоязненно выпить вина и портера…  Не испытывай стеснения по поводу четвертого стаканчика, пусть это и немного не то, что ожидается от публичных Друзей!

Скажи также Джозефу, чтобы он уделял тебе больше внимания, чем обычно. Скажи ему, что ты нуждаешься в нем, и что он должен делать это для тебя, и даже гораздо больше… Настоятельно прошу тебя, больше пиши мне о себе.

Твой любящий брат,

Дж.Дж.Г.

Скрытый упрек Джозефу Фраю от шурина был совсем несправедливым, но со времен неудач в бизнесе, Герни смотрели на Джо Фрая несколько покровительственно.

Еще во времена отрочества и после склонность Бетси к нервозности и депрессиям в семье всегда лечили стаканчиком бренди с водой, портером, вином и лауданумом. В Эрлеме была своя пивоварня. И теперь она выпивала, что не значило, что она была алкоголичкой. Было почти что символом веры, считать, что Герни нуждаются в ликере больше, чем остальные люди. Много лет спустя, когда Джозеф Герни выздоравливал после тяжелой болезни, Бетси писала ему, предупреждая, что недуг усугублялся тем, что он бросил пить эль и вино. «Врачи», – писала она, – «говорят, что они никогда не встречались с таким случаем, как наш касательно потребности в хорошей жизни».

Но даже с помощью обильного потребления алкоголя Бетси не могла отогнать от себя «ужас» при мысли о еще одних родах. Стивен Греллет и сестра Рейчел навестили ее буквально за месяц до родов, и ее мысли и молитвы были поглощены предстоящим испытанием. Ее девятый ребенок, девочка, которую назвали Луиза, родилась 14 июня 1814 года.

И снова она попалась в капкан домашних обязанностей. На то время кроме новорожденного младенца, у нее было пять девочек и трое мальчиков в возрасте от двух до тринадцати лет. Она была хозяйкой большого и гостеприимного дома, где служили больше дюжины слуг: гувернантка девочек, учитель мальчиков, восемь человек домашней прислуги и многочисленные садовники. Ей было тридцать четыре года, и чувство, что жизнь проходит мимо, угнетало ее. Вот как она описывает в своем дневнике типичный день того лета:

Проснулась чуть позже 7 часов, оделась, читала Библию вместе с домашними; завтракала; нянчила детей, заказала обед, уже почти 10; отправилась на встречу до половины второго; навестила вдову, домой, кормила грудью, отдыхала и гуляла до 3. Обед, отдыхала, оделась, занималась с детьми до 5.30. Навещала тетю Шепперд и Дж. Динсдейл почти до 8 часов. Занималась мужем и детьми до 9. Потом в постель.

В деревне ею восхищались, о ней сплетничали, некоторые даже любили ее. Она свела тесную дружбу с викарием, мистером Ангельзааком и его супругой. Посоветовавшись с ним, она открыла в округе школу для девочек, сняв большое помещение в местном доме и наняв директрису. Школа работала по системе Ланкастера, и миссис Фрай зорко следила за происходящим. Она просматривала работы девочек и вручала Библию лучшим ученицам. Поблизости стоял цыганский табор, и она навещала их кибитки, читала наставления ошарашенным цыганкам о чистоте и уходе за детьми, раздавала Библии. Цыгане, конечно, в большинстве своем читать не умели, но были достаточно сообразительны, чтобы распознать, что миссис Фрай была трогательным, нежным человеком и наслаждались, слушая ее мелодичный голос.

Ее любимцами были ирландцы-арендаторы. Ей нравились их певучие голоса и их рассказы, иной раз ее можно было застать слушающей их байки, сидя на опрокинутом ведре. Ирландские семьи веселили ее, а это было редкостью.

Жизнь постоянно призывала Бетси к исполнению обязанностей – помимо тех, которые она возлагала на себя сама. Права предъявляла не только собственная разросшаяся семья, она также чувствовала привязанность к клану Эрлема. Брат Джон, который так сильно возражал против ее преданности Обществу Друзей и проповедническому служению, слег с опасной болезнью. После смерти жены шесть лет назад он страдал от ухудшения физического и умственного здоровья. Хотя ее новорожденной дочери было всего два месяца, Бетси отправилась в экипаже навестить Джона в августе, а потом и в сентябре. Во время ее второго визита Джон скончался через несколько часов после ее приезда. Семья, старые слуги, дяди и тети собрались у постели; Бетси ярко описала эту сцену в письме мужу и детям, написанном «у останков возлюбленного брата моего».

К январю 1815 года Фраи снова обосновались на Милдредс-Корт, стараясь незаметно экономить, поскольку состояние бизнеса вновь внушало опасения. В то же самое время, им необходимо было поддерживать определенный уровень жизни и делать вид, что все в порядке, дабы создать атмосферу доверия. Ее слуги, которые, конечно, не понимали положения семьи, обвиняли миссис Фрай в скаредности. По мере того, как дети подрастали, они становились все более и более неуправляемыми. Рейчел, ее вторая дочь, которой исполнилось одиннадцать лет, бунтовала против навязываемой ей набожности, превратившись в настоящего сорванца. Элизабет не была вполне довольна гувернанткой Мэри Энн. Ее постоянно отвлекали больные, бедняки, родственники, которых нужно было навещать, и никогда не было достаточно времени для осуществления своего настоящего призвания.

В марте 1815 года Элизабет, как всегда по весне, поехала в Эрлем, а летом, в сопровождении Джозефа, в Ливерпуль и Манчестер. В планы Джозефа входили встречи с клиентами на севере, а Бетси посетила по дороге несколько собраний. Осенью она была в Суррее, навещая квакерские семьи, что входило в ее обязанности. Хотя Бетси путешествовала сравнительно комфортно, и к тому времени основные дороги были выровнены и покрыты щебенкой, так что дилижансы могли передвигаться со скоростью до десяти и даже двенадцати миль в час, тем не менее, поездки были долгими и утомительными. Обычно она брала с собой маленького ребенка, которого кормила грудью, и с ней также путешествовали няня и горничная. Однако, в поездках Бетси чувствовала себя исключительно хорошо. Она падала духом только когда возвращалась к домашним заботам.

В конце ноября в семье случилась трагедия. Бетси, седьмой ребенок, которой не было еще и пяти лет, умерла после короткой лихорадки. Убитая горем мать писала в своем дневнике: «Господь всемогущий в неисповедимой мудрости своей пожелал забрать нашего самого дорогого и горячо любимого ребенка, нашу маленькую Бетси». Современному читателю может показаться, что ее журнал заполнен невыносимо сентиментальными рассказами о том, каким хорошим был этот ребенок, как она была добра к слугам, беднякам и животным, как она почитала Маму и как необыкновенно благочестива была она. Но сюда вкрадывается трогательная нотка простоты: «она так мило и легко жила, и смерть последовала такая милая и легкая».

На похоронах миссис Фрай впечатляюще владела собой и молилась о спасении души ребенка, но она была глубоко потрясена. Ей стоило больших усилий посещать собрание, и она едва могла заставить себя навещать больных и обездоленных.

Невероятно, но спустя всего лишь две недели она отправилась в Шафтсбери, чтобы присутствовать на квартальном собрании в Дорсет-и-Хантсе, куда ее пригласили еще до случившегося несчастья. Она была беременна и с удивительной психологической устойчивостью ожидала рождения этого ребенка. Брат Джозеф послал ей одобряющее письмо и, чтобы порадовать ее, добавил в подарок тушки диких уток и креветки из Ярмута. «Мой любезнейший муж очень нежен со мной ночью», – признавалась она своему дневнику за месяц до предполагаемого рождения ребенка. Мальчик родился 18 апреля 1816 года «после долгих родов».

И вновь у Фраев было девять детей, и вновь дела по всей стране шли настораживающе плохо. Спустя год после поражения Наполеона нация-победитель стояла перед лицом глубокого спада. Тысячи героев, вернувшихся с войны, бывших солдат и матросов пришли домой и оказались безработными. В тот год урожай снова был плохим, нужда и недовольство росли. На Севере радикалы собирались на митинги, жгли фабрики и разбивали станки, отнимавшие у людей работу. Контракты военного времени внезапно прекратились, а промышленность еще не перешла на мирные рельсы. После почти двадцатилетней войны национальный долг достиг уровня 800 миллионов фунтов и был отягощен высокими процентами. Повсюду ощущалось воздействие рецессии.

Банк Герни мог позволить себе расходовать денежные средства в Лондоне и сохранить безупречную репутацию в Норфолке, что помогло ему продержаться. Банк Фраев был в более шатком положении. И вновь им пришлось обратиться к братьям Герни за помощью и советом.

Бетси испытывала опасения и была достаточно цинична в оценке того, какое влияние это окажет на их отношения с семейством Герни: «Мы видели, как мало остается связей с бедными родственниками… Я думаю, бедность болезненнее всего ощущают те, кто прежде был богат, и кто окружен богатыми родственниками». Она благочестиво добавляет, что, если бы проведению было угодно, и вся праведность и богатства Королевства принадлежали бы ее семье, она мало бы заботилась о чем-нибудь еще.

Хотя Бетси не нравилась зависимость от братьев и сестер, она понимала, что не может без них обойтись. Ее старшие дети, Кэтрин и Рейчел оставались в Ранктоне с тетей Рейчел и дядей Дэном (оба не в браке), а старшие мальчики, Джон и Уильям должны были жить в Эрлеме до окончания рождественских праздников, а потом отправиться в школу-пансион. Риченде и Джозефу предстояло обучение в классе с детьми ее брата Сэмюэля. С ней оставались только трое маленьких детей – Ханна четырех лет, двухлетняя Луиза и новорожденный младенец Сэмюэль, которого всегда называли Герни, чтобы не путать его с его же дядей. Конечно же, Бетси была благодарна за то, что ей помогали экономить, но беспокоилась по поводу таких договоренностей, особенно это касалось ее старших девочек. Рейчел была своенравна, ей нравилось подшучивать над «странностями» квакеров. Под влиянием брата Дэна, который сам был настроен против квакеров, она, по всей видимости, могла отойти еще дальше от религиозных убеждений матери. Получалось также, что они будут близки с новым дядей, Фрэнсисом Каннингхэмом, священником Англиканской церкви, за которого вышла замуж сестра Бетси, Риченда.

Бетси казалось, что дом в Плашете опустел, и она писала старшим дочерям Кейт и Рейчел:

Мои дорогие девочки,

После того, как я в одиночестве выпила чаю в маленькой гостиной вашего отца, потом пошла одна погулять и присела отдохнуть в нашем пасторальном портике в конце зеленой аллеи, я захотела написать вам, поскольку лишена вашего общества. Только подумать! Этим вечером мне не с кем поговорить, нет ни мужа, ни детей, даже маленькая Ханна ушла на чай в коттедж. Мне даже показалось приятным пойти и постоять рядом с бедным старым Исааком и лошадью, и коровами, и овцами в поле, поскольку я могла видеть хоть какие-то живые существа, оживляющие сиротливый Плашет. Все вокруг прелестно выглядит, но окно в столовой уменьшили, что я полагаю печальной потерей. Бедные маленькие школьники, когда я встречаюсь с ними, смотрят на меня и улыбаются, наверное, ждут-не-дождутся, когда вы вернетесь домой. Маленький сынишка бедняги Джонса еще жив, но кожа да кости, никогда подобного не видела… Наш дом выглядит очаровательно, по крайней мере, насколько дом может быть очаровательным – такой чистенький, аккуратный и живой, но ему очень не хватает его обитателей.

Ваша более чем преданная мама

Э.Ф.

В октябре 1816 года она пишет письмо своим девочкам, настойчиво призывая их упорно учиться:

… и не только ради себя самих, но ради нас. Я с нетерпением жду вашего возвращения, и надеюсь, что вы будете полезными и ценными помощницами… Я хочу сказать, что в доме вас ждут определенные обязанности по уходу за детьми и бедняками, а также ваши собственные занятия и развлечения. Думаю, что вряд ли когда-либо открывались более яркие благоприятные возможности для двух девочек… Я буду счастлива, когда наступит день, и я смогу пригласить вас в тюрьмы и больницы… Мне представляется, что сейчас вашим главным делом должны быть занятия со всем возможным прилежанием, ну и я не могу отказать себе в надежде, что наступит день, когда вы сможете применить все, что знаете и умете, на практике… Читайте "Первое соборное послание св. апостола Петра", стих 13.

Как бы категорично миссис Фрай ни отрицала феминистские идеалы на протяжении всей своей жизни, она настроила своих дочерей на работу для блага общества почти за полстолетия до того, как эта идея получила признание. Позднее Кэтрин, ее старшей дочери, суждено было стать домоправительницей и личным секретарем своей матери.

В ноябре Фраи вновь вернулись из загородного поместья в Плашете и, чтобы сократить расходы, поселились над конторой на Милдредс-Корт. Переезд не нравился миссис Фрай, но выбора не было. Другие семейные похороны, на этот раз кузена Герни, вынудили Бетси совершить поездку в Норфолк. В это время она навестила своих дочерей Кэтрин и Рейчел, и уехала, обеспокоенная влиянием на своих дочерей «этих не Друзей».

Бетси тревожил предстоящий отъезд мальчиков в школу-пансион, и она составила для них список правил, советуя не осуждать своих соучеников и не обманывать своих преподавателей. Тридцатишестилетняя мать десятерых детей, один из которых умер, что она видела для себя, какие надежды на будущее питала? Она думала, что могла бы «жить ради высокой цели». Миссис Фрай и цель ее жизни – вот чему суждено было стать сенсацией Лондона в течение ближайшего года.

«Несчастия Лондона» (фрагмент), Томас Роулендсон, 1807 г. Раскрашенный вручную офорт, Royal Collections

В Англии XIX века женщины-преступницы вызвали особый ужас. Насилие в их среде было более жестоким, чем у мужчин. Их преступления – как правило, кража мелких легко продаваемых предметов, кусков ткани, часов или шелковых носовых платков – неизменно были связаны с сексуальной распущенностью. Их описывали как диких животных. Посетители платили за то, чтобы войти в Ньюгейтскую тюрьму и посмотреть как тамошние «дикие животные» женского пола попрошайничают, плюются, ругаются и таскают друг друга за волосы. Э. Фрай впервые посетила Ньюгейт в 1813 году и увидела там более 300 женщин, обитавших в двух комнатах и спавших на грязной соломе. Еда была крайне скудная, многие были одеты лишь в рванье. Особенно ее потрясло, когда она увидела как две женщины стаскивают одежду с умершего ребенка, чтобы одеть голого живого. Женщины-квакеры первым делом вернулись с мягкой фланелью и помогли арестанткам сшить из нее детскую одежду

ГЛАВА 5

«Вот это зрелище»

«Сцены ужасов, грязь и жестокость, которые посрамили бы трюмы невольничьего судна» (1) встречали посетителей, отваживавшихся оказаться внутри лондонских тюрем Англии эпохи Регенства [1811-1820, – прим. ред.]. А условия содержания в тюрьмах для женщин по всей стране были наихудшими. Загнанные в маленькие темные помещения, они готовили еду при свете дня, а ночью спали на соломе, женщины-заключенные «часто оказывались попросту в борделе для надзирателей». В Ньюгейте полуобнаженные пьяные женщины просовывали через железные решетки деревянные ложки, привязанные к палкам, и просили прохожих подать им пенни на портер или на «арестантские деньги», которые собирали, чтобы заплатить своим же товаркам за возможность хотя бы посмотреть на огонь. Визгливые проклятья, драки, плевки и таскание друг друга за волосы – все это вызывало у зрителей почти суеверный ужас.

Победа над Наполеоном принесла с собой нужду и недовольство. Полмиллиона солдат и матросов, уволенных с военной службы, вернулись домой, чтобы сражаться за рабочие места с нищими детьми и штатскими, работавшими на войну. В центральных графствах Англии голод вынудил людей бунтовать и ломать станки, которые, как им казалось, были причиной несчастий. В столице обнищавшие полукриминальные мужчины толпами хлынули в западную часть Лондона, а банды совсем юных ребятишек бродили по улицам босиком и в лохмотьях. Когда принц-регент ехал на открытие парламента в январе 1817 года, толпа голодных манифестантов попыталась вручить ему петицию с протестом против цен на хлеб. Толпу грубо разогнали, но «метательный снаряд», пущенный кем-то из демонстрантов, разбил окно кареты и поцарапал принцу лоб. К 1818 году в тюрьмах Соединенного Королевства оказалось 107 000 заключенных, «число, предположительно большее, нежели во всех других королевствах Европы, вместе взятых». (2)

Целых четыре года миссис Фрай мирно жила в своем загородном доме в Плашете, занятая исключительно собственным домом, служением и «своими бедняками». Со времени посещения Ньюгейта в январе 1813 года она родила двоих детей и оплакала смерть одного ребенка, но на страницах ее дневника не часто встретишь воспоминания о бедственном положении обездоленных матерей Ньюгейта. Правда, Элизабет не упускала возможность поинтересоваться состоянием тюрем. Члены ее большой семьи – братья Джозеф и Сэмюэль и зятья Фоуэлл Бакстон и Сэмюэль Хоэ серьезно занимались тюремными вопросами; с ними она посетила тюрьму в Норидже и женское отделение исправительного дома Коулдбасфилдс в Лондоне. Ее друзья и родственники собирались учредить ассоциацию по исправлению преступников и обсуждали эти планы с Элизабет.

На Рождество 1816 года семья в целях экономии перебралась на Милдредс-Корт, и Элизабет Фрай отправилась в Ньюгейт. И снова надзиратель покачал головой, когда она показала ему разрешение на посещение. И снова открыли массивные запоры на огромных дверях, когда она входила, и двери снова закрылись за ней. В мрачной тюрьме, пахнувшей сыростью и гниением, она увидела женщин, просивших милостыню у решетки, дравшихся из-за денег, игравших в карты грязной колодой и читавших «плохие книжки». Как и прежде, ее тронул вид маленьких ребятишек, бледных и в лохмотьях. Как она объясняла позже, толчком к действию послужило религиозное милосердие. Элизабет ужаснулась «виду этих детей, брошенных на произвол судьбы среди очень порочных женщин… Я предполагаю, что первые слова, которые они начинают лепетать, это обычно богохульства или очень плохие выражения». (3) Вспоминая, вероятно, собственных маленьких детей, которых она учила повторять наизусть молитвы и гимны с того момента, когда только они начинали разговаривать, Элизабет обратилась к женщинам. Она сказала им, что она сама – мать (в то время она еще кормила грудью восьмимесячного сына), и что она переживает за их детей. «Неужели нет ничего, что мы могли бы сделать для этих невинных маленьких детей? Неужели они станут ворами или еще хуже?»

Заключенные – фальшивомонетчицы, мошенницы, воровки и проститутки – слушали ее со слезами на глазах. Она выглядела очень достойно, в белоснежных одеждах, квакерском чепце, со строгим прямым взглядом. Заключенные не привыкли к тому, чтобы кто-то интересовался их мнением. Публика и другие заключенные глумились над ними или злобно смотрели на них. Власти неодобрительно фыркали. Даже капеллан д-р Коттон не обращался к ним персонально, как к отдельным личностям. Казалось, что каждый мужчина готов от них отшатнуться или обойтись с ними грубо, как с созданиями, нарушившими их законы и согрешившими против своей природы. Пока Элизабет Фрай не переступила порог Ньюгейта, никому и в голову не приходило уделять им так много внимания. Они были потрясены до глубины души.

Интересно то, что слабая здоровьем миссис Фрай, всю свою жизнь испытывавшая ужас перед ворами и избегавшая насилия – она даже представить не могла, чтобы выпороть сыновей – казалось, расцветала в этом мрачном и отвратительном месте. Ньюгейт, самая чудовищная тюрьма во всей Англии, по-видимому, представляла для нее некую странную притягательность. Исполненная пылкой религиозности, трепещущая перед историями о геенне огненной и вечных муках, она нашла выход своего духовного начала среди кандалов, вооруженных охранников и в камерах смертников. По своим религиозным убеждениям она считала, что заключенные были заблудшими душами в смертельной опасности. Горький опыт хозяйки большого дома научил ее понимать умонастроение слуг (а женщины, как она заметила, были почти все из низших классов), сочетать властность с мягкостью и вызывать уважение одним своим видом.

Первая дневниковая запись о новой деятельности датирована 24 февраля 1817 года:

В последнее время я много занималась организацией школы для детей бедных заключенных в Ньюгейте, а также для молодых преступников, и это занятие принесло с собой много мира и удовлетворения; но мысли мои были глубоко затронуты общением с бедной женщиной, которую казнили этим утром. Я навестила ее дважды; это событие привело меня в состояние крайнего волнения, даже ночью я испытала некую мучительную нервозность, поскольку все это время я испытывала чувство глубокого унижения, будучи свидетелем воздействия последствий греха. Несчастная убила свое дитя; и как невыразимо ужасно то, что сейчас у нее отнимут жизнь.

Судя по всему, новости о ее сенсационной деятельности достигли Эрлема, поскольку три дня спустя, 27 февраля, брат Джозеф прислал ей письмо с предостережением:

Любезнейшая моя Бетси,

Когда я услышал о том, что ты посещаешь эту несчастную в Ньюгейте, я забеспокоился о тебе, зная, насколько подобные события могут истощать дух и изнурять тело. Я полагаю, любовь моя, что едва ли благоразумно с твоей стороны подвергать себя такой опасности. И, хотя я ни в коем случае не позволю себе препятствовать исполнению твоего долга или противодействовать тому, чтобы ты изливала бальзам свой на какое бы то ни было уязвленное сердце, я все же полагаю, что было бы правильно предложить подумать, оправдывает ли та мудрость, что соседствует с благоразумием, твое обращение к самому трудному виду служения в Ньюгейте. (4)

Было бы невозможно объяснить даже такому все понимающему брату, что миссис Фрай наконец обрела выход для своей гениальной способности вести за собой в важнейших вопросах морали. Она, наконец, открыла для себя вид деятельности, где потребовались все ее таланты. В реакции заключенных она обрела то восхищение и то уважение, которых жаждала всю свою жизнь.

После того, как миссис Фрай убедила всех заключенных в необходимости школы для их детей, она должна была убедить в этом же власти. Ее положение в обществе, как жены хорошо известного банкира и квакерской проповедницы, а также ее влиятельные друзья и родственники, дали ей возможность получить аудиенцию. Она встретилась с начальником Ньюгейтской тюрьмы в его доме, там же присутствовали двое шерифов Лондона и тюремный священник. Джентльмены вежливо выслушали ее план. Они согласились с тем, что сама идея замечательная и делает честь миссис Фрай. Однако, она просто не понимает сути проблемы. Женщины-заключенные и даже их дети порочны и безнадежно неисправимы. Они превратят школу в рассадник хулиганства и насилия. Мягко, смиренно, но с неумолимым упорством миссис Фрай просила власти разрешить ей хотя бы попытаться провести этот эксперимент. Отказать ей было трудно. Джентльмены попытались увильнуть и пообещали вернуться к разговору еще раз. Во время второй встречи они с торжеством заявили, что ее план невыполним: тщательное изучение тюрьмы показало, что не имелось ни одной свободной одиночной или какой-нибудь другой камеры. Значит, невинно вопросила миссис Фрай, проведению эксперимента мешает только отсутствие места? Они с неохотою согласились, что проблема именно в этом. Она смиренно вышла и спустилась в камеры, чтобы посоветоваться с заключенными.

Со времени ее первого посещения Ньюгейта положение почти семидесяти женщин-заключенных несколько улучшилось. Раньше им были отведены два помещения и часть тюремного двора. Теперь же, благодаря давлению со стороны реформаторов, у них было шесть помещений, две камеры и весь двор. Благодаря отсрочке миссис Фрай получила ценное преимущество. Ей удалось настроить женщин против начальства, по крайней мере, в мыслях. Вместе они решили, что одну из маленьких камер можно использовать как школьный класс. Когда миссис Фрай вернулась к джентльменам и сказала, что нашла помещение для занятий, они устало согласились позволить ей попробовать провести «великодушный, но практически безнадежный эксперимент». Школа начала работать буквально на следующий день. Мэри О’Коннор, образованная молодая женщина, попавшая в тюрьму за кражу часов – ее выбрали сами заключенные – провела первый урок для маленьких детей. Большая часть из тридцати «учеников» в камере были дети младше семи лет, родившиеся в тюрьме. Но была среди них и горстка осужденных детей. За дверью остались заключенные подростки и молодежь двадцати лет и старше, громко требовавшие, чтобы их научили читать и шить. Мэри Сэндерсон, сопровождавшая миссис Фрай, рассказывала Фоуэллу Бакстону, что она «чувствовала себя так, будто вошла в клетку с дикими зверями» (5), и вспоминала, что, когда за ней закрылась дверь, она «просто содрогнулась». Казалось, однако, что миссис Фрай чувствовала себя вполне непринужденно. В конце концов, она учила бедных мальчиков читать, будучи еще школьницей дома в Эрлеме. А уже в своем доме в Плашете вместе с женою викария они основали и курировали школу для бедных девочек. Эта же школа в мрачном хаосе тюремного существования для женщин-заключенных была новшеством. Миссис Фрай и ее сопровождающие иногда раздавали небольшие подарки: Библии, брошюры, кое-что из одежды или же, время от времени, обед для заключенных. Вне всякого сомнения, заключенные считали миссис Фрай с ее низким музыкальным напевным голосом и строгой любовью в высшей степени выдающейся личностью.

Вместе с помощницами она приходила в школу почти каждый день. Проходя через тюрьму с корзинками, в которых лежали Библии, материалы для шитья и их собственная еда, они видели, как женщины просят милостыню, ругаются, пьют пиво, распевают непристойные песни, жуют табак и выплевывают его, прыгая в мужской одежде. Иногда сцены, свидетелями которых становились просветительницы, были «настолько ужасными, что не поддавались описанию». (6)

Вначале миссис Фрай настаивала на том, чтобы ее эксперимент в Ньюгейте держали в секрете. Но когда она увидела царившие вокруг отчаяние, греховность и страстное желание взрослых заключенных овладеть каким-нибудь ремеслом, она избрала линию поведения, замалчивать которую было невозможно.

До тех пор, пока я не попытаюсь улучшить жизнь этих женщин, я не буду чувствовать себя спокойно, – писала Элизабет сестре Рейчел, – …заботясь о моих ненаглядных девочках, ты тем самым помогаешь мне продолжать заниматься этими важными вопросами.

Но как могла она изменить систему? Миссис Фрай обратилась к своим зятьям, Фоуэллу Бакстону и Сэмюэлю Хоэ, оба – солидные деловые люди, глубоко озабоченные реформой пенитенциарной системы, и изложила свои мысли по поводу трудоустройства и обучения женщин-заключенных. К ее разочарованию, они сразу же отвергли ее идею. Заключенные, по их мнению, разворуют материалы и превратят школу в посмешище. Эти женщины – лондонское отребье, воровки и проститутки, сильно отличающиеся от трудолюбивых сельских девушек, которых привыкла учить Бетси. Порку женщин не упразднили вплоть до 1820 года. И мечтать о том, что горстка леди сможет управлять женщинами, с которыми не могут справиться ни шерифы, ни надзиратели, ни ужасное тюремное заключение – это чистейшее безумие. Конечно же, чувства и намерения Элизабет делают ей честь.

На этом этапе миссис Фрай проявила необыкновенную отвагу. Поскольку мужчины не желали ей помочь, она решила привлечь на свою сторону представительниц своего пола. Она создала комитет, в который входили одиннадцать женщин-квакеров и ее подруга, соседка по Плашету миссис Ангельзаак, жена викария. Члены «Ассоциации по исправлению женщин заключенных в Ньюгейте» обязались ежедневно по очереди посещать Ньюгейт; платить надзирательнице жалованье с проживанием; предоставить средства для закупки необходимых рабочих материалов; организовать продажу готовых изделий; одеть женщин, «приобщить их к знакомству со Священным Писанием и сформировать у них, насколько это возможно, привычки к порядку, трезвости и прилежанию, кои могут привести их в состояние покорности и миролюбия, пока они находятся в тюрьме, и сделают их людьми достойными уважения по выходу из тюрьмы».

Очень быстро миссис Фрай убедилась в том, что женщины понимали представительниц своего пола гораздо лучше, чем любой мужчина. Год спустя, когда в комитете Палаты Общин заслушивали ее показания, она проинформировала олдерменов лондонского Сити, что у женщин не должно быть обслуживающего персонала мужского пола, кроме медицинских работников и священнослужителей.

Тем временем, Элизабет нужно было найти способ убедить представителей власти, естественно мужчин, в том, чтобы ей позволили приступить к эксперименту. Еще до женитьбы ее муж пообещал, что позволит ей следовать своему духовному призванию. Всю свою жизнь он открыто поддерживал ее работу. Вместе они решили, что пригласят тюремное начальство на Милдредс-Корт, и Джозеф будет присутствовать там в роли хозяина. Начальник тюрьмы Ньюман, священник д-р Коттон и шериф Бриджес приняли приглашение. И снова представители власти выказали свой скептицизм по поводу плана миссис Фрай. Д-р Коттон, сокративший воскресные проповеди с двух до одной в прошедшем году, был полон сомнений. После продолжительного обсуждения, во время которого Джозеф флегматично поддерживал жену, начальник тюрьмы согласился в следующее воскресенье посетить собрание, где, как пообещала ему миссис Фрай, он сможет сам воочию убедиться в настроении заключенных.

Арестантки миссис Фрай были хорошо подготовлены к событию, уникальному в истории тюрьмы. Более семидесяти женщин присутствовало на собрании, куда были приглашены начальник тюрьмы и дамы из комитета. Миссис Фрай открыла заседание, обратившись к заключенным. Она напомнила им о невзгодах их настоящего положения и спросила, согласились бы они на изменение в системе, которое может привнести в их жизни занятость, учебу, религию и чистоту. В некоторой степени неосознанно она воспользовалась для усмирения преступниц всеми преимуществами собственного положения богатой, хорошо образованной женщины с прекрасной речью, к тому же проповедницы. Лишенные друзей заключенные к этому моменту уже получали дополнительную еду вдобавок к скудному рациону и одежду, которую приносили дамы. Спокойные, чистые и едва ли не скромные, они выслушали миссис Фрай и заверили ее, что будут подчиняться любым правилам, предложенным ею.

Начальник тюрьмы, наблюдавший за ходом представления с некоторым изумлением, кратко поговорил с заключенными. Он предупредил их, что новая система находится на испытании и будет продолжена, только если они будут себя хорошо вести и строго подчиняться правилам. Затем начальник Ньюман повернулся к миссис Фрай и ее комитету и, пожав плечами, сказал: «Ну что ж, леди, присматривайте за своими материалами». Одна из членов комитета закрыла собрание, прочитав притчу о блудном сыне.

В своем дневнике миссис Фрай признавалась, что работа в группе оказалась для нее серьезным испытанием: «Приглашая помощников, я должна подвергаться их влиянию, учитывать различные мнения, а также вынуждена вести переговоры с незнакомцами и лицами, облеченными властью… Очень неприятная необходимость».

Первое собрание с начальником тюрьмы, заключенными и комитетом состоялось в самом начале апреля 1817 года. Весь месяц перед этим дневник миссис Фрай был заполнен опасениями и молитвами о Ньюгейте: «Мой разум слишком измучен многообразными интересами и обязанностями», – писала она 10 и 11 марта, – «дети, хозяйство, счета, встречи, церковь, близкие  родственники, друзья и Ньюгейт… Надеюсь, я не слишком много на себя взвалила, но меня как будто подхватил ураган… я могу только надеяться, что выберусь из него невредимой, но получившей возможность спокойно делать то, что велит мне долг; и пусть все это делается от всей души во имя Господа и благодаря Его милости… и если все усилия наши пойдут на пользу, то слава за работу воздастся, кому она единственно и надлежит». Но с каким бы усердием она ни боролась за духовное очищение, все же она обнаруживала себя «встревоженной и сбитой с толку» и «несколько рассерженной» из-за сплетен и осуждений, которые вызвал ее Ньюгейтский план.

До открытия «школы» 10 апреля нужно было проделать большую подготовительную работу. Начальник тюрьмы, на которого происходящее оказало, по всей видимости, большее впечатление, нежели он был готов признать, согласился переделать бывшую прачечную Ньюгейта в рабочую мастерскую для заключенных. Помещение даже вычистили и побелили.

Одна из членов комитета (помимо самой миссис Фрай, их имена редко где были зафиксированы) навестила компанию Господа Ричард Диксон и Ко., подрядчиков Ботани-Бей и «откровенно заявила им, что хотела бы лишить их» контракта на поставку одежды и других предметов в поселение каторжников. Заключенным, – объяснила она, – нужна работа. Ее просьба возымела такую силу, что компания гарантировала закупку всей продукции, производимой заключенными. Квакеры, торгующие мануфактурой, к которым обратились леди из комитета, бесплатно снабдили мастерскую обрезками ткани, и первой работой женщин Ньюгейта стали лоскутные одеяла – работа несложная для начинающих портних и наполнившая тюрьму красками.

В течение недели после предварительного собрания школа была готова. И вновь собрали заключенных, и вновь к ним обратилась миссис Фрай. (7) Она напомнила им об их «прискорбном, стесненном» положении. Большинство из них, говорила она, оказались без работы, плохо одеты, голодны и не в состоянии заработать хоть что-нибудь. Проводя время в безделье, играя в азартные игры и попрошайничая, они часто становятся хуже за время, проведенное в тюрьме.  («Ах, это так и есть», – вторили ее словам некоторые из арестанток). Если была бы возможность заняться полезным рукоделием, они смогли бы заработать немного денег, продолжала миссис Фрай, и если они будут старательны и усердны, то смогут даже отложить кое-что из своих заработков на тот день, когда выйдут из тюрьмы.

Она напомнила женщинам, как никчемна и греховна их жизнь, в то время как леди из комитета ведут счастливую, добродетельную и полезную жизнь. Но леди стремятся поделиться своим преимуществом и помочь им – женщинам, от которых все отвернулись.

По меркам двадцать первого века миссис Фрай была ужасающе высокомерна. С ее точки зрения, классовая структура общества была дарована свыше. Она обращалась с ними, как с нерадивыми служанками, а не как с грешницами, недостойными звания человека, но заключенные откликались. Она не считала нищету смягчающим обстоятельством, не видела в ней первопричину большинства преступлений. И, тем не менее, она обещала женщинам больше, чем кто-либо и когда-либо до нее – практическую помощь и средства к зарабатыванию денег.

Чтобы поощрить их усилия, миссис Фрай объявила, что комитет добавит шиллинг на каждые пять, заработанных заключенной. Надзирательницу уже назначили, и она присутствовала на собрании. Миссис Фрай представила ее заключенным как «уважаемое лицо», которое будет вести счет их работе и делать все возможное, чтобы обеспечить им приличные условия.

Самым убедительным образом миссис Фрай объяснила сидевшим перед ней женщинам, что шериф полностью одобрил план комитета, но окончательный результат зависел от них самих. Леди пришли в Ньюгейт не для того, чтобы командовать заключенными и ожидать от них повиновения. Они хотели работать с заключенными сообща. Ни одно правило не будет принято, ни один староста не будет назначен без их полного и единогласного согласия. Ее инициатива заручиться сотрудничеством заключенных и ее настойчивость по этому вопросу были удивительно передовыми для того времени.

После того, как миссис Фрай прочитала правила, по каждому из них голосовали отдельно, поднятием руки. Каждая заключенная, бывшая в помещении, проголосовала за каждое правило. Это был абсолютный триумф.

ПРАВИЛА

1.      Для общего руководства женщинами назначается надзирательница.

2.      Женщины занимаются шитьем, вязанием или любой другой подходящей работой.

3.      Не допускаются попрошайничество, ругань, азартные игры, карточные игры, ссоры или безнравственные разговоры. Все романы, пьесы и прочие неподобающие книги будут изъяты; следует избегать плохих слов; о любом нарушении по этим пунктам надлежит сообщать надзирательнице.

4.      Из женщин выбирается старшая по двору. Она должна сообщать женщинам, когда приходят их друзья, следить за тем, чтобы они оставляли свою работу у старосты, когда идут к решетке, и не тратили время кроме как для разговоров с друзьями. Если окажется, что какая-нибудь из женщин не подчиняется этим правилам, старшая по двору должна сообщить о нарушении надзирательнице.

5.      Женщины должны быть поделены на классы, не больше двенадцати человек в каждом, и в каждом классе должна быть назначена староста.

6.      Старосты избираются из самых благонравных женщин, умеющих читать, для того, чтобы надзирать за работой и поведением прочих.

7.      Старосты должны не только следить за порядком в своих классах, но, если заметят кого-нибудь другого, нарушающего правила, то должны сообщить об этом старосте того класса, к которому предположительно принадлежит нарушительница, а та должна немедленно сообщить об этом надзирательнице, и отступление от правил должно быть строго наказано.

8.      Если правила нарушает кто-то из старост, ее снимают с должности, и на это место выбирается самая подходящая кандидатура из класса.

9.      Старосты должны особенно внимательно следить за тем, чтобы женщины приходили работать с чистыми руками и лицами, и чтобы во время работы они вели себя тихо.

10.   По звонку в девять часов утра женщины собираются в рабочей комнате и слушают отрывок из Писания, который читает одна из посетительниц или надзирательница; после этого организованным порядком старосты ведут свои классы в соответствующие камеры.

11.   Женщины снова собираются для чтения в шесть часов вечера, когда работа сдана старостами на сохранение надзирательнице.

12.   Надзирательница ведет точную отчетность о работе, выполненной женщинами, и об их поведении.

Эти правила, которые внесли в Ньюгейт порядок и надежду, позднее были адаптированы для всех женских тюрем в Европе согласно рекомендациям миссис Фрай. Имена старост были предложены одно за другим с соблюдением надлежащих формальностей, и снова заключенные согласились со всеми кандидатами. В завершение собрания член комитета прочитала вслух из тринадцатой главы Евангелия от Луки притчу о фиговом дереве, а Элизабет Фрай «преклонила колени в торжественной молитве».

Современники, рассказывавшие о «чудесах», происходящих в Ньюгейте, подробно останавливались на сенсационных чтениях Библии и мгновенном преображении, которое эти чтения производили в душах заключенных. Было ли это вызвано религиозным вдохновение или же материальным улучшением их существования, как бы то ни было, удивительная перемена вскоре стала очевидной.

Спустя буквально пару недель после введения новых правил, женскую половину тюрьмы навестил посетитель-мужчина.

… там царили спокойствие и пристойность. Прилично одетая особа сопроводила меня … к дверям камеры, где во главе длинного стола сидела леди, принадлежащая к Обществу Друзей. Она читала вслух приблизительно шестнадцати женщинам-заключенным, которые были заняты шитьем… на каждой из них был синий фартук, выглядевший вполне чистым, и нагрудник, на шее на красной ленте висела карточка с номером. Когда я вошел, все они встали, почтительно присели в реверансе, а затем по сигналу вернулись на свои места и к своему занятию. (8)

В своем собственном дневнике Элизабет Фрай отметила «мир и процветание», которые обрела в своем рискованном начинании: «…Власть имущие так искренне стремятся помочь нам… Заключенные, бывшие как дикие звери, представляются безобидными и славными».

Теперь, когда система заработала так хорошо, миссис Фрай решила обратиться в корпорацию лондонского Сити за разрешением сделать ее школу частью тюремной системы. Тогда ее работа не будет больше зависеть от благотворительности отдельных лиц. К этому времени представители власти жаждали ознакомиться с работой. Лорд-мэр Лондона в сопровождении нескольких шерифов и олдерменов попросил о посещении в обычный день. Они услышали, как одна из членов комитета читает главу из Библии, затем они посетили классы, где заключенные тихо сидели со своими старостами, шили и вязали. Посетители с трудом могли поверить в такую перемену. Этот «ад на земле», где еще несколько месяцев тому назад вид падших и бесстыжих женщин резал им глаза, теперь выглядел скорее похожим на «хорошо организованную семью».

Все правила миссис Фрай были приняты как часть тюремной системы, и корпорация согласилась платить надзирательнице жалование в гинею еженедельно, плюс добавочные 20 фунтов в год, которые давал комитет. Пристойный новый вид заключенных произвел такое впечатление на официальных лиц, что они пожертвовали 80 фунтов на одежду для женщин. Иной раз женщина попадала в Ньюгейт настолько плохо одетой, что представительнице комитета приходилось вставать между ней и посетителем-мужчиной, дабы сохранить приличия. По просьбе леди, корпорация отстранила от службы солдат, охранявших тюрьму изнутри и надзиравших за женским двором, поскольку они «непотребно обращались с женщинами».

Власти были более осторожны в обещаниях касательно реформ по организации готовки, мытья и питания, поскольку, как они объясняли, в условиях текущей экономической депрессии любые меры, подразумевающие траты для Сити, придется отложить. Возможно, самой главной переменой, которую миссис Фрай удалось вызвать у должностных лиц, была перемена в отношении. Она заставила их посмотреть на женщин-заключенных как на людей. Как сказала член комитета, миссис Фрай помогла им увидеть «достоинство этих несчастных существ». (9)

Месяц спустя после того, как она начала официально работать в Ньюгейте, важная перемена произошла с самой миссис Фрай. Она больше не была добровольным работником христианской благотворительной организации, она стала тюремным реформатором. Чтобы расширить свои знания, она поставила перед собой ряд задач: «Читать Говарда*, советоваться с умными благотворителями и стремиться изучить способы управления лучших тюрем».

* Джон Говард (англ. John Howard, 1726–1790) – филантроп и первый в Англии тюремный реформатор.

В Лондоне времен Регентства миссис Фрай была уникальной фигурой – женщиной, общественным деятелем, которая давала советы мужчинами и делилась с ними своими профессиональными знаниями. Вместе со славой пришли и нападки на нее как на женщину. Обвинения в том, что она пренебрегает своим домом и семьей, преследовали миссис Фрай всю жизнь. Молва нашептывала, что она выпроводила своих шестерых детей, дабы освободиться для работы в тюрьме. Детей отослали к родственникам, чтобы помочь Фраям экономить, но, поскольку они были банкирами, и, следовательно, должны были соблюдать приличия, она не могла опровергнуть обвинения.

На годовом собрании проповедники и старейшины Общества Друзей не преминули указать ей на опасности пренебрежения своими домашними обязанностями. Вопрос приобрел почти что общенациональную важность. Подобает ли женщине, подходит ли матери девяти детей играть такую важную роль в жизни страны? В «Джентльменс Мэгэзин» в августе 1820 года «Криптос» яростно выступил в ее защиту:

Многочисленная семья миссис Фрай и ее большой дом и хозяйство ведутся самым надлежащим образом с высочайшей благочинностью… Никоим образом ее рвение в святом деле человеколюбия не приведет к пренебрежению домашними обязанностями, к добросовестному исполнению коих призвана любая особа женского полу.

Несмотря на миф о праведной привязанности к домашнему очагу, столь необходимый для того времени, Элизабет Фрай отнюдь не находила удовольствия в домашних обязанностях, да и способностей особых у нее к ним не было. Как только ее старшая дочь Кэтрин стала достаточно взрослой, чтобы вести дом, ее незамедлительно привлекли к этому занятию. К материнству миссис Фрай тоже относилась без особого энтузиазма. Она считала, что бесконечные беременности портят фигуру и связывают ее активность. Еще до замужества она подозревала, что не вполне создана для семейной жизни. Теперь же, когда миссис Фрай наконец нашла свое истинное призвание, ей необходимо было перехитрить систему. Действуя тактично, с многочисленными торжественными заверениями касательно своей преданности мужу и дому, а также о нежелании «выставлять себя» на публику, она этого достигла.

Одной из хитростей, к которым она прибегла, было привлечение как можно большего числа родственников на свою сторону. Когда две ее дочери, Кэтрин и Рейчел, которым в 1817 году было соответственно шестнадцать и четырнадцать лет, должны были приехать домой на лето, она писала им, напоминая, что они должны ей помогать:

Вы, мои любимые девочки, должны усердно выполнять свою часть работы… вы должны вставать рано; помните, гувернантки у нас нет. Затем я ожидаю от вас прилежания в собственной учебе и в некоторых других занятиях, которые я, возможно, захочу поручить вам; никому из нас не положено бездельничать и, поскольку вы уже вступаете в возраст, когда начинаете кое-что понимать, я надеюсь обрести в вас настоящих помощниц.

Девочек определили помогать с обширной корреспонденцией, которая прибывала со всех концов страны и в которой просили совета об организации местных тюремных ассоциаций, или разрешения посетить ее чтения в Ньюгейте, или хотели узнать мнение миссис Фрай относительно тюремной дисциплины. Помимо этого, рекой лились просьбы от сотен бедняков «смиренно моливших о поддержке». Беднякам редко отказывали. Ее братья и зятья помогали деньгами, советом, поддержкой, а сестры в Норфолке смотрели за детьми.

Тем летом интерес общественности к Ньюгейту достиг своего пика. Принимая во внимание стремительно растущий уровень преступности, а так же то обстоятельство, что правительство Тори было напугано спадом закона и порядка, тема приобретала огромную ценность для читающей публики. Весьма предсказуемо миссис Фрай испытывала неловкость от того, что «к ней привлекали внимание на газетных страницах». Но, несмотря на опасения, она очень быстро научилась тому, как вести себя в качестве известной личности и, по всей видимости, это ощущение доставляло ей несомненное удовольствие. 28 августа 1817 года она писала в своем дневнике: «Боюсь, я превозношу себя до небес и держусь скорее как особа, обладающая властью в городе; частично такое поведение почти необходимо – и все же! Требуется бдительность, чтобы не поклоняться человеку и не потворствовать самолюбованию».

Ее почти маниакальная жажда духовного очищения, ее желание заниматься благотворительностью, несомненно, высвободили ее стремления исправлять зло. Для миссис Фрай было совершенно необходимо видеть свою работу как богоугодную, опирающуюся на религиозные убеждения, и только благодаря своему статусу священнослужителя, она сама могла освободиться и покинуть сферу домашних забот без чувства вины, с миром в душе.

В сентябре миссис Фрай как обычно поехала в Норфолк, на сей раз на свадьбу своего брата Джозефа с Джейн Брикбек, «простой» женщиной-квакером. В следующем году Джозеф, на восемь лет младше Бетси, «с чувствительной и мягкой душой», станет проповедником. Со все возрастающим интересом он будет ее союзником в религиозных и философских делах.

Зимой семейство переехало из загородного дома на Милдредс-Корт, ближе к тюрьме. На этот раз две старшие дочери Кэтрин и Рейчел остались дома вместе с самыми маленькими детьми. К этому времени Ньюгейтский эксперимент считался блестящим успехом, «возможно, величайшим благословением моих дел, какое когда-либо было даровано мне». Священнослужители всех конфессий, политики, филантропы, дипломаты и особенно члены высшего общества приходили посмотреть на него, и миссис Фрай была великолепно занята.

Послевоенная волна преступности достигла пика в 1817-1818 годах, и именно эти годы были годами наиболее плодотворной работы миссис Фрай в качестве тюремного реформатора. В феврале 1818 года, всего лишь десять месяцев спустя после введения новой системы в Ньюгейте, ее пригласили свидетельствовать в комитете по лондонским тюрьмам Палаты Общин. Это была беспрецедентная честь для женщины, и она попросила своего брата Джозефа сопровождать ее.

Свидетельство Элизабет Фрай рисует яркую картину Ньюгейта тех лет. Все женщины-заключенные – число их могло варьироваться между семьюдесятью и восьмьюдесятью – содержались все вместе, «старые и молодые, закоренелые преступницы с теми, кто совершил только мелкий проступок или первое преступление; женщины самые вульгарные и респектабельные замужние женщины и служанки». Тридцать женщин спали в одном помещении, у каждой было место размером примерно шесть футов на два. «Иногда я думала, что это похоже на невольничий корабль», – прокомментировала Элизабет.

Что касается еды, то для большинства заключенных ее явно не хватало. Три четверти заключенных выживали на тюремном содержании в два фунта мяса и один фунт хлеба в неделю. Некоторые выглядели «очень бледными, очень худыми, часто опухшими». Заключенные, у которых были богатые друзья, наоборот, питались деликатесами. Им даже присылали дичь. «Это кажется нам очень неправильным, – заметила миссис Фрай чопорно, – потому что тюрьму нельзя превращать во дворец».

У миссис Фрай не было претензий к качеству поставляемого мяса: «бедрo – хорошая питательная часть. Я покупала похожее мясо по три или четыре пенса за фунт, когда хотела устроить обед для некоторых бедных заключенных, но когда покупала для собственного стола, то брала мясо по восемь пенсов». Хотя джин в тюрьме стал труднодоступен, пиво и вино посылали из близлежащего паба. Миссис Фрай рассказала олдерменам в комитете об одной девушке, «которую содержал некий джентльмен». Он купил ей пива на десять шиллингов. «Конечно, девушка большую часть пива просто вылила, а сама была настолько пьяна, что почти обезумела».

Власти не предоставляли заключенным никакой одежды, а ведь самые бедные женщины приходили в тюрьму в лохмотьях. Недавно, докладывала миссис Фрай, в заключение попала беременная женщина: «она была едва прикрыта, на ней не было чулок, а только тоненький халатик». Спустя несколько часов после поступления, она родила, и «мы незамедлительно снабдили одеждой и ее, и ребенка».

Заключенным было затруднительно соблюдать чистоту, поскольку обеспечение мылом зависело от «милосердия шерифа», которому иногда не хватало на это денег. Даже когда мыло бывало в наличии, заключенным не давали ни тазов, ни полотенец.

Поскольку заключенные начали работать десять месяцев тому назад, они произвели около двадцати тысяч предметов одежды и заработали приблизительно один шиллинг и шесть пенсов в неделю каждая. Их контракты на работу истекали, и миссис Фрай считала (и в этом она на годы опередила свое время), что правительство должно предоставить заключенным работу и платить за нее. Тем временем, леди открыли небольшой магазинчик «между воротами», где женщины-заключенные могли купить чай, сахар и всякую галантерею на заработанные деньги.

Занятость, подчеркивала миссис Фрай, была жизненно необходима для успеха ее проекта. «Мы можем наставлять, и мы будем это делать, но, если мы позволим им распоряжаться своим временем, а делать им будет нечего, они неизбежно вернутся к своим низменным страстям».

Миссис Фрай тактично недооценила то, что она называла исправительной силой Библейских чтений, и поскольку парламентский комитет был особенно озабочен выяснением, не изучают ли дамы некую сектантскую форму христианства, она сумела их успокоить.

Им было интересно узнать, как она поддерживает дисциплину. Слышали, как одна из заключенных сказала «что предстать перед миссис Фрай ужаснее, чем перед судьей». «Я никогда не предлагала наказаний, – ответила миссис Фрай, сев еще прямее в свое кресле, – и я полагаю, что в хорошо управляемом доме невозможно иметь правила более строгие и четкие, чем у нас». Из ее слов стало известно, что «приблизительно четыре раза» нарушительницы были помещены в одиночку от двух до трех дней. Когда были приняты их правила, леди получили от корпорации полномочие наказывать. Однако, можно представить себе, что упрек и взгляд миссис Фрай вполне могли показаться ужаснее, чем самое строгое наказание.

За хорошее поведение миссис Фрай любила награждать заключенных чем-нибудь из одежды, дарить Библию или Новый Завет. Им было также известно об отдаленной возможности помилования, «если их поведение будет очень хорошим, и мы сможем представить лорду Сидмуту (министру внутренних дел) отчет об этом». Она могла даже сообщить о скромном успехе в деле успешной реабилитации. Одна бедная женщина была помилована благодаря вмешательству миссис Фрай. «В тюрьме мы научили ее вязать, – объяснила она, – и сейчас она ведет вполне добропорядочный образ жизни вне тюрьмы, и частично зарабатывает на жизнь вязанием». Другая женщина, которой комитет одолжил денег, «приходит ко мне домой каждую неделю и выплачивает два шиллинга. Порой мы просто даем деньги, а иногда одалживаем, чтобы приучить их к пунктуальности и честности».

Подводя итоги, комитет с пониманием отнесся к достижениям дам:

Милосердные старания миссис Фрай и ее друзей в женском отделении тюрьмы посредством организации школы, предоставления работы и поощрения привычек к усердию и трудолюбию, произвели самые благоприятные изменения. При этом многое следует приписать неослабному личному вниманию и влиянию. (10)

В другом параграфе, который наверняка заставил улыбнуться даже строгую и добродетельную миссис Фрай, они отметили: «на мужской половине попыткам предоставить работу воспрепятствовало непорядочное поведение тех, на ком эксперимент ставился».

К этому времени миссис Фрай стала притчей во языцех; любопытные и благочестивые стекались посмотреть на нее. Уильям Уилберфорс, ставший другом сначала ее брата Джозефа, а потом и всей обширной семьи, посетил Ньюгейт в феврале 1818 года вместе с ее зятьями и сестрой Присциллой, проповедницей, и записал в своей отрывистой манере: «Пошли все вместе встретиться с миссис Фрай в Ньюгейте. Порядок, заведенный ею, удивительный… Много говорил с начальником тюрьмы и капелланом – миссис Фрай молилась речитативом – место конструктивно плохое». И позднее: «Чему же учит успех миссис Фрай».

В апреле она с радостью переехала обратно в загородный дом.

Со времени моего последнего письма я вела довольно-таки примечательную жизнь, за которой, как ни удивительно, следили сильные мира сего и все прочие, это касалось моих забот в Ньюгейте… Тюрьма и я сама превращаемся в настоящее шоу, что само по себе достаточно серьезно. Я полагаю, что это, безусловно, очень полезно для дела, поскольку повышает интерес к проблеме среди всех слоев общества, а также дает представление о Друзьях и их принципах, но мое собственное положение при этом становится критическим.

Элизабет Фрай молилась, как молилась всегда, чтобы жить, «почитая Господа, а не человека, и чтобы ни в коей мере не волновали меня ни хорошие, ни плохие отзывы».

И тут она совершила свой первый серьезный и столь закономерный промах в роли реформатора пенитенциарной системы. С самого начала своей работы в тюрьме, с первой встречи с заключенной, приговоренной к смертной казни, она ненавидела смертную казнь. И чем больше она видела, – а она навещала как женщин, так и мужчин-заключенных и их семьи в камерах смертников, она оставалась с ними до последнего дня на эшафоте,– тем сильнее крепло ее убеждение в том, что смертная казнь – зло, приводящее к ужасным последствиям. В то время преступников можно было отправлять на виселицу за пару сотен преступлений, таких как кража пары носков или чайной ложки или запуск в обращение фальшивых банкнот.

Используя свое исключительное положение, Элизабет Фрай вскоре начала привлекать общественное внимание к ужасу смертной казни. Очень часто приговоренным заключенным приходилось ждать рассмотрения апелляции шесть недель, а то и дольше. В Ньюгейте миссис Фрай оставляла на собраниях переднюю скамью именно преступникам, приговоренным к смертной казни, и их появление всегда вызывало комментарии и любопытство. Политики обнаружили, что им труднее сохранять абстрактный взгляд на смертную казнь, когда они молятся лицом к лицу и вместе с приговоренными женщинами.

17 февраля 1817 года Шарлотта Ньюман и Мэри Энн Джеймс были повешены за фальшивомонетничество. В 6 часов утра перед казнью Шарлотта Ньюман написала Элизабет Фрай:

Высокочтимая госпожа,

Это единственный способ выразить мою благодарность Вам за Ваше большое внимание и заботу о бедной моей душе, мне кажется, я могла показаться молчаливей, нежели, возможно, другие в этот печальный момент, поверьте мне, уважаемая госпожа, я так остро почувствовала ту ужасающую ситуацию, в которой нахожусь… Я за многое благодарна. Мой разум спокоен, и дух силен. Господь в своем безграничном милосердии, даруй мне в последние мгновенья, то же чувство, что я испытываю сейчас! … На часах больше шести. У меня не осталось времени. Я должна посвятить остаток времени служению Господу, против которого согрешила.

С уважением,

Ваша покорная слуга,

Шарлотта Ньюман

Похожее письмо, такое же спокойное и смиренное по тону, написала и Мэри Энн Джеймс. Оба эти письма из камер смертников «попали в газеты и другие издания». (12) Все вместе: рассказы о приговоренных к смерти, заметки в газетах, памфлеты о высшей мере наказания – создало общественное мнение, осуждающее смертную казнь за мелкие правонарушения, как внутри парламента, так и за его стенами.

В марте 1818 года была приговорена к смерти Гарриет Скелтон, одна из любимиц миссис Фрай среди заключенных. Она была служанкой у адвоката, спокойная девушка с хорошим поведением, «открытым выражением лица, вызывающим доверие». Гарриет сбывала фальшивые банкноты «под влиянием человека, которого она любила», своего мужа. Она пользовалась всеобщей симпатией, как среди товарок по заключению, так и у комитета. И когда ее апелляция была отвергнута, слышали, как одна из ее сокамерниц заметила, что Гарриет посылают на смерть, потому что она намного лучше всех остальных. Такое замечание вряд ли способствовало хорошему поведению. Побуждаемая своим комитетом, миссис Фрай решила обратиться с просьбой о помиловании к лорду Сидмуту. К тому времени ее уверенность в собственных силах уже достаточно окрепла. На самом деле, она несколько поспешила заявить в Палате Общин, что лорд Сидмут был «очень добр к нам, когда бы мы ни обращались с просьбой о смягчении наказания».

Вместе со своим братом Элизабет Фрай отправилась просить о помиловании Гарриет Скелтон. К несчастью, она ошибалась. Лорд Сидмут устал от реформаторов. «Они устраняют страх наказания у преступных элементов», – сказал он Палате. (13) Возможно, в глубине души лорд считал, что Элизабет Фрай становилась помехой. Она, однако, не собиралась бросать начатое дело. В ту пору так много фальшивомонетчиков были приговорены к смерти, что директора Банка Англии были уполномочены Актом парламента заменять в некоторых случаях повешение ссылкой на каторгу. (14) Если отдельные фальшивомонетчики признавали себя «виновными по более мягкому пункту обвинения», то, следуя скрытым договоренностям между адвокатами Банка и чиновниками Олд Бейли, заключенному заменяли повешение на каторжную ссылку. Миссис Фрай полагала, что такая возможность была у Гарриет Скелтон, но та заявила, что она «не виновна», и этим уничтожила свой шанс на замену приговора.

Каким бы ни было истинное положение вещей, миссис Фрай глубоко огорчила лорда Сидмута. Она выступила с критикой директоров Банка, а когда это не помогло, уговорила своего старого друга герцога Глостерского вмешаться в пользу Скелтон (это был принц Уильям Фредерик, галантный армейский офицер, обедавший и танцевавший с сестрами Герни в годы молодости Бетси в Эрлеме, двадцать лет тому назад). Было известно, что герцог симпатизирует кампании против смертной казни и, подчиняясь силе пылкого негодования Элизабет, согласился лично посетить Гарриет Скелтон. Он провел в камере смертников с Гарриет более часа, уходя, пожал ей руку и сам отправился к лорду Сидмуту просить о замене приговора. Но Элизабет Фрай, по ее собственному признанию, «слишком давила на лорда Сидмута». Он, безусловно, был возмущен попыткой использовать влияние и отверг обращение герцога.

Но даже тогда миссис Фрай продолжала настаивать на своем, убедив герцога сопровождать ее на встречу с директорами Банка, чтобы посмотреть, не удастся ли ему убедить их пощадить Гарриет Скелтон. Но она просто оскорбила их достоинство. На тот момент миссис Фрай зашла слишком далеко, и мужская олигархия сомкнула свои ряды перед посторонним. Лорд Сидмут написал ей осуждающее письмо, в котором поставил под сомнение ее правдивость. В свою очередь, оскорбленная миссис Фрай отказалась иметь с лордом какие-либо личные отношения в будущем. «Таймс» критиковала министра внутренних дел за этот «ужасающий пример жестокости», но Гарриет Скелтон повесили.

Миссис Фрай сделал вывод, что ей не следует позволять собственной гордости мешать работе в Ньюгейте. Вскоре после повешения она отправилась на встречу с лордом Сидмутом, на сей раз в сопровождении леди Хакет, старого друга и сочувствующей делу тюремной реформы. По-видимому, это было нетактично. Лорд Сидмут вновь осудил ее за «неосмотрительное» обращение к директорам Банка.

«Ничего кроме боли», – записала Элизабет в своем дневнике, выйдя после разговора. 2 мая 1818 года она вновь написала лорду, сожалея, что поступала вопреки его желаниям и добавила, достаточно трогательно, что Ньюгейтская ассоциация леди хотела бы послать лорду Сидмуту образец «работы бедных заключенных». Он никогда до конца не простил ее.

Частично все эти неприятности были вызваны тем, что Бетси была новичком. Она была бесконечно восприимчива к нюансам человеческого поведения, но неопытна в мире политики и интриг. Она вела себя в правительственных кругах так, как привыкла вести себя в своем религиозном Обществе. В богатых квакерских домах реформу обсуждали в атмосфере душевности и сочувствия. Ее статус среди Друзей как зарегистрированного проповедника заставлял ее думать о собственном уникальном положении, что, собственно говоря, так и было. Чего она не принимала во внимание, так это то, что именно это ощущение уникальности делало ее поведение подозрительным в глазах правящей верхушки. Чтобы сохранить свое влияние, ей необходимо было уважать и понимать их правила и нормы. Она хорошо выучила урок, дорого заплатив за него.

Однако, для Бетси было нелегко осознать уязвимость своего положения. В то самое утро, когда лорд Сидмут так бесцеремонно выставил ее, леди Хакет убедила Бетси, что та должна посетить Мэншн-Хаус. Там будет королева Шарлотта, председательствующая на публичном экзамене для более чем тысячи учеников, которая высказывала желание встретиться с миссис Фрай. По сообщению «Джентльменс Мэгэзин» в мае 1818 года «Королева беседовала с великодушной миссис Фрай». И Бетси, ликуя, записывает в своем дневнике: «Я думаю, что никому никогда не уделялось столько внимания… Когда я вошла в комнату, собравшиеся загудели».

Такие моменты эйфории были редкими. Большую часть своих дней Элизабет проводила в Ньюгейте, в комитетах и занятиях корреспонденцией и беседами, посвященными тюремной реформе. Не пренебрегала она и своими обязанностями проповедницы. Свои чтения в Ньюгейте она считала скорее продолжением этих обязанностей, средством влияния не только на «бедных заключенных», но и на «светскую публику», тех мужчин и женщин из высших слоев общества, которые приходили посмотреть на «шоу». Летом 1818 года миссис Фрай столкнулась с опасностью бунта в своем таком хорошо организованном женском отделении. Альтернативой виселице за серьезные правонарушения была высылка на каторгу, служившая правительству удобным способом сократить нагрузку на переполненные тюрьмы и избавиться от дестабилизирующих элементов. Группа заключенных должна была отплыть в поселение в Новом Южном Уэльсе, и  надзирательницы поделились с миссис Фрай своими страхами по поводу последствий этого события. Обычно, в ночь перед отплытием, как последний протест, женщины крушили мебель, били окна и пили все, что могли раздобыть. Утром их, все еще мятежных и угрюмых, заковывали в кандалы, сажали на открытые подводы и везли в порт, а за ними следовала улюлюкающая толпа, швыряющая камнями и грязью на протяжение всего пути до реки.

Когда миссис Фрай пошла в рабочую комнату и камеры, женщины излили ей свой ужас перед будущим и поведали все истории, которые слышали о жизни в грубой, примитивной колонии. Как сообщал комитет Палаты Общин, «Женщин-заключенных воспринимали скорее как проституток, нежели слуг». (15) Элизабет пошла прямо к начальнику тюрьмы. Она понимала, что изменить их приговоры она не в силах, но, несомненно, может облегчить расставание. Она убедила начальника Ньюмана, что в корне проблемы лежит их страх перед перспективой унизительной поездки на открытой телеге, закованными в цепи. Если бы он разрешил везти их в закрытых шестиместных наемных экипажах под конвоем надзирательниц, она тоже будет там и будет руководить всем процессом. Если только он послушает ее, упрашивала миссис Фрай, женщины покинут тюрьму спокойно без беспорядков или нанесения ущерба имуществу.

Она блестяще доказала свою правоту. На следующий день женщины каторжанки покинули Ньюгейт тихо и печально, в закрытых повозках. В конце процессии в собственном экипаже виднелась дородная фигура миссис Фрай, вооруженной Библией и коробкой с трактатами, которые она повсюду носила с собой. В Дептфорде, где на якоре стояла «Мария», судно для перевозки преступников, женщин-заключенных загнали вниз. Увидев тесные помещения, расстроенные леди, возглавляемые миссис Фрай, начали делить 128 заключенных на группы по двенадцать человек по Ньюгейтской системе.

Женщин-заключенных из других тюрем доставляли самыми дешевыми маршрутами. Группа, скованная вместе позвякивающими связками оков с обручами вокруг талии и ног, неуклюже слезала с империала. Иногда женщин-заключенных заталкивали в рыболовный баркас, и они прибывали замерзшие, страдающие морской болезнью после дискомфортного путешествия.

На борту «Марии» женщинам-каторжанкам, насколько это было возможно, обеспечили определенный порядок. Их разделили по возрасту и по характеру преступления и поместили в группы. Небольшое пространство в корме судна отвели под «классную комнату» для четырнадцати детей заключенных, которые были достаточно большими, чтобы учиться читать и шить, и была назначена учительница. Если она будет работать хорошо, то в конце путешествия капитан должен был ей заплатить. Были также организованы добровольные классы для неграмотных взрослых. Ньюгейтские заключенные были привычны к работе и жаждали заработать денег, поэтому леди из Ассоциации принесли на корабль лоскуты тканей и посадили их шить лоскутные одеяла, которые, как известно, были очень популярны в Южном Уэльсе. Конечно же, леди обеспечили материалами не только заключенных из Ньюгейта, а всех, кто был на борту. Они закупили рабочие материалы, фартуки и дополнительную одежду для нуждающихся женщин, и каждый день посещали корабль все пять недель, которые он стоял на якоре. Всего на каторжниц они потратили 72 фунта 10 шиллингов. (16)

В последний раз, когда миссис Фрай появилась на борту «Марии» перед отплытием, все женщины-заключенные собрались на юте послушать ее, а матросы карабкались высоко по вантам, чтобы увидеть это необыкновенное зрелище. Экипажи судов, стоящих неподалеку, свесились с бортов своих кораблей, когда Элизабет открыла свою Библию и звонким голосом начала читать заключенным.

В глубине души она испытывала опасения по поводу соблюдения дисциплины. В последующие двадцать лет миссис Фрай, когда могла, лично инспектировала корабли, покидавшие Лондон с каторжанками на борту, дабы убедиться в том, что женщины на борту будут жить так благопристойно и благочестиво, как только это возможно на корабле. С присущей ей энергией Элизабет поставила для себя задачу узнать, каковы условия для женщин в колонии. Она никогда не выдвигала принципиальных возражений против сурового наказания ссылкой на каторгу, но возражала против смертной казни, главным образом по религиозным соображениям, и, несмотря на противодействие, всю жизнь устно и письменно отважно выступала против смертной казни.

Весь богатый на события 1818 год, когда слава Элизабет Фрай росла не только в Британии, но и заграницей, сомнения и опасения жены и матери наполняли ее дневник. Теперь, когда она была не только проповедником Общества Друзей, но их самой знаменитой представительницей, квакерские старейшины со все возрастающим вниманием следили за ее поведением, и она чувствовала себя вынужденной постоянно оправдываться и молиться, чтобы поступать правильно.

«О, если бы я могла так же преуспевать в моих домашних трудах, как я, по-видимому, справляюсь с общественными», – написала она в декабре 1817 года после почти года работы в Ньюгейте. «Похоже, что окружающие люди беспокоятся обо мне, поскольку меня раздирает на части, но увы! Что я могу поделать, кроме как следовать за открывающимися возможностями. Я тружусь дома… и моя смиренная надежда и сильная вера в то, что Он, слышащий и отвечающий на молитвы, услышит мои мольбы, идущие из глубины души о муже и детях, о братьях и сестрах и всех домашних, моих бедных заключенных и обо всем том, на что я прошу благословения».

Муж и дети Элизабет стали легкой добычей для критиков. Дети провели много счастливых месяцев под влиянием тетушек и дядюшек, которые не были квакерами. Дядя Дэн был настроен скептически, а тетя Риченда вышла замуж за священника англиканской церкви. Молодые Фраи не любили ходить на собрания ничуть не меньше, чем их мать в их возрасте, и они были непоседливыми и неугомонными. Их язык далеко не всегда был простым языком Друзей. Мальчикам нравилось охотиться и рыбачить, а девочки, особенно Рейчел, вели себя непокорно. Что касается их отца, то он тоже любил хорошую жизнь, ему нравилось играть в шахматы и читать светские книги. Иногда он даже посещал концерты, потому что любил музыку. Бетси казалось, что он «отдается мирской жизни больше чем когда-либо прежде».

Элизабет, безусловно, ранили постоянные сплетни и осуждение ее личной жизни. Члены Общества не одобряли недостаток набожности у ее детей. Но «у них непростые характеры, – признавалась своему дневнику миссис Фрай, – и во всех их недостатках, по-видимому, виновата я». Ее тюремные дела шли хорошо, как записывала она в июле 1818 года, и «многие следуют за мной». Но на годовом собрании Общества миссис Фрай встретила многих Друзей, которые высказали «великую обеспокоенность обо мне и моей семье». За пределами собственного религиозного Общества она была источником скандала: «некоторые люди за пределами Общества не стесняются распространять дурные слухи, как будто тщеславие или политические мотивы привели меня к пренебрежению большой семьей».

Тем не менее, азарт новой жизни морально поддерживал и увлекал ее. 8 июля Элизабет провела «очень интересный день в Ньюгейте с канцлером Казначейства и многими другими важными людьми». По ее собственному замечанию, она хорошо читала и потом чувствовала себя безмятежной и успокоенной. Мир, покой – эти слова она редко употребляла по отношению к самой себе, разве только в контексте своей тюремной работы. Там она могла соединить строгое квакерство, избранное ею для исповедования, с тягой к высшему обществу; там ею восхищались и высоко ценили. У нее никогда не было ни малейших сомнений, что ее дело было боговдохновенным.

В тот же год, но несколько раньше, Элизабет Фрай намеревалась отправиться в поездку в Шотландию вместе со своим братом Джозефом, ставшим теперь проповедником, и его новой женой. Вместе им предстояло объединить по пути религиозные обязанности с инспекцией тюрем. Месячное собрание Баркинга 18 июня 1818 года определило для миссис Фрай «важное поручение» – посетить общее собрание квакеров в Шотландии; так же было подготовлено письменное удостоверение о том, что ей разрешается отправиться в поездку. И снова это означало разделение семьи. Члены ее Общества были склонны осуждать ее.

Всех детей, за исключением второй дочери Рейчел, отправили в разные части страны к дядям и тетям, которые всегда были рады их видеть. По-видимому, Элизабет взяла Рейчел, вступившую в трудный возраст, с собой в поездку, чтобы присмотреть за ней.

К 29 августа миссис Фрай была в Абердине, «пятьсот миль от моего любимого мужа и детей». Скучая по дому, она утешала себя мыслью о том, что поездка была ее долгом, «не по моему выбору и не по моему заказу».

Иллюстрация из книги Эдвина Ходдлера «Герои Британии на войне и в мирной жизни». 1899 г. Гравюра. Университет штата Висконсин.

Элизабет Фрай несколько первых раз посетила Ньюгейтскую тюрьму вместе с Ханной Бакстон, еще одной женщиной-квакером. Ошеломленная творившимся вокруг, Ханна Бакстон упала на колени в молитве. Э. Фрай заметила съежившуюся в углу женщину, которая держала на руках маленького ребенка. Она подошла к ним и стала гладить ребенка по головке, не обращая внимание на то, что его красивые, мягкие волосы кишат вшами. Когда Фрай начала регулярно посещать тюрьмы, она обратила внимание, что женщинам хотелось бы иметь работу для себя и школьное обучение для своих детей. Тюремные чиновники и мужчины, занимавшиеся реформами этой сферы, отказывали в  такой возможности на том основании, что дети подобных женщин жестоки от рождения и необучаемы. Э. Фрай быстро собрала группу женщин, первых участниц того, что впоследствии стало национальной сетью «Ассоциаций дам, посещающих тюрьмы». Когда «дамы» открыли школу в Ньюгейтской тюрьме, единственным нарушением порядка стало то, что матери этих детей умоляли позволить также и им учиться читать, писать и шить.

ГЛАВА 6

Общебританская кампания

До того, как Элизабет Фрай начала свою работу в тюрьмах, ни один государственный инспектор не обязан был посещать их, и ни один из центральных органов власти их не контролировал. Местные власти несли ответственность только за тюрьмы своего района или округа и содержали только их. Естественно, вмешательство извне их оскорбляло.

Целью миссис Фрай было создание территориальных Женских ассоциаций в каждой области, чтобы женщины-заключенные могли, по крайней мере, жить согласно стандартам, установленным Фрай. Посещения тюрем между Лондоном и Глазго, где она побывала вместе со своим братом Джозефом, послужили привлечению общественного внимания к условиям жизни «внутри». К поездке миссис Фрай готовилась с особой тщательностью, запасаясь рекомендательными письмами к местным магистратам и знати.

Несмотря на то, что карета Герни была комфортной, с внутренней обивкой, путешествие, само по себе утомляло Элизабет. На дорогах было опасно, хотя грабители уже не встречались. Лошади часто лягались или спотыкались, что легко могло опрокинуть карету – недавно Элизабет сильно ушибла голову, когда двуколка перевернулась во время поездки недалеко от дома. Даже для богатых людей путешествия были делом некомфортным. С новых покрытий мощеных щебнем дорог, поднимались тучи пыли, и когда окна были открыты, пассажиры оказывались облепленными слоем грязи. Миссис Фрай была нервной путешественницей, а посему всегда брала с собой ящик с перевязочными материалами и лекарствами. Сестры и дочь Кейт совместными усилиями наполнили ее сундуки удобной обувью на прочной подошве, теплыми шалями и наколенниками.

Эта экспедиция имела серьезное религиозное назначение и для брата, и для сестры. Во время многочисленных остановок на пути в Глазго они участвовали в квакерских собраниях. Хотя люди видели в Элизабет Фрай тюремного реформатора, она всю жизнь считала себя, прежде всего, проповедницей. Без этого статуса она никогда не смогла бы участвовать в общественной жизни.

Но именно тюрьмы приносили миссис Фрай удовлетворение, славу и влияние. Во время посещений она работала жестко и систематически, настаивая на том, чтобы заглянуть в каждый уголок тюрьмы и задавая бесконечные вопросы. Вдвоем они посещали как мужские, так и женские камеры, тщательно записывая все, что касалось размещения, питания, одежды, жалованья тюремщиков и, конечно же, врачебной помощи и духовного попечительства о заключенных. Элизабет считала жизненно важным привлечь заключенных к работе, и хвалила те тюрьмы, где это делалось. К удивлению и недовольству властей, именно заключенных она выслушивала с особым вниманием. После посещения тюрьмы они обычно посылали в магистрат тактично сформулированное письмо – в этом помощь Джозефа была бесценна, поскольку правописание и грамматика у Бетси все еще были весьма эксцентричны – и прилагали к письму список рекомендаций для усовершенствования. Обычно миссис Фрай ухитрялась убедить даму, занимавшую ведущее положение в местном обществе, стать президентом инспекционного комитета, она прилагала все усилия, чтобы организовать ассоциации, работающие по тем же принципам, что и ее успешная модель в Ньюгейте.

По мере того, как они продвигались на север, картина тюремной жизни, раскрывавшаяся перед ними, становилась до крайности удручающей. В отдаленных сельских районах обнаруживались маленькие грязные тюрьмы, такие, как, к примеру, в Дареме, где камеры для сна располагались на тридцать ступенек вниз и были «совершенно темные и без какой-либо вентиляции, кроме дыры в потолке». В Донкастере они посетили тюрьму, состоявшую из четырех помещений на двух уровнях, площадью в тринадцать футов. В этих переполненных убогих камерах были заперты пятнадцать заключенных, закованных в кандалы. Арестантам полагались восемь пенсов в день, на которые они могли покупать еду, но им не давали ни одежды, ни мыла. Должники, преступники, бродяги и женщины-заключенные всех возрастов были заточены в этих темных и вонючих застенках. В Абердине местная тюрьма размещалась в древней квадратной башне. В помещении для женщин, пятнадцать на восемь футов, они обнаружили пятерых заключенных и одного ребенка болезненно вида. Муж одной из женщин лежал больной на одной из двух кроватей, на другой лежала старуха. Часто арестанты были закованы в кандалы. В Бервике они видели мужчин, прикованных к стене. А в Ньюкасле-на-Тайне заключенных заперли в башне, построенной над воротами, и у них не было места для прогулок. Два помещения в тюрьме Данбара – одно для должников, второе для преступников – были грязные, «там валялось немного соломы и стояло корыто для различных надобностей».

Большие, специально выстроенные как тюрьмы, здания в новых промышленных городах были не намного лучше, поскольку, даже будучи современными по дизайну, они были точно также переполнены, как и тюрьмы Лондона. Тюрьма в Вейкфилде была рассчитана на 110 заключенных. Когда эту тюрьму инспектировала Элизабет Фрай, там находилось почти 1700 заключенных, примерно шестая часть из них – женщины. Только сострадание, желание узнать больше и, конечно же, общественное признание помогали Элизабет сохранить выдержку во время этих безотрадных, наводящих тоску визитов. Повсюду, куда бы она ни приезжала, она была знаменитостью.

В Глазго миссис Фрай договорилась о встрече в исправительной тюрьме Брайдуэлл с несколькими государственными деятелями и дамами, занимающимися благотворительностью. С присущей ей ясностью Элизабет рассказала им, что было сделано в Ньюгейте и предложила провести подобный эксперимент в Глазго. Собравшиеся были в восторге, когда она предложила, что сама обратится к заключенным, однако, начальник тюрьмы предостерег ее от подобного шага. Он объяснил, что ее эксперимент был бы опасной затеей, что женщины-заключенные в лучшем случае поднимут ее на смех. Элизабет согласилась и самым обезоруживающим образом заявила, что такое вполне может произойти. И, тем не менее, она предположила, что ее обращение может доставить удовольствие хотя бы некоторым женщинам.

Одна шотландка рассказывает, как все происходило: (1)

Женщины – а их там было около сотни – собрались в большом помещении, и когда мы вошли… они смотрели на нас угрюмо и подозрительно. Миссис Фрай сняла свою маленькую шляпку и села на низкое сиденье лицом к женщинам. Она смотрела доброжелательно и приветливо, но взгляд ее остановился на каждой из присутствующих. Она сказала: «Я лучше расскажу вам, зачем мы сюда пришли». Она рассказала о том, как ей приходилось иметь дело с великим множеством обездоленных женщин – к сожалению, порочных и безнравственных, гораздо более порочных, чем кто-либо из присутствующих, и как они избавились от зла. Ее речь часто была словами из Библии… «Хотели бы вы отвернуться от того, что дурно; хотели бы вы, – продолжала она, – чтобы сюда приходили леди и утешали вас, старались помочь вам стать лучше? Вы могли бы поведать им своих бедах, ибо у тех, кто согрешил, много горестей». По мере того, как она читала им правила, она спрашивала, одобряют ли они эти правила и просила поднимать руки… Казалось, что руки теперь все время были наготове, чтобы взметнуться вверх при каждой паузе… В этот момент она взяла Библию и прочитала притчу о заблудшей овце, о сребренике и о блудном сыне… Она часто останавливалась и смотрела на «бедных женщин» с такой кротостью, что завоевала их доверие целиком и полностью… За чтением последовала торжественная пауза, а затем, положив свою тяжелую Библию на пол, миссис Фрай неожиданно встала перед женщинами на колени. Ее молитва была больше, чем просто слова – она утешала и возвышала, и ее музыкальный голос в этом особом квакерском речитативе казался мне песней матери, которую она поет своему страдающему ребенку.

В такие моменты Элизабет Фрай сама бывала глубоко взволнована, поглощена происходящим, исполнена сострадания, а самоанализ отступал прочь. Потом приходило ощущение полного опустошения. Трудно узнать эту величественную миссис Фрай в том жеманном и чопорном образе, какой она так часто рисует в своих дневниках. «Потом мы были нарасхват, – отметила она после поездки в Ливерпуль в сентябре, – я едва отваживалась поднять глаза, поскольку передо мной были все сплошь перья и ленты». «Простые» квакеры, конечно же, не одобряли внешнее украшательство.

Вся компания получила теплое приглашение от графа Дерби посетить его загородную резиденцию, расположенную неподалеку. Миссис Фрай была очарована приемом. «Тут обо мне все слишком высокого мнения, – писала она в дневнике, – если бы я была здешней герцогиней, и то, полагаю, мне не уделяли бы столько внимания… Глубоко внутри я ощущала унижение и самоуничижение, и все же на поверхности собственного разума, легкого, тщеславного и глупого, я скорее наслаждалась новизной и жизнерадостностью происходящего». В этих словах можно обнаружить следы той живой семнадцатилетней девушки, колеблющейся между небесами и высшим светом. Ибо, как она беспощадно и подробно признается в дневниках, общение с аристократией кружило ей голову. В Ноусли, родовом гнезде графов Дерби, Элизабет чествовали и принимали со всеми почестями. После завтрака ее пригласили молиться со всем обществом. «Меня ввели в величественную столовую… слуги просто раскрыли рты. Мы с леди Дерби вошли первыми рука об руку, остальные следовали за нами – мне думается, всего там собралось около ста человек».

Джозеф описал событие чуть более сдержанно. По его оценке, на молитве присутствовало около семидесяти человек, и он отметил, что члены большой патриархальной семьи толпились вокруг его сестры и «явно наслаждались» ее историями.

К счастью, Джозеф от всего сердца, слепо восхищался своей знаменитой сестрой, например, ее манерой вести разговор, ее умением держать себя и ее служением. На всем протяжении путешествия Элизабет Фрай «выказывала безупречный такт и пристойность в ведении своих дел», прокомментировал ее преданный брат, но что поразило его больше всего, так это ее «глубокое смирение посреди любви и рукоплесканий». (2) Похоже, ей удалось полностью скрыть свою жажду восхищения. Брат и сестра дополняли друг друга. Он был чрезвычайно полезен ей, будучи теологом и банкиром, он мог составлять черновики ее писем и облегчал общение с представителями власти. Она ценила его практическую помощь, его отзывчивость и финансовую щедрость. Он, в свою очередь, признавал, что в ее характере была некоторая толика гениальности, способность взволновать душу толпы. Куда бы он ни пришел, он обнаруживал, что его собственная репутация почти полностью опирается на то, что он «брат великодушной миссис Фрай». Они издали книгу Заметки о посещении нескольких тюрем в Шотландии и на Севере Англии вместе с Элизабет Фрай – он написал ее, используя заметки сестры, и опубликовал под своим именем.

Но ничто не произвело на миссис Фрай такого ужасного впечатления, как бедственное положение в тюрьмах душевнобольных. В начале девятнадцатого века они подвергались издевательствам и травле. Те, кому «повезло больше», попадали в психиатрические лечебницы, там им давали слабительное, пускали кровь, ставили шпанские мушки, вызывали рвоту, сбивали с ног и окунали в холодные ванны. В тюрьмах бедняг приковывали в темных промозглых камерах, где многие из них влачили жалкое существование всю жизнь. В камере в Паддингтонской окружной тюрьме она обнаружила психически больного, которого арестовали за то, что он шатался без дела на землях местного сквайра. Вроде бы он сломал несколько садовых скамеек. Никто ничего о нем не знал – ни имени, ни откуда он взялся. Его содержали в одиночном заключении за «злонамеренное поведение». Когда его увидела Элизабет Фрай, он провел в одиночной камере более восемнадцати месяцев, и ни единого раза его не посетили ни врач, ни священник. Она протестовала против подобного обращения, и всякий раз, когда у нее появлялась такая возможность, стремилась привлечь общественное внимание к этим самым несчастным, неправильно понятым созданиям.

К тому времени Элизабет отсутствовала дома почти два месяца. Хотя Джозеф Фрай с удовольствием читал репортажи о своей знаменитой жене, он все больше проникался жалостью к себе самому. Он упал и был прикован к постели. В письме к своим кузенам Бэкхаусам в Дарлингтоне он благодарит их за гостеприимство, оказанное жене, и пишет: «Моя Бетси была действительно очарована вашим сердечным вниманием, которое вы оказали ей, я бы тоже получил огромное удовольствие, будь у меня возможность разделить его с нею, но не след мне пренебрегать домашними обязанностями…» (3)

Джозеф Фрай был слишком простодушен, чтобы подразумевать иронию в своих словах. Тем не менее, когда Бетси, наконец, вернулась домой в октябре, она была неподдельно расстроена тем, что даже ее собственная семья «почти что ревнует меня и готова с недоверием относиться к моему призванию». Иногда ей казалось, что они как бы копили свои хвори и недомогания к ее возвращению. Кэтрин была серьезно больна, Луиза чувствовала себя очень неважно, а Джозеф только начал поправляться. Она тут же взвалила на себя все домашние дела, какие только могла, и перевезла в Плашет еще и ужасно кашляющую тетушку Хэнбери, чтобы заодно ухаживать и за ней тоже. Спустя две недели после возвращения она уже возобновила регулярные чтения в Ньюгейте, которые по-прежнему оставались гвоздем программы. Кроме того, нужно было разобраться со счетами, – похоже, они всегда требовали внимания после ее отлучек, – затем следовали ее квакерские обязанности и, конечно же, бедняки.

Элизабет изводили елейные советы благочестивых Друзей, так обеспокоенных ее благополучием и благополучием ее семьи. «Расчетливые опасения, что добро может утомлять меня больше всего остального, – с горечью восклицала Бетси, – я сама знаю, что значит быть слишком занятой». Она, конечно же, предпочитала сама давать советы, а не получать их.

И все же, силы Элизабет Фрай были на пределе. Оставаясь дома, она испытывала давление, от нее требовалось все больше усилий, чтобы выполнять квакерские обязанности и приучать к порядку свою семью. Джон и Уильям, которым было четырнадцать и двенадцать лет, учились в школе, которая ей не нравилась, и она винила школу за их плохие манеры и речь. В январе Элизабет решила отвезти их в Дарлингтон к директору школы, рекомендованной ей Бэкхаусами. Замерзнув во время длительной поездки, она чувствовала себя по возвращении измученной и истощенной. На этот раз она благодарно отдалась депрессии. В возрасте тридцати восьми лет она была беременна в одиннадцатый раз. «Вот и я, – писала она из дома в Плашете в феврале 1819 года, – окруженная всем, что мое бедное тело может пожелать для своего комфорта… Возможно, и это состояние телесной немощи позволено мне… чтобы я могла отойти немного от мира и дел мирских».

Муж и дети были только счастливы ублажать Элизабет. Встревоженные ее слабостью, они на цыпочках входили к ней комнату, читали и старались облегчить ее страдания. Брат Джозеф прислал 500 фунтов, которые оказались у него «лишними», так что она могла брать оттуда деньги всегда, когда ей было нужно. Он настоятельно просил ее не стремиться на сцену, когда можно уйти оттуда под аплодисменты, и не отказывать себе ни в каких удобствах. Она была настолько слаба и поглощена телесными страданиями в течение февраля и марта, что даже не беспокоилась о тюрьмах и своих бедняках, но довольствовалась тем, что лежала на диване в своей комнате. 19 марта на четвертом месяце беременности ребенок умер, причину не могли определить даже врачи. «Вам нужны перемены», – объявили они и весьма рекомендовали небольшое путешествие. Она поехала в Брайтон щадящими перегонами, в семейной карете устроили удобное ложе, вместе с ней были муж, Кейт, Ченда и несколько слуг.

Будучи больной, Элизабет все равно нестерпимо скучала по свету рампы. «Прошлой зимой чего только обо мне не говорили, чего только не думали… Этой зимой вместо того, чтобы помогать другим, я готова сама искать у всех поддержки, радоваться, когда меня развлекают детской книжкой».

Книга Джозефа о посещении северных тюрем подверглась серьезной атаке со стороны йоркширских чиновников, рассерженных публичными обвинениями. Бетси всегда принимала критику своей работы близко к сердцу, а на сей раз, когда она была в подавленном настроении, такое отношение показалось ей нестерпимым.

И тем не менее Джозефу удалось доказать несостоятельность основного критического замечания чиновников, заключавшегося в том, что он и его сестра преувеличили недостатки в их тюрьмах, и что улучшения, сделанные после визита Друзей, существовали всегда.

Однако же, опасения Элизабет относительно того, что реакция на реформу ширилась, были небезосновательны. В письме к заключенным в Ньюгейте, посланном из Брайтона, она озвучила свои опасения. В тюрьме произошли беспорядки и нарушительницы написали ей, умоляя о прощении. На бунтовщиц почти наверняка оказали давление и комитет, и другие заключенные, а также и тюремные служащие.  Она была удовлетворена их раскаянием, но ее тревожили последствия. «Позвольте мне молить вас, – писала она женщинам в Ньюгейте, – какие бы мучительные или провокационные события не происходили с вами, больше не нарушать порядка, потому что своими поступками вы столь прискорбно вредите делу бедных заключенных по всему королевству; и таким образом выдаете вашим врагам возможность заявлять, что наши планы милосердия не решают проблемы».

Она вернулась домой в Плашет в мае 1819 года, причина ее таинственной болезни наконец прояснилась. «Регулярные симптомы родов истощили меня, – записала она, – наконец случился выкидыш».

Летом Бетси была вполне довольна тем, что провела месяц в Бродстейрсе, собирая раковины и водоросли, аккуратно сортируя и снабжая этикетками собранные сокровища вместе с младшими детьми, и выхаживая Кейт, чье здоровье было хрупким. Это лето напомнило ей счастливые солнечные дни на Норфолкском побережье вместе с матерью, когда она была маленькой девочкой. Брат написал ей, сообщая, что в результате «le bon exemple de Mme Fry» (4) два тюремных комитета были организованы в Париже, и эта новость помогла ей воспрянуть духом.

Приблизительно в это время же она начала переписываться с Уолтером Веннингом, англичанином, живущим в России и озабоченным благополучием заключенных в этой стране. Воодушевленные сообщениями о работе Элизабет Фрай дамы при русском Дворе во главе с княгиней Софией Мещерской организовали комитет, чтобы посещать женщин-заключенных в пяти тюрьмах Санкт-Петербурга. Джон Веннинг стал преемником своего брата в этой работе, и принял должность начальника нового дома для душевнобольных, которым собирался руководить согласно новым реформам. Он послал миссис Фрай план здания, купленного для этой цели, и просил дать ему замечания и рекомендации. Она посоветовала добавить к зданию два крыла для спален и установить в окнах железные рамы вместо решеток, которые не нравятся сумасшедшим. На ее предложения было израсходовано свыше 18 000 фунтов.

Как только императрица прочитала письма с советами от Элизабет Фрай, она приказала перевести их на русский язык и внести в протокол заседания психиатрической лечебницы для немедленного принятия к действию. В одном из писем Элизабет составила список правил для заведения. Они включали следующие рекомендации: «насколько это возможно, в разговорах и в общении обращаться с обитателями лечебницы как с лицами вменяемыми; насколько возможно, предоставлять им свободу; привлекать к ежедневным упражнениям на открытом воздухе; разрешать им носить домашнее платье, а не тюремную форму; строжайшим образом выполнять обещания, данные им; в обращении с ними проявлять терпение, мягкость, доброту и любовь; с чрезвычайной осмотрительностью подходить к выбору санитаров, назначаемых для надзора за больными». Это просвещенное наставление было незамедлительно принято. Благодаря Элизабет Фрай душевнобольные ели теперь в более достойной обстановке. Они сидели все вместе за столом, накрытым скатертью, на которой стояли тарелки и лежали ложки. Сама императрица посетила их трапезу и осталась довольна результатом посещения.

В тот год, в год бойни при Петерлоо, в Англии вновь случился неурожай, и зима выдалась необычайно суровая. Когда Элизабет обосновалась на Милдредс-Корт, она тут же включилась в работу по помощи пострадавшим. Как-то утром на пороге в Сити нашли маленького мальчика, замерзшего насмерть. Это побудило всю семью к быстрым действиям. Фоуэлл Бакстон и Сэм Хоэ созвали собрание, собрали большую сумму денег и организовали комитеты. Мистер Хикс, Друг, предоставил большое складское помещение на улице Лондон-Уолл под ночлежку для бездомных. Элизабет Фрай возглавила Женский комитет помощи бездомным женщинам. Предоставлялись постель и горячий суп вечером и утром, на ночлег каждый вечер определялись около двухсот мужчин и женщин. Миссис Фрай также организовала классы для женщин и детей, а для мужчин нашли работу в торговом флоте там, где это было возможно. Благодаря их действиям в ту зиму были спасены жизни сотен нищих.

И вновь жизнь миссис Фрай стала «похожа на жизнь на рынке или ярмарке». Ее навестил миссионер из Индии и поведал ей ужасающие истории о том, как в одной провинции семьсот вдов взошли на погребальный костер после смерти своих мужей. С помощью семейных связей, заблуждения могут быть исправлены и процессы запущены. Десять лет спустя билль, запрещающий самосожжения вдов вместе с телом мужа, внесенный в Парламент Фоуэллом Бакстоном, стал законом.

Семьи – Фраи, Герни, Бакстоны и Хоэ – были связаны самыми тесными связями. Их объединяли политические дела и благотворительность, а также личные радости и горести. Когда десятилетний сын Бакстонов вернулся домой из школы с воспалением легких, Элизабет Фрай поспешила в Хэмпстед, чтобы ухаживать за ним. За пять недель умерли четыре ребенка Бакстонов, Томас Фоуэлл, самый старший, Рейчел, пяти лет, Луиза, трех лет и Ханна, которой было почти два года. Бетси была там почти все время, она читала детям и молилась за них и их родителей. Эта потеря сразила ее.

По своему роду занятий Элизабет ежедневно сталкивалась с горем, страданиями и смертью. Она сама искала этого, и все же во многом оставалась неприспособленной к постоянному истощению собственных чувств. С больными домочадцами она нервничала и была излишне тревожна, притом редко могла побороть собственный страх смерти. В то же время, преступники, приговоренные к смертной казни, получали от нее уникальное умиротворение и комфорт. Той зимой 1819 года тяжело заболела ее сестра Присцилла. Она кашляла кровью, и те же симптомы были у дочери Рейчел.

На годовом собрании квакеров Элизабет была опечалена бедами и горестями прошедшего года, но для нее не существовало лучшего лекарства, чем восхищение. И снова она написала приторный отчет о том, какое внимание и почтение ей выказывали в Обществе Друзей и за его пределами: «от принцев и архиепископов до людей практически всех рангов».

Жизнь бросала Элизабет как на качелях – то вознося вверх, то бросая вниз. В глазах общественности она была женщиной блистательной, которую восхваляли, которой восхищались. В то же время муж ее казался почти безразличным к религии, две старшие дочери обращались с ней надменно, и она чувствовала эту потерю. И только когда она играла с Сэмюэлем, своим четырехлетним сыном, или учила молитвам шестилетнюю Луизу, только тогда семейная жизнь приносила ей удовольствие. Удивительно, но в возрасте сорока лет она печалилась о том, что у нее не будет больше детей, с которыми она могла бы нянчиться. Она была уверена, что ужасы родов были уже позади, «но все же, мне кажется, что и радости мои безусловно уменьшились».

К тому лету Элизабет Фрай была замужем уже двадцать лет. И хотя муж ее казался более светским, нежели когда-либо, и она полагала, что религиозные расхождения отрицательно влияли на всю семью, тем не менее, она понимала, что ей повезло. Джозеф был добрым и либеральным мужем и, как она говорила, «я верю, что /он/ действительно любит и высоко ценит меня и всегда готов дать мне дорогу и всегда готов отпустить меня к моим религиозным обязанностям».

Осенью Фраи, вместе с Кейт и Рейчел отправились в поездку, объединившую деловые интересы Джозефа и тюремную работу Бетси. Пока Джозеф навещал своих клиентов по торговле бакалейными товарами и связанных с его чайным бизнесом, его жена опрашивала местных чиновников, а девочки осматривали достопримечательности. В Ноттингеме, Линкольне, Вейкфилде, Шеффилде, Лидсе, Йорке, Дареме, Ньюкасле, Ланкастере и Ливерпуле миссис Фрай следовала своей обычной рутине – инспектировала тюрьмы и создавала Женские ассоциации для посещения заключенных. Время от времени она устраивала себе выходной, чтобы осмотреть какой-нибудь замок или музей вместе с дочерьми, которых забавляло то, как она задавала вопросы и так «дотошно выясняла детали» во время посещения достопримечательностей, как будто посещала очередную тюрьму.

Поездка был успешной, почти что второй медовый месяц. «Это путешествие очень сблизило меня с Джозефом, – замечала она, – я стремлюсь к тому, чтобы одной из моих важнейших задач было доставлять ему удовольствия». Эта мысль часто повторялась в ее дневнике. И все же, каким-то образом все усложнилось, как только они возвратились домой. Джозеф по-прежнему любил по вечерам ускользнуть из дому на концерт, иногда оставляя дома свой квакерский плащ. Особенно она не одобряла его поздние возвращения. «Возлюбленный муж мой и Рейчел отправились на званый вечер и вернулись домой после двенадцати, – печально заметила она в своем дневнике от 17 января 1821 года. – Я провела долгий вечер, занимаясь счетами. Настроение очень подавленное».

В феврале семейная жизнь Элизабет была в очередной раз нарушена болезнью в Эрлеме. Ее брат Сэм приехал с ней в Кромер, чтобы побыть у смертного одра Присциллы. Больная лежала в Кромер Холле, где теперь был дом семьи Бакстонов, переехавших на побережье после трагической смерти четверых детей. Вначале Бетси, несмотря на печаль, даже наслаждалась тем, что оказалась вместе с братьями и сестрами у моря. Она нашла Присциллу в кротком расположении духа, смирившейся с неизбежным, что помогало семье принять ее смерть. Но по мере того, как дни перерастали в недели, Бетси теряла покой: «я, безусловно, теряла терпение из-за того, что моя дорогая сестра так медленно шла через долину смертной тени, но как же я осознала свое недомыслие, когда увидела, как бережно ее вели по этой тропе».

Даже когда Присцилла была при смерти, Бетси сказала сестре очень деловым тоном, что настолько уверена в том, что та попадет в рай, как будто могла это видеть собственными глазами. Она приписывала свое красноречие той «силе», что приходила к ней и покидала, независимо от ее воли. Однако, судя по ее собственному описанию, в этом было больше стремления миссис Фрай вернуться к своей «реальной жизни», в Ньюгейт, нежели религиозного озарения.

И снова члены клана Герни, беззаветно преданные друг другу, собрались у смертного одра, такие благочестивые, так искренне привязанные друг к другу, несмотря на трения, и такие далекие от наших дней. После вручения тела Присциллы Господу, Джозеф продекламировал следующие строки:

Один легчайший вздох ломает кандалы

Но вряд ли можем мы сказать, что их уж нет

Пока усердный дух не обретет себе

Прибежища у трона.

Похороны состоялись 2 апреля. В своем дневнике Бетси написала: «По общему мнению, день прошел удовлетворительно».

В городе ее ждала горячая пора. Прежде всего, это были пятничные чтения в Ньюгейте, а в середине апреля она оказалась вовлеченной в организацию нового общества, отражавшего общенациональный и международный характер ее деятельности. «Британское общество содействия перевоспитанию женщин-заключенных» было основано для консультаций и воодушевления местных и зарубежных ассоциаций, занимающихся вопросами улучшения бытовых условий женщин-заключенных, а также для работы с обширной корреспонденцией по этой теме и для контроля над судами для перевозки преступников. К удовольствию Бетси, герцогиня Глостерская дала согласие быть президентом общества.

«Нашла моего Джозефа в городе после того, как с ним приключилась серьезная неприятность», – замечает она кратко 14 мая. У нее, однако, было срочное дело в Ньюгейте с тюремным комитетом. Пять дней спустя Джозеф спокойно отдыхал дома, и они вместе провели приятный день. Отношения между ними всегда принимали более легкий характер, когда одному из них нездоровилось, и он нуждался в уходе.

23 мая 1821 года был важным днем для миссис Фрай. Ее друг сэр Джеймс Макинтош собирался внести в Палату Общин предложение «о смягчении суровости наказания в определенных случаях подделки денег и преступлениях, с этим связанных». Как женщина, Элизабет Фрай могла быть только на периферии политической жизни. И тем не менее, ее влияние на кампанию против смертной казни никогда еще не находило такого полного признания. Она была единственным членом лобби, находившимся в постоянном контакте с преступниками, и она начала кампанию за спасение их жизней. Ее пример сострадания к ним, вера в возможность их исправления и твердое публичное обличение пагубных следствий смертных приговоров имели мощнейшее влияние. Каждую пятницу в Ньюгейте можно было видеть пример ее работы.

«Обедал в Девоншир-Хаусе, – писал в записке к жене сэр Джеймс Макинтош тремя годами ранее, 3 июня 1818 года, – компания состояла из герцога Норфолкского, лордов Лансдауна, Лодердейла, Элбимала, Коупера, Хардвика, Кенавена, Сефтона, Оссулстона, Милтона и Дунканнона и т.д. Темой была проповедь миссис Фрай сорока пяти женщинам-каторжанкам … Лорд ____ едва мог удержаться от слез, рассказывая об этом. Он называл это величайшей трагедией, из всех, которые он когда-либо видел».

В день парламентского обсуждения миссис Фрай поспешила на Собрание, а затем в Палату Общин. Она поспела как раз вовремя, чтобы услышать, как Фоуэлл Бакстон выступил с замечательной речью в поддержку отмены смертной казни за все преступления, кроме самых тяжких. «Я верю», – сказал он членам Палаты, – «что никогда еще не существовало закона столь же сурового, как британский закон, и столь же милосердного и человечного народа, как народ Британии… И все же именно этим милосердным и кротким людям надлежит исполнять этот косный и жестокий закон».

На практике закон был не только варварским, но и неэффективным. За более мелкие преступления, которые влекли за собой смертную казнь – рубка деревьев или кража хмеля – большинство осужденных преступников обычно получали отсрочку исполнения приговора.

Хотя предложение Макинтоша было отвергнуто Палатой Общин, большинство было весьма незначительным, и все возрастающая поддержка более человечной системы правосудия воодушевила реформаторское лобби, и Элизабет Фрай в том числе.

Несколько дней спустя миссис Фрай встретила многих из выступавших на большом открытом заседании Общества за улучшение тюремной дисциплины и исправление малолетних преступников. Собрание состоялось во Фримасонс-Холле, председательствовал на нем герцог Глостерский. Многие выступавшие, сэр Джеймс Макинтош среди них, воздавали должное миссис Фрай, и, когда она покидала собрание, собравшиеся аплодировали и награждали ее одобрительными возгласами. «Чувствую себя весьма польщенной приемом публики, – писала она об этом собрании 2 июня.  – Особое внимание мне уделял герцог Глостерский».

По какой-то необъяснимой причине, дочь Элизабет Фрай Рейчел, готовившая к печати дневники матери после ее смерти, особо отметила тот факт, что ни единой ссылки на это собрание не было обнаружено ни в дневнике, ни в письмах матери. Отредактированная версия дневников рисует перед нами образ Элизабет Фрай как святой, убирает любое указание первоисточников на человеческие слабости. Поскольку именно в то самое время миссис Фрай была сильно огорчена своевольным романом Рейчел, и много писала об этом в дневнике, то можно предположить, что дочь стремилась отчасти сгладить вину за давнюю обиду, нанесенную матери. В тот самый день, когда Элизабет Фрай писала о собрании в Фримасонс-Холле, она также упомянула о «чрезвычайно серьезном разговоре с Рейчел по поводу капитана Крессвелла». Фрэнк Крессвелл, претендент на руку Рейчел, не был членом Общества Друзей, а это означало, что Рейчел придется пренебречь квакерскими свидетельствами. Согласившись выходить замуж в церкви пред «наемным священником», она тем самым навлекала на себя отречение со стороны Друзей. Присутствовать на такой свадьбе было равным образом неприемлемо, так что, если бы Рейчел решила выйти «вне» Общества, ее мать не смогла бы придти на церемонию. Сплетен по поводу того, что семья Элизабет Фрай слишком светская, и что она сама тому виной, и так было достаточно. Однако, молодой человек нравился и ей, и Джозефу, и они считали, что он может помочь Рейчел остепениться. Поскольку так много ее собственных сестер и братьев сочетались браком «вне» Общества, Бетси не могла относиться к подобному прегрешению с таким ужасом, как те, кто оставался строго внутри Общества. В конце концов, Фоуэлл Бакстон не был Другом, да и Сэм Хоэ тоже, но оба они, безусловно, были частью ее семьи и ее реформаторского сообщества. Элизабет также втайне считала, что квакеры были слишком уж строги в вопросах брака.

После разговора с Джозефом Герни и его женой, было достигнуто соглашение, что муж ее сестры Риченды, священник Френсис Каннигэм обвенчает пару в церкви в Норфолке. Миссис Фрай чувствовала, что она теряет дочь во всех смыслах этого слова, и была неутешна, когда оставляла ее в Рантоне. В дни перед свадьбой мать находила время и для покупок невесте, и для посещения Ньюгейта. Дату свадьбы Рейчел 23 августа 1821 года Бетси отметила в дневнике большим крестом, это была первая свадьба среди ее детей, и она не могла на ней присутствовать. Она посвятила этот день самосовершенствованию, навещая вдов и сирот в своем районе и чувствуя себя одинокой и всеми покинутой. Сама же Рейчел в довольно бестактном письме к матери хвасталась великолепным муниципальным залом, где проходило торжество, прекрасно зная, как сильно мать не одобряла этого. Встреча с новыми родственниками также не имела явного успеха. Молодая пара пригласила на обед Фраев с Крессвеллами. «Не высший свет, – ледяным тоном заметила миссис Фрай, – хотя и очень добрые». Иногда Бетси чувствовала себя униженной, сталкиваясь с требовательностью родственников, что казалось, как она писала, «я никогда больше не смогу трудиться за пределами собственного дома или в Обществе, но я не могу, не смею уступать».

Семья осталась в Плашете и на зимние месяцы. Раз или два в неделю миссис Фрай в карете отправлялась в городе по тюремным делам. К тому времени она была знакома со всеми лондонскими тюрьмами. С помощью местной администрации она старалась добиться назначения надзирательниц в женское отделение Исправительного дома Коулдбас-Филдс и тюрьмы Клеркенвелл.

На Рождество она посетила суда каторжников. «Замечательное улучшение» порадовало ее. Теперь Женский комитет обеспечивал каторжниц работой и рабочими материалами. Каждая каторжница на борту получала «одну Библию… одну пару очков, одну расческу, нож и вилку, моток веревки». Однако, перевозка из тюрем к кораблям по всей стране была по-прежнему жестокой. Одну бедняжку привезли на корабль в ножных кандалах, закованных на щиколотке и впившихся в распухшую плоть. Когда помощница надзирательницы сняла кандалы, женщина потеряла сознание от боли. Многие приезжали закованными в цепи. Женщины из комитета протестовали, писали письма в Уайтхолл и говорили со своими друзьями. Фоуэлл Бакстон поднял вопрос о кораблях каторжников в Палате Общин. В итоге благодаря поддержке друзей в Парламенте и настойчивым просьбам об уступках, адресованным двум добросердечным адмиралам, миссис Фрай и ее сподвижницы вынудили внести изменения в систему. Заковывать женщин-каторжниц в кандалы во время транспортировки на корабль каторжников стало противозаконным. Был также принят еще один гуманный закон, разрешавший каторжницам брать с собой детей моложе семи лет, он также давал возможность кормящим матерям оставаться со своими младенцами, пока их не отняли от груди.

Реформы потребовали многолетней тяжелой и упорной работы. Благодаря напряженным усилиям Элизабет Фрай условия содержания каторжников, прибывающих в Новый Южный Уэльс, также постепенно менялись. В восемнадцатом веке, как только тюремные корабли швартовались в Ботани-Бей, офицеры и каторжники всходили на борт женских кораблей и выбирали себе наложниц. Обычай не существовал в открытую, но у прибывающих женщин не было пристанища, и обычно им все равно приходилось заниматься попрошайничеством и проституцией. Его преподобие Сэмюэль Марсден, почтенный англиканский священник, бывший капелланом в Параматте, в течение двенадцати лет добивался строительства бараков для женщин-каторжанок. Еще в 1807 году он посылал петиции Архиепископу Кентерберийскому, в министерство по делам колоний, нескольким членам Парламента, настоятельно призывая их к действию. Он получал обещания – и ничего кроме этого.

Когда Марсден прочитал в газетах об Элизабет Фрай, он в отчаянии написал ей, умоляя использовать ее влияние. Она получила это письмо в феврале 1819 года и начала бомбардировать письмами министра по делам колоний, лорда Батерста и главного финансового инспектора военно-морского флота сэра Томаса Байама Мартина. К марту 1820 года началось строительство бараков. Миссис Фрай лицемерно заверили, что проблема уже активно решалась к тому времени, когда она завела о ней речь. Просто случилось редчайшее совпадение, когда меры, откладываемые в течение двенадцати лет, вдруг начали приниматься не позднее двенадцати месяцев с момента ее вмешательства.

После Рождества Бетси провела несколько дней в Эрлеме со своим пятилетним сыном Герни. Там она чувствовала себя дома и отдыхала душой. На тот момент она была неуместной на большинстве семейных приемов, будучи слишком изысканной для многих «простых» квакеров, слишком влиятельной для жеманных домохозяек и эксцентричной чудачкой в высшем обществе.

Элизабет наслаждалась зимой в Плашете – вела дом, занималась фермой и животными, копалась в цветочных клумбах. Однако, близился «сезон» в Ньюгейте. Ожидание ее выступлений граничило с истерикой, и вовсе неудивительно, что она считала эти чтения «испытанием».

Джон Рэндольф, американский посол в Англии, рассказывал другу, что видел самую большую достопримечательность в Лондоне.

Сэр, я видел Элизабет Фрай в Ньюгейте, и я был свидетелем того чудесного воздействия истинной Христианской веры на самых порочных человеческих существ… Я видел, как они проливали слезы раскаяния, когда она обращалась к ним. Я слышал их стоны отчаяния! (5)

Мария Эджворт, романистка, более сдержанная свидетельница, писала Элизабет Фрай в марте 1822 года, заверяя, что главной целью ее приезда в Лондон была возможность «лично познакомиться с той женщиной, которая сотворила добра более, нежели любая другая женщина этого века». И она не была разочарована. Она думала, что миссис Фрай – хрупкая женщина, похожая на Мадонну, и ее, как и всех других, очаровал голос, манеры и то впечатление, которое миссис Фрай производила на заключенных.

В апреле Мария Эджворт посетила Фраев в Плашете и описала их в письме к своей матери: «счастливая простая семья, старшая дочь /Кейт/ чересчур бойкая и разговорчивая, ее муж шепелявит и у него врожденное умение находить птичьи гнезда». Миссис Фрай она нашла одинаково обворожительной и в Плашете, и в Ньюгейте. (7)

Вновь настало время очередного годового собрания квакеров со всеми обычными приемами гостей и суматохой в Милдредс-Корт. Но на этот раз Элизабет опасалась, что плохое впечатление, вызванное замужеством Рейчел, кардинально изменит ситуацию в неблагоприятном для нее направлении. Во время каждого годового собрания мужчины и женщины встречались в отдельных помещениях для обсуждения дел Общества, и особо оценивалась приверженность членов Общества его свидетельствам. [До 1898 г. женские и мужские заседания годовых собраний квакеров проходили раздельно, –  прим.ред.] В сложившийся ситуации миссис Фрай почувствовала призыв посетить собрание мужчин, что ей и было позволено сделать, если женщины согласятся с ее «просьбой». Еще три женщины, включая сестру мужа Элизабет Фрай, «незамужнюю Элизабет, преданного Друга», пошли с ней. Они дрожали. «Как ужасно для бедной слабой женщины это служение – появиться среди сотен мужчин». Прочитанная Элизабет проповедь-молитва произвела огромное впечатление. Казалось, многие из слушателей были глубоко тронуты. «А посему, что можем мы сказать, как только, что Господь милостивый был на нашей стороне…» Элизабет Фрай ощущала себя очень близкой к своему Богу; он стал ее всемогущим союзником в очень личном смысле слова.

В тот год она вновь забеременела, ожидая одиннадцатого ребенка в возрасте сорока двух лет. Брат Джозеф, всегда опасавшийся за ее здоровье, прислал в подарок дикую утку и умолял в письме отказаться от Ньюгейта и общественной жизни. В июне неожиданно от плеврита умерла Джейн, жена Джозефа. Бетси, хотя и чувствовала себя «действительно плохо», конечно же, поехала в Норфолк, чтобы утешить своего ненаглядного младшего брата, к которому испытывала почти материнскую привязанность.

Вернувшись в Лондон, Элизабет окунулась в суматошную жизнь, которая так была ей по душе. Как-то утром она только что направилась в город, как ей сообщили, что она должна немедленно вернуться и принять принцессу Датскую, которая сама пригласила себя на завтрак. И принц, и принцесса, с которыми она познакомилась через герцогиню Глостерскую, стали друзьями и поклонниками миссис Фрай. К обеду она ожидала итальянских высокопоставленных особ, родственников Хоэ и многих других.

Ребенок должен был родиться в ноябре, и, дабы набраться сил для внушающего ужас тяжкого испытания, она поехала погостить в Хантанстоне, в Норфолке, где собрались многие из Герни – ее овдовевший брат Джозеф, его дети и ее сестра Рейчел. Ее собственный муж, «величайшее утешение», с большой нежностью следил за ее здоровьем. В кои-то веки Бетси с удовольствием наслаждалась морским воздухом и покоем. Но брат, судя по всему, не смог устоять перед соблазном организовать встречу с местными жителями, с тем, чтобы его знаменитая сестра могла выступить перед ними. Он был преисполнен восхищения перед скромностью и красноречием Элизабет.

В конце октября, когда Фраи вновь водворились в Плашете, неожиданно начались схватки. Она боялась умереть и просила семью со служанками молиться за нее. И вновь ее молитвы были вознаграждены. Ее новорожденный сын Дэниел, – которого, впрочем, всегда звали Гарри или Генри, – и ее внук появились на свет в один и тот же день. Дневник Бетси полон рассказов о «чудных маленьких крошках».

Целый месяц Бетси оставалась наверху, где за ней бережно ухаживала акушерка, и тревожилась о мелких недомоганиях своего дитяти почти так же, как двадцать один год тому назад она волновалась о своем первом ребенке. Однако, теперь была существенная разница.

Когда младенцу исполнилось шесть недель, у Элизабет появилось желание посетить Ньюгейт. Она проехала семь миль от Плашета до Сити с ребенком на руках и взяла его с собой в промозглую и грязную тюрьму. Заключенные и члены Женского комитета сердечно приветствовали миссис Фрай, и она почувствовала, что силы ее восстановились. «Мой драгоценный малютка, – заметила она грустно, – сильно страдал во время поездок в город и из города, и его тихий плач почти лишил меня самообладания».

Сестра Элизабет, Ханна Бакстон родила ребенка в декабре, а в январе Бетси поехала, чтобы побыть с сестрой Луизой, тоже ожидавшей ребенка. Между ними с детства существовали разногласия, которые теперь, конечно же, были замаскированы. Луиза писала памфлеты об образовании детей, высоко ценившиеся в свое время. Для Бетси дом сестры в сравнении с ее собственным казался образцом порядка. Со своей стороны, Луиза восхищалась старшей сестрой, но никогда не могла полностью понять причин ее славы. Она аплодировала успехам сестры и сторонилась ее проповедей.

Общественная жизнь миссис Фрай была втиснута между ее домашними обязанностями и требовала больше сил и внимания, чем когда-либо. В предыдущий год в министерстве внутренних дел сэр Роберт Пил сменил лорда Сидмута – к большому облегчению Элизабет, поскольку Сидмут так и не простил ей дела Скелтон. Она обсуждала криминально-правовую реформу с сэром Робертом и Фоуэллом Бакстоном во время обеда в Мэншн-Хаусе и позировала Чарльзу Роберту Лесли, художнику-портретисту. Она простодушно пыталась оправдать тщеславную затею с портретом. Бетси говорила, что согласилась позировать по просьбе мужа, потому что появилось так много ее портретов, а «для семьи будет испытанием, если останутся только эти, неприятные». Кроме того, полезное занятие спасет художника от пьянства в низкопробных питейных заведениях.

Она не могла сидеть спокойно и то диктовала Кейт письма о Ньюгейте, то отдавала распоряжения слугам. В апреле она организовала первую распродажу работ заключенных в их пользу, разослав приглашения друзьям из высшего света. С особой настойчивостью приглашали сэра Роберта Пила с семьей, поскольку его присутствие могло бы стать ценной демонстрацией поддержки. Свой отказ сэр Роберт оправдал, сославшись на «хрупкое здоровье» жены. Тем не менее, толпы ломились в Зал Сквибба на Сэвил-Роу, чтобы посмотреть, как миссис Фрай и леди из Ньюгейтской ассоциации будут продавать на лотках лоскутные одеяла, носки и детские одежки. Было выручено более 319 фунтов для бедных заключенных. Миссис Фрай сама по себе была аттракционом, и прекрасно понимала это. Хотя себе она говорила, что «боится осквернения мирской суетой», все же удовольствие от базара получила огромное.

Несмотря на усилия, которые миссис Фрай потратила, добывая деньги для заключенных, в Ньюгейте ее ждали неприятности. «Я столкнулась с такой неблагодарностью, какой на моей памяти никогда не было», – заметила она удрученно. Удивительно, что она не столкнулась с открытой враждебностью раньше. В конце концов, если она и вносила в их жизнь реформы, одновременно она отнимала у них удовольствия: выпивку, азартные игры, чтение романов, даже ругательства – все, что скрашивало монотонность существования. У многих женщин, с которыми она имела дело, характеры были отчаянные. В декабре 1823 года шесть женщин на борту корабля каторжников пытались поднять бунт, сбили с ног и пинали ногами корабельного врача-надзирателя. (8) Время от времени и ее собственные «бедные заключенные» наверняка испытывали искушение надерзить снисходительно-покровительственной миссис Фрай или даже ударить ее.

Все свидетельства, приводимые ее дочерьми и другими биографами, написанными в одинаково «назидательном» тоне, рисуют ньюгейтских заключенных как терпеливых, облагороженных грешниц, благословляющих свою покровительницу. Это отнюдь не звучит убедительно. В письме в Таймс в октябре 1833 года двое моряков – Джон Оуэн и Джон Ричард Райс – спасенные с потерпевшего крушение каторжного корабля Амфитрит, дали показания, что ньюгейтские заключенные на борту насмехались и поносили миссис Фрай, появившуюся на борту в Вулвиче, чтобы читать женщинам молитвы. «Обязанностью Оуэна как боцмана, было принести кресло для миссис Фрай и других леди, когда они появлялись на борту. Он слышал, как ньюгейтские девицы желали, чтобы она свалилась за борт и утонула». Верна или нет эта история (ведь биографии девятнадцатого века уверяют, что Амфитрит был единственным кораблем, который миссис Фрай не посетила), дух ее кажется безусловно правдивым. В этой связи представляется невероятным, что миссис Фрай ни единого раза не испытывала страх перед заключенными. По-видимому, она сама их страшила своей абсолютной уверенностью.

Через несколько дней после того, как каторжанки вызвали ее неудовольствие, Элизабет снова вернулась в Ньюгейт. После этого посещения она написала: «бедные заключенные повергнуты в уныние и очень сожалели о том, что сотворили». Какой проступок они на самом деле совершили, возможно, играли на деньги или ругались, так и осталось неизвестным.

Дома Фраи развлекались с большим размахом и довольно часто, чтобы успокоить Бетси. Поэтому, когда Джозеф сообщил, что снял небольшое местечко, куда мог бы отправиться порыбачить с детьми, она вначале огорчилась еще одному проявлению мирского времяпрепровождения. Однако, в итоге принялась наслаждаться славным летним пристанищем – два уединенных коттеджа на низинах Дагенема, выходившие на реку и окруженные ивами.

Элизабет все еще кормила грудью своего одиннадцатимесячного ребенка, но отняла его от груди, чтобы присутствовать на Бристольском собрании. Ее путешествие в Бристоль и Бат в сопровождении брата Джозефа и сестры мужа, было как всегда насыщено событиями: она провела две встречи с местными жителями и попыталась убедить местных чиновников допустить дам в тюрьмы. Такая бурная жизнь придавала тонус ее душевному состоянию. Она также встретилась со своей горячей поклонницей Ханной Моэ, с кузиной Присциллой Герни и новой невесткой леди Гарриэт Хэй, женой брата Дэна. За шесть дней вся компания проехала около 280 миль, всегда в движении и в постоянных делах. Бетси чувствовала, что путешествие наполнило ее новыми силами.

К концу 1823 года общественные дела снова потребовали внимания Элизабет. Отчасти причиной была политика. В том году был принят Тюремный закон Пила от 1823 года. Закон был нацелен на то, чтобы уничтожить худшие пороки тюремной жизни. В будущем местные органы правосудия должны были инспектировать находящиеся под их управлением тюрьмы и представлять ежеквартальный отчет министру внутренних дел. Надзиратели должны были стать служащими, получающими жалованье от местных властей, а вознаграждение или «арестантские деньги», которые платили заключенные, были запрещены. Были сформулированы правила, касающиеся здоровья, одежды, питания, работы, обучения и соблюдения заключенными религиозных обрядов. Огульное применение кандалов было запрещено, и когда бы заключенный ни подвергался «тираническому наказанию», об этом надлежало сообщить мировым судьям, посещающим тюрьму. Женщин следовало содержать в отдельной части тюрьмы, под надзором женщин-надзирательниц. Судьи Суррея решили ввести крытые фургоны для перевозки заключенных по улицам. Судя по всему, многое в этом Законе опиралось на опыт миссис Фрай по работе в тюрьмах и с заключенными, а также на ее ньюгейтские правила.

Основным недостатком нового Закона, однако, было то, что в отличие от тщательно контролируемого эксперимента миссис Фрай в Ньюгейте, ему не удалось обеспечить механизм проведения закона в жизнь. Кроме того, многие тюрьмы по стране не были включены в список. Закон касался только тюрем в лондонском Сити и Вестминстере, а также тюрем в семнадцати провинциальных городах и ста тридцати округах.

На деле Закон сделал практически невозможной работу добровольных инспектирующих комитетов в более запущенных тюрьмах. Вмешательство комитетов возмущало местные власти, и они отказывались оплачивать реформы из налоговых сборов. Представители местной администрации, которые инспектировали тюрьмы, очевидно не приветствовали визиты благочестивых леди, которые потом докладывали обо всем миссис Фрай в столицу. Ее комитеты по всей стране сообщали о запретах посещать тюрьмы.

«Нагрузка и сложности, с которыми связано противостояние тюремным делам, настолько велики», – писала миссис Фрай в конце года. – «И это так противоречит моей натуре – оправдываться и даже вставать на защиту того дела, в котором я заинтересована».

«Одеяло Раджи», 1841 г. Шелк и хлопок. Национальная галерея Австралии.

«Ассоциации дам» поставляли в тюрьмы швейные принадлежности, и женщины-заключенные шили одеяла, которые затем продавались. Деньги переводились на счета, созданные для этих женщин. Одним из экспонатов Национальной галереи Австралии является «Одеяло Раджи». Оно было изготовлено женщинами-заключенными во время 15-недельного плавания на судне «Раджа». Оно прибыло в Хобарт (Тасмания) в 1841 году с 179 женщинами-заключенными и десятью детьми.  Заключенных сопровождала «матрона» Кезия Хейтер, которую Элизабет Фрай наняла для организации отделения «Ассоциаций дам» в Австралии. Одеяло состоит из  2815 лоскутков. Они соединены и вышиты шелковой пряжей. На одеяле также вышита надпись с благодарностью «дамам из комитета помощи арестантским кораблям». Оно сделано добротно, но на его поверхность заметны  мелкие пятнышки крови, из чего можно предположить, что некоторые рукодельницы находились на стадии обучения вышиванию/

ГЛАВА 7

Крах

21 апреля 1824 года в день рождения Джозефа, когда ему исполнилось сорок семь лет, Элизабет проснулась, заливаясь слезами. Ее расстраивало душевное состояние супруга. Несмотря на многочисленные хорошие качества и двадцать четыре года в браке, ее муж по-прежнему был настолько далек от религии, что она просто боялась за него. Той весной Элизабет пребывала в необычно нервном и подавленном состоянии духа. Измученная после поездки в центральные графства по религиозному и тюремному служению в начале года, она страдала от предполагаемого выкидыша. Она скрупулезно перечисляла свои симптомы: головокружение, слабость и распухшие железы подмышками. Поскольку Элизабет была вынуждена оставаться дома в бездействии, она стала более робкой и погруженной в себя. Даже неожиданное наследство, которое как с неба свалилось, «много сотен, возможно, 2000 фунтов», не смогло поднять ей настроение. Хотя, принимая во внимание большую семью и щедрые траты, деньги были очень нужны, но «горький опыт» научил ее опасаться «все возрастающей привязанности к материальным ценностям». На тот момент в ее депрессии явно вырисовывался какой-то повторяющийся сценарий. Когда она перенапрягалась, особенно когда критиковали ее работу, Элизабет реально заболевала и на время удалялась от мира.

В середине апреля, после того, как «утром чувствовала особенную слабость и головокружение», она все-таки отправилась на собрание Женского британского общества. Невзирая на неудачи, услышав, сколько тюрем леди посетили по всей стране, и какие улучшения появились благодаря этим визитам, Элизабет ощутила душевный подъем.

Общество старалось не только заботиться о заключенных в тюрьмах, но и занималось их реабилитацией после выхода из тюрьмы. Благодаря настойчивости миссис Фрай в 1822 году открылся небольшой дом для девяти бывших заключенных. Они также планировали открыть дом для тех, кого миссис Фрай называла «нехорошие маленькие девочки», то есть для детей в возрасте от семи до тринадцати лет, осужденных за воровство или какие-нибудь другие правонарушения. Эти девочки должны были жить в обстановке «строгой дисциплины и благотворных ограничений», учиться читать, писать, выполнять домашнюю работу, шить и, конечно же, изучать Библию.

В феврале 1824 года миссис Фрай обратилась к сэру Роберту Пилу, министру внутренних дел, за разрешением открыть такой дом. Он дал согласие, но при условии, что институт будет существовать под его контролем. По его словам, такое заведение должно поддерживаться по индивидуальной подписке и оставаться вне всяких связей с казенными учреждениями. «Как частное лицо, – добавил Пил, – я прошу позволения пожертвовать сумму, означенную в прилагаемом векселе в 20 фунтов, в пользу денежных средств Заведения». (1) Быстро воспользовавшись удобным случаем, миссис Фрай поблагодарила министра внутренних дел за его щедрый дар и попросила разрешения сообщить широкой публике о его великодушии, добавив: «Я не сомневаюсь в том, что это побудит других последовать твоему хорошему примеру, особенно потому, что доказывает твое одобрение».

Но той весной 1824 года Элизабет вновь погрузилась в депрессию, ее одолели раздумья о своей неудаче как жены и как матери. Все-таки она чувствовала, что сделала все, что могла – «… каким бы глубоким ни был мой интерес к жалким и неимущим, все равно насколько глубже была я занята собственной семьей». И если бы, добавляла она, Провидение не избрало ее, чтобы заботиться об отверженных, тогда бы она жила в постоянной опасности «попасть под чрезмерный гнет домашних забот и практически погрязнуть в них».

Ее молитвы, ее тревоги были такими же, как и всегда, только еще более напряженными и беспокойными. На тот момент семья пришла к решению, что мама плохо себя чувствует и ей необходим отдых. Старшая дочь Кейт уже взяла на себя ведение домашнего хозяйства. Не встречая серьезных возражений, им удалось уговорить Бетси поехать в Брайтон, чтобы подышать там морским воздухом. Но вообразить, что она будет отдыхать и ничего при этом не делать даже в период выздоровления, было невозможно.

Одной из причин необыкновенной репутации миссис Фрай было то, что она всегда находилась на острие социальной реформы. Во времена политики невмешательства государства в экономику назревало осознание необходимости социальной организации, но, в то же время, отсутствовала статистическая информация, не было парламентских запросов, разоблачающих пороки общества, как и не было социальных служб, призванных их устранять. Проявлять инициативу оставалось уделом выдающихся личностей. Ответственность была тяжела, особенно для женщины, поскольку для того, чтобы быть принятой обществом мужчин, она должна была воплощать идеал женственности. В тот период своей жизни миссис Фрай была известна почти так же, как члены королевской семьи. При этом, в отличие от королевской семьи, она была доступна. Сотни людей подходили к ней после собраний, толпы приходили к ней домой и в Плашете, и на Милдредс-Корт: бедняки и бывшие заключенные, члены ее религиозного Общества, клиенты банка и бизнеса, а также представители аристократии.

В Брайтоне на улице миссис Фрай сразу же окружали нищие, выпрашивающие пенни. И в Эрлеме, где ее отец помогал поддерживать бедняков в деревне, и в Плашете, где она объединила усилия с местным дворянством, чтобы облегчать страдания, ее работа с неимущими опиралась на личное знакомство с местными семьями. В городах, как ей стало известно из опыта, было почти невозможно обнаружить реальную нужду. Недавно она услышала о новых экспериментах, побуждающих бедняков копить деньги посредством Сберегательных обществ. Для нее, однако, забота о бедных была религиозным долгом, записанным в Библии. Пока Элизабет потихоньку выздоравливала у моря, она начала разрабатывать план, который совмещал бы помощь беднякам, основанный на посещении их домов, с тем, чтобы помочь им разобраться с насущными проблемами. Благодаря своей личной репутации, она привлекла местных первых лиц стать покровителями ее нового общества. Епископ Чичестерский дал согласие стать патроном, граф Солсбери – президентом, а среди вице-президентов Брайтонского районного инспекционного общества были настоятель Солсберийского собора и виконт Моулзвет.

План заключался в следующем: город делится на пять районов, в каждом из которых есть команда добровольцев-инспекторов, которые будут обходить жилища бедняков. Беднякам будут настоятельно рекомендовать делать сбережения, при этом Общество будет добавлять к их сбережениям некие суммы из пожертвованных средств, подобно тому, как награждали за бережливость заключенных в Ньюгейте. Тем, кто действительно находился в бедственном положении, собирались предоставлять финансовую помощь, а обманщикам давать от ворот поворот. Первый годовой отчет Общества был опубликован в январе 1825 года. Пятью годами позже, член Комитета сообщал: «Посещенные семьи выработали привычку к чистоте… Те, кто были получше, не деградировали, те, кто похуже – поднялись». Одной из задач миссис Фрай было создание атмосферы заботы между классами. С этого времени и в последующие годы она основывала районные инспекционные общества в других городах и играла активную роль в способствовании их прогрессу.

Согласно семейной легенде во время своего шестинедельного «отдыха» в Брайтоне как-то раз ночью Элизабет почувствовала такую слабость, что пришлось поднести ее к окну, чтобы она могла сделать глоток свежего воздуха. Когда она выглянула из окна полюбоваться ранним рассветом над галечным пляжем, она заметила одинокую фигуру, ходившую взад-вперед вдоль берега. Заинтригованная Элизабет поинтересовалась, кто был этот человек, и ей объяснили, что это «стражи», – береговая охрана, – патрулируют пляжи по ночам, чтобы отпугивать контрабандистов. Заинтересовавшись, она навела дальнейшие справки. Как-то раз, проезжая в своей карете по узкой улочке, она окликнула стража береговой охраны, проходящего мимо. Когда она задала ему вопросы о работе и семье, он ответил вежливо, но твердо, что ему не разрешается говорить с незнакомыми людьми – местное население было настроено в высшей степени враждебно по отношению к тем, кто остановил контрабандную торговлю. Властным жестом миссис Фрай протянула сторожу свою карточку и попросила передать ее командиру, так как она желала навести справки о бытовых условиях его подчиненных. Несколькими днями позже лейтенант военно-морского флота, командир базы береговой охраны, пришел к миссис Фрай с визитом. Он был рад изложить сочувственному слушателю свои соображения по поводу изолированной жизни рядовых и офицеров. Они на страже всю ночь, рассказывал он ей, в любую, даже самую плохую погоду, на них часто нападают контрабандисты. Поскольку местные жители относятся к ним с неприязнью и подозрением, у «стражей» нет друзей, и сами они часто чувствуют себя как «в блокаде».

Для нее открылось новое поле деятельности, обозначилась проблема, которую следовало решить. Она немедленно обратилась в Библейское Общество и попросила экземпляры Библии и Нового Завета. Ей нравилось разъезжать в карете, раздавать книги и разговаривать с солдатами. Они же, в свою очередь. были очарованы этой строгой квакерской дамой, такой величественной и любезной. Спустя годы, миссис Фрай создала на базах береговой охраны по всей стране сеть библиотек, в которых были книги о путешествиях и приключениях, а также и религиозные книги.

К июлю она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы переехать в очаровательные коттеджи Фраев в Дагенеме. Семья всегда чувствовала себя там спокойнее. Даже миссис Фрай была вполне счастлива уйти от мира и укрыться в убежище, окруженном ивами, куда нельзя было добраться кроме как на лодке. Младшие дети наслаждались стрельбой по бекасам, рыбной ловлей, катанием на лодках (их прогулочная лодка носила имя «Бетси») и сочинением кошмарных стишков. В глубине души Элизабет чувствовала себя хрупкой и напуганной, но старалась скрыть это. К сорока четырем годам она родила одиннадцать детей, потеряла одного ребенка и, судя по всему, у нее было два выкидыша. До самой осени она не восстановила здоровье полностью. Но даже они смогли переехать обратно в большой загородный дом в Плашете, в котором был сделан ремонт, Элизабет меньше принимала и сократила объем своих обязанностей.

Следующему, 1825 году суждено было стать одним из важнейших годов ее жизни. В январе Элизабет втянули в семейную ссору – она обнаружила, что Уильям Фрай, ее деверь, решил, что, когда банк был в опасности, с ним плохо обошлись братья Бетси и она сама, и Джозеф. Ей не нравилось выглядеть плохо, и она попыталась помириться с ним. «Если бы мне не надо было присматривать за очень дорогим мужем и детьми, а только за собой… я думаю, что пошла бы почти что на любую жертву, чтобы ублажить его и его семью».

Этот эпитет очень подходил ее мужу. Совсем недавно Джозеф, обладавший блестящим, пусть и экстравагантным вкусом, посетил Брюссель и купил несколько работ старых мастеров, включая портрет Рембрандта и интерьер церкви работы Каналетто. Бетси мало радовали подобные излишества, она бы предпочла «прекрасную христианскую простоту».

И вновь в феврале миссис Фрай уведомляла о продаже изделий заключенных, приглашала влиятельных друзей и чувствовала себя совершенно измученной всем этим. В апреле она была занята годовым общим собранием Женского британского общества и чтениями в Ньюгейте. Она запустила еще один проект – Общество слуг, целью которого, по-видимому, было подбирать подходящую работу для прислуги, заботиться об их духовном благосостоянии и помогать им откладывать деньги на старость; подробностей об этом проекте не сохранилось. «Никто не знает, через что мне приходится проходить, когда я занимаюсь организацией таких предприятий – я живу в постоянном страхе». Полные забот дни сменялись тяжелыми ночами. Она снова страдала от зубной боли и, дабы облегчить ее, должна была принимать опиум.

Но она казалась одержимой, вынужденной «обличать себя» сильнее, чем прежде. Годовое собрание Друзей как всегда состоялось в мае, а с ним обязанности по оказанию гостеприимства и приему гостей. Недостаток веры у ее детей был хорошо известен – в конце концов, Рейчел вышла замуж вне Общества. И, тем не менее, Элизабет лично попросила созвать собрание для всей молодежи. 23 мая от 1800 до 2000 молодых мужчин и женщин, включая и всех ее детей, за исключением младенца, собрались послушать миссис Фрай. Она изливала душу, и мистическую силу ее можно ощутить в словах ее дневника:

Мне была дарована возможность возложить бремя заботы о молодежи, включая и моих собственных отпрысков, на Того, кто обладает могуществом спасать и избавлять… И должна была я испросить благословения нашим бескорыстным трудам с ними, и просить, чтобы недостатки наши могли быть восполнены… И эта помощь во всем, и сам дух и сила явились вблизи, и когда поднялась я с колен, я могла уже доверить все Ему, тому, кто один способен сделать так, чтобы дело Его процветало.

В июне Элизабет поспешила в Норфолк на похороны тети и вернулась «под давящий пресс общества – каждый день многолюдные обеды, аристократы и дамы, и многие другие, так что временами я попросту опасалась за здравие собственного рассудка и соображения». В августе шума и суеты стало еще больше. Ее старший сын Джон собирался жениться на Рейчел Рейнолдс, дочери одного из ее ближайших друзей юности. На сей раз семья могла веселиться без малейшего смущения. Все надели свадебные наряды, «дети выглядели очаровательно, платья сидели на них превосходно, и я надеюсь, достаточно скромно… мы направились в Лондон, мой муж и я в одной коляске, переживая всю важность события». На собрании Бетси заметила, что ее слезы и молитвы, похоже, смущали ее сына, но приписала его холодность волнению, неизбежному при таком событии. Свадебный прием «величественный и гостеприимный» прошел хорошо, но когда молодые после медового месяца переехали жить на Милдредс-Корт, Джон установил в доме пианино, чего его мать в высшей степени не одобрила.

В середине сентября Элизабет вновь отправилась в поездку с проповедями, посетив Девон и Корнуэлл, где девочкой восемнадцати лет боролась с семейным предубеждением против ее религии. Она заехала в Лискад, Сент-Остел, Фалмут и любовалась чудесными видами корнуэльского побережья. «Как это восхитительно, когда разум мой свободен», – заметила она.

До самого конца жизни Бетси бывала искренне рада, когда семья тепло встречала ее дома, втайне опасаясь, что ее набожность и поглощенность религией разлучат их. В том ноябре ее возвращение домой было радостным, но радость эта длилась недолго. Десятью днями позже им снова угрожали проблемы в бизнесе и банкротство. Пришлось вновь занимать деньги – по мнению миссис Фрай на весьма невыгодной основе. Она чувствовала, и возможно правильно, что ее присутствие было совершенно необходимым: «…мое влияние и помощь оказались настолько важными, что, если бы меня здесь не было, думаю, за мной бы послали».

В 1825 году случился очередной общенациональный кризис доверия. Повальное увлечение спекуляцией и инвестициями по всей стране, особенно в недавно признанных государствах Южной Америки, породило «дутые» компании. Когда эти компании рухнули, массовое изъятие денег вынудило шестьдесят провинциальных банков и шесть банкирских домов Лондона прекратить платежи. В одно из воскресений в разгар кризиса некоторых лондонских банкиров вызвали из церкви, потому что их провинциальные клиенты требовали золото.

На протяжении нескольких месяцев дневники Элизабет Фрай наполнены тревогой. Изо дня в день она не знает, выстоит ли их Банк, не придут ли судебные приставы за ее имуществом. Когда она заглядывала в счета, то впадала в уныние, но, если она упоминала эту тему в разговоре с Джозефом, тот угрюмо умолкал. Она мрачно намекает на то, что ее держат в неведении относительно чего-то «действительно прискорбного» в состоянии их личных финансов. Осложнялась их ситуация еще и тем, что не только Джозеф был хорошо известен в Сити, но и Элизабет была публичным лицом, и экономить в образе жизни – кареты, слуги, расходы – приходилось скрытно. На квакерском собрании она заметила, что ей трудно концентрироваться на молитве, потому что она беспокоилась о счетах. В апреле они продали несколько ценных предметов мебели.

…мои невеликие денежки упали, полагаю, на треть своей ценности, и, боюсь, не принесут дивиденды как раз в то время, когда я так в этом нуждаюсь… я бы желала «действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренно уповать на Бога», но никто не может знать, как трудно поступать правильно, пока не встретится с испытанием.

Ее братья и сестры великодушно сплотились, чтобы помочь Элизабет деньгами, чтобы поддержать Банк материально, и дарили одежду ее детям. Ее сестра Луиза послала ей в подарок 100 фунтов. Действительно важным для Элизабет было сохранить ее «скудные средства» в целости. «Я могу безбоязненно подавать бедным благодаря щедрости моего дорогого дядюшки Баркли и кузена Хадсона Герни», – писала она.

Брат Джозеф писал из Эрлема, советуя постепенно укрыться от всеобщего внимания, реже появляться в Ньюгейте и вести более спокойную жизнь за городом. Ему бы следовало лучше знать свою сестру. На годовом собрании Британского общества Элизабет преподнесла большому собранию женщин «скромные рекомендации общего характера». Конечно же, она была весьма заметна на годовом собрании и посетила пять кораблей каторжников. Она также ездила в Лейтон Баззард и в Сент-Олбанс инспектировать тюрьмы. Несколько позже в том году она навестила семью в Эрлеме и в Кингс Линне, и там они с Джозефом согласовали план поездки в Ирландию, которая включала бы в себя посещения собраний Друзей и инспектирование тюрем и домов умалишенных. Принимая во внимание совет брата, полученный от него ранее в том же году – отойти от общественной деятельности, такой план кажется весьма любопытным. В своем дневнике Элизабет сообщает, что обдумывала визит в Ирландию в течение двенадцати лет. Следовательно, по всей вероятности, возобладало ее влияние.

В 6 часов утра в понедельник 3 февраля 1827 года Бетси тихонько поднялась наверх попрощаться со своими детьми, – самому младшему, маленькому Дэниелю было уже четыре с половиной года, – и отправилась в путь вместе со своей золовкой Элизабет Фрай и Джозефом Герни. Во время поездки Бетси нарисовала картину нового висячего моста через пролив Менай для своих детей.

Она неважно чувствовала себя и очень нежно писала своему мужу: «Во время путешествия я ощущаю свою отделенность от тебя и нежно любимых детей… Как я скучаю по тебе, мой дорогой и любимый, и как мне тебя не хватает в Холихеде». Бетси так никогда и не избавилась от страха перед водой.

В Дублине они остановились в уютной гостинице, и у нее была хорошая спальня с камином и горничной, которая очень неплохо прислуживала ей. Как обычно, у Элизабет была напряженная программа, включавшая присутствие на квакерских собраниях, посещение тюрем и домов умалишенных, – положение сумасшедших в Дублине доставило ей «истинное удовольствие», – а также учреждение для глухонемых и женский монастырь. Каждый день к ней приходили с визитами, по меньшей мере, человек сто. Свыше 1500 человек до отказа заполнили Дом собраний, чтобы послушать ее, и сотням не удалось попасть внутрь. Брату и сестре пришлось локтями прокладывать себе дорогу через толпу.

«Наша дорогая сестра самым чудесным образом смогла преодолеть телесную слабость и умственные страхи. Едва ли когда-либо мне довелось слушать такую проповедь, как она прочитала в тот день» (2) – писал великодушный Джозеф Герни. Своей мощью Элизабет смогла полностью преодолеть мужские предрассудки. В Белфасте священник, бывший яростным противником выступлений женщин перед прихожанами, признался, послушав ее, что «никто из любящих истину не посмеет помешать им /женщинам/ проповедовать». (3)

На другом собрании, проходившем на верхнем этаже школы, наплыв слушателей был так велик, что миссис Фрай была в ужасе оттого, что провалится пол, а ее брат боялся, что она может упасть в обморок. В маленькой гостинице в Голуэе дружелюбный местный мэр сказал им, что священники настроены так враждебно, что он организует военный конвой для охраны прихожан. Брат и сестра заверили мэра, что военное присутствие не нужно. Собрание прошло с ошеломляющим успехом, и по окончании его ирландские бедняки топали ногами в знак одобрения. В Лимерике толпы, следовавшие за Элизабет Фрай во время ее посещения тюрьмы, сделали передвижение почти невозможным.

Вернувшись в Дублин, Элизабет и Джозеф расположились на скамье Судей и беседовали с судьями-реформаторами Джонстоном и Джеббом по вопросу смертной казни, пока за ними наблюдали «любознательные слушатели, битком набившиеся туда». (4) Бетси писала домой, что часто с одной стороны от нее сидел генерал, с другой – епископ, и еще шестьдесят человек наседали, чтобы поговорить с ней.

12 апреля 1827 года, после трех месяцев напряженной деятельности, она свалилась с лихорадкой «в одно из моих мучительных, обморочных состояний», и всей компании пришлось ждать неделю, пока она восстанавливала силы.

Новости о славе Элизабет Фрай и о толпах, окружавших ее, достигли родственников в Лондоне. Луиза Хоэ писала своему сыну Сэмюэлю:

Видел ли ты репортажи в газетах о тетушке Фрай и ее делах в Ирландии? Я бы хотела, чтобы ты мог ознакомиться с ними. Они занятны, интересны и в то же время необычны…Католиков и протестантов, людей всех сословий, образованных и невежественных влечет к твоей тете своего рода колдовство. Но это колдовство, однако, объясняется могущественной силой Слова Божиего, явленного в особой благодати в сочетании с природным даром. Можешь быть уверен, что у дяди Джозефа тоже своя роль, хотя молва больше говорит о тете Фрай…

Кажется, что Луиза все еще не совсем понимает, почему ее властная, нервная старшая сестра вызывает такое восхищение, тогда как Джозеф относится к этому с таким спокойствием. Джозеф знал, что толпы собирались, дабы увидеть Бетси, и восхищался ею безгранично.

К концу их путешествия Элизабет и Джозеф вступились за заключенного, приговоренного к казни в Эннисе, графство Клэр, с которым миссис Фрай говорила и который с того момента демонстрировал «заметное свидетельство искреннего раскаяния и исправления». Они также дважды нанесли визит лорду Уэллсли, главному мировому судье графства, и договорились, что представят ему отчет о своих выводах из полученных данных.

Их отчет, написанный Джозефом с использованием свидетельств его сестры, и опубликованный от имени их обоих, указывал на недостаток работников и образования в графстве, а также на несовершенное отправление правосудия. Почти за двадцать лет до голода в Ирландии в докладе отмечалась необходимость более интенсивного возделывания земли, с тем, чтобы в случае неурожая картофеля, пшеница могла бы быть подходящим заменителем. В докладе содержался также призыв повысить жалование, обеспечить надежность пребывания судей в должности и равные гражданские права для всех граждан, вне зависимости от их вероисповедания. Уже в 1852 году этот отчет был процитирован в Парламенте Джозефом Напиером, бывшим тогда генеральным атторнеем Ирландии, когда он вносил на рассмотрение меры, направленные на регулирование отношений между землевладельцами и арендаторами. «В Ирландии никогда не было официального документа лучше этого», – заявил Напиер.

Домой она вернулась только к середине мая. Джозеф Фрай, сильно стосковавшийся по супруге, выехал навстречу и присоединился ко всей компании в Мэйденхеде, чтобы сопровождать их на последнем отрезке пути. Буквально сразу после того, как Элизабет приехала домой, она тут же была востребована по служебным делам. Предстояло годовое собрание, подготовка к которому полностью поглотила ее, визит к ее пламенному поклоннику лорду Лэндсоуну, ставшему теперь министром внутренних дел. Кроме того, были и семейные горести. Фоуэлл Бакстон, ее нежно любимый зять, серьезно заболел, но скоро выздоровел. Между тем, болезнь Рейчел, самой близкой ей по возрасту и по тесным дружеским отношениям, была более тяжелой.

20 июля Бетси отправилась в Брайтон, чтобы побыть с сестрой. Она писала, что благодарна за возможность вернуть «безграничную доброту» сестры, всегда бывшей такой преданной и любящей. Именно Рейчел приезжала и оставалась с ней во время родов, именно Рейчел давала советы об образовании детей и взяла к себе старших девочек, когда дела шли совсем плохо. Когда ее дочь Рейчел выходила замуж, именно Рейчел Герни помогла Бетси пережить шок от союза дочери с мужчиной, который не был Другом.

Во время непростого визита в Норфолк, когда дочь Элизабет отказалась от своей веры, чтобы выйти замуж в англиканской церкви, сестра подарила Бетси дневник. Внутри было написано «Личный дневник Элизабет Фрай, подаренный ей сестрою Рейчел Герни, которая была, есть и будет для нее всем, чем один смертный может быть для другого». Рейчел добавила: «и пусть наша несказанная близость будет уроком всем сестрам в том, как делить тяготы друг друга и исполнять закон любви». (5)

И, тем не менее, оставаясь в Брайтоне с хворающей сестрой, Бетси не могла не поинтересоваться – как идут дела в благотворительных обществах, которые она же и основала во время собственного выздоровления тремя годами ранее. Она встретилась с членами Районного общества и обнаружила, что работа идет хорошо. В предыдущий год бедняки Брайтона сэкономили в общем около 1000 фунтов, и была оказана помощь многим нуждающимся. Она также нанесла визит в одну из баз береговой охраны и нашла, что библиотечки, посланные ею, были полезны солдатам и их семьям. Затем она привезла сестру домой в Плашет, чтобы выхаживать ее до конца месяца. Даже если Бетси бывала очень занята, Рейчел все равно чрезвычайно ценила ее общество. В карете по пути в Эрлем она писала сестре: «Безмятежное путешествие – просто роскошь; и утро и вечер показались мне восхитительными, а погода и пейзажи больше всего облегчали боль и успокаивали меня». Именно Бетси, по словам Рейчел, дала ей возможность переносить болезнь. Позже, когда она уже снова оказалась в Эрлеме, Рейчел написала: «Кэтрин – мой непрестанный комфорт, Бетси – мое величайшее удовольствие».

Совершенно ясно, что Бетси была глубоко огорчена и тронута болезнью Рейчел. И все же, с того момента, когда Элизабет стала строгим квакером и открыла для себя духовный мир, ее чувства принадлежали заботам обо всем человечестве, и только во вторую очередь – отдельным личностям. Весь ее пыл был направлен на филантропию и миссионерские амбиции.

20 августа сын Элизабет, Джон, прибыл из города со скорой почтовой каретой, чтобы сообщить ей новость из Эрлема – Рейчел стало настолько хуже, что нужно отправиться сразу к брату Сэму в Аптон и там решать, ехать ли в Норфолк в тот же день или не ехать. «Прочитав разные письма и подумав спокойно, я посчитала, что нет такой спешки, и решила подождать, пока не закончится собрание Первого дня и поехать после раннего обеда со своей семьей». Ее хладнокровная рассудительность оказалась полностью оправданной – Рейчел медленно угасала больше трех недель – но этот случай показывает, почему сестры полагали, что «Бетси чувствует не так, как все мы остальные».

В возрасте сорока семи лет, будучи одной из самых знаменитых женщин в стране, Элизабет Фрай по-прежнему ощущала свои давние чувства неполноценности и неуверенности в себе, как и в те времена, когда все они жили в Эрлеме. Добродетельные и любящие братья и сестры в печали сидели на диване у постели умирающей Рейчел. Очень часто Бетси падала на колени, вознося благодарственные молитвы. Конец наступил 17 сентября.

Приблизительно в три часа этим утром наша самая дорогая и нежно любимая сестра отошла от этой жизни… Мне сообщили о том, как она себя чувствует, около двенадцати часов; но вначале я сочла, что мне не по силам пойти сейчас к ней, и подумала, что она не захочет меня видеть; но постепенно мой беспокойный, мятущийся дух успокоился, ожил и набрался сил, так что я присоединилась к обществу, собравшемуся у ее постели, где и оставалась до печального исхода.

Бетси имела пристрастие к мрачным деталям и в своем дневнике писала «из голубой комнаты – с останками моей возлюбленной сестры».

С детства мы были партнерами во всем, чем мы увлекались… Ребенком она была очень привязана к Кэтрин [самая старшая сестра]. В юности она была так красива, полна жизни, сердечна и очень привлекательна, что пробуждала чувство ревности у тех из нас, кто был менее хорош.

Нельзя не восхититься ее честностью.

Бетси, конечно же, проповедовала на похоронах Рейчел, а на следующий день поспешила к Кингс Линн, где ее дочь ждала разрешения от бремени. Спустя два дня после похорон сестры родился ее внук. На следующий день брат Дэн попросил ее срочно приехать к нему побыть с его грудным сыном, «чья жизнь висела на волоске». Ребенок, по мнению семьи, был спасен благодаря ее уходу.

Бабушка, мать маленьких детей, жена, тетя, сестра и общественный деятель, прилагавшая огромные усилия, чтобы в каждой из этих ролей достичь безукоризненного совершенства, – конечно же, кто, как не Элизабет Фрай имела право выступать от имени всех женщин Англии. В 1827 году была опубликована ее небольшая книга Заметки о посещении, надзоре и управлении женскими тюрьмами. Это была завуалированная просьба о даровании женщинам более полезной жизни.

В своем предисловии она писала:

Я бы хотела сделать несколько замечаний… относительно моего пола и места, которые, я уверена, должны стать обязанностью и привилегией в масштабах общества…  Я далека от того, чтобы предпринимать попытку отступиться от нашей привычной сферы деятельности. Единственным моим желанием остается то, чтобы мы заполнили эту сферу деятельности целиком, и хотя наше призвание во многом существенно отличается от призвания представителей другого пола, и пока что не является столь же возвышенным… но, если оно исполняется надлежащим образом и на должном уровне, оно оказывает небольшое, а временами и вполне заметное влияние на общество…

Ни один человек не будет отрицать важность, которую придают характеру и поведению женщины в семье и обществе, когда она исполняет обязанности дочери, сестры, жены, матери или хозяйки дома. Но было бы опасной ошибкой полагать, что обязанности лиц женского пола этим и ограничиваются… Мне кажется, что ни один человек так не нуждается в женском сострадании… как беспомощные, невежественные, страдающие и порочные представительницы их пола… За последние десять лет женщины весьма успешно занимались делами заключенных женского пола в наших тюрьмах… Но в подобной заботе нуждаются и наши больницы, наши дома умалишенных и работные дома… Там, где леди берут за правило регулярно посещать такие заведения, будет проведена самая тщательная инспекция по целому ряду злоупотреблений, ведь слишком велика вероятность, что нарушения проникли в администрацию этих учреждений…

В своей робкой и извиняющейся манере миссис Фрай отстаивала радикальные изменения в статусе женщин, настоятельно призывая к созданию потенциальных возможностей для женщин вне дома, что неизбежно приведет к дальнейшим переменам. Она отнюдь не была поборником профессиональной работы за жалованье – здесь возможностей как таковых еще и не существовало – но позже именно она участвовала в написании исходных планов по созданию центра для обучения медсестер в Лондоне.

Книга, или скорее памфлет, содержала практические советы по образованию Женских комитетов, рекомендации как вести себя с заключенными и тюремным руководством, заметки касательно найма тюремных служащих женского пола, главы об инспектировании тюрем, о классификации, обучении, трудовой занятости заключенных, а также посвященные заботам об их физическом состоянии, пище, одежде, постельных принадлежностях, лечении и перевоспитании. Книга завершалась страстным обличением смертной казни.

Основной задачей Женских комитетов, писала миссис Фрай, являлось «исправление заключенных». Было бы неразумно разговаривать с преступниками об их преступлениях, посему дамы должны демонстрировать «доверие к преступникам, какое только возможно в данных обстоятельствах… и доверять им заботу о различных предметах, принадлежащих комитету». За хорошее поведение преступники должны получать небольшие вознаграждения. Исходя из собственного опыта, миссис Фрай предостерегает от опасности, возникающей, когда леди пытаются «выхлопотать смягчение приговора преступнику», и советует им в точности подчиняться тюремным правилам и инструкциям магистратов.

Элизабет Фрай настойчиво требовала введения классификации заключенных на четыре категории согласно их моральной характеристике. Она предпочитала железные кровати деревянным, потому что в них не заводились паразиты. Портер (без которого она сама не могла обходиться) лучше было убрать из тюремного обихода, за исключением тех арестантов, кто работал на тяжелых работах, и тех, кто находился в одиночном заключении. Что касается вина и крепких напитков, то они полностью запрещались, за исключением их использования в медицинских целях.

Элизабет Фрай полагала, что трудовая занятость и обучение являются средствами подготовки заключенных к освобождению, что было весьма просвещенным взглядом для того времени, но она никоим образом не отвергала строгого наказания:

Ни одну тюрьму нельзя считать завершенной, если в ней отсутствуют механизмы для тяжелого труда. Ступальное колесо и кривошипная рукоятка или ручная дробилка… могут оказаться полезными для строптивых и злонамеренных женщин-заключенных, но даже тогда наказание должно налагаться… только при строжайших ограничениях, ибо женский характер редко улучшается под влиянием таких грубых и утомительных занятий.

Кольца, завитые волосы и «все виды украшения и роскоши в одежде» должны быть полностью запрещены заключенным по делам, рассмотренным в суде. Им надлежало носить простые, плотно облегающие голову чепцы, причем материал не должен быть прозрачным.

Если женщинам, совершившим тяжкие преступления, после суда отрезать длинные волосы и потом оставлять их короткими во время всего заключения, это станет определенным, хотя и безвредным наказанием и будет способствовать смирению духа, что незаменимо для исправления и перевоспитания лиц, оказавшихся в таких обстоятельствах.

Тридцать пять лет спустя тюремная надзирательница описывала, каким эффективным и каким жестоким было это наказание:

Первым безжалостным правилом, которому должна была подчинится новая заключенная и которое всегда становилось одним из самых тяжелых испытаний – ей стригли волосы…/они/ в ужасе заламывали руки от необходимости пожертвовать этим украшением, рыдали, просили, умоляли… Припоминаю одну заключенную, которая впала в горячку на целые сутки. (6)

В своих Заметках Элизабет Фрай рекомендовала Женским комитетам брать на себя заботу о преподавании закона божьего женщинам-заключенным в течение всей недели, несмотря на то, что от них ожидалось посещение службы капеллана по воскресеньям. Эта рекомендация впоследствии привела к неприятностям.

В реформистских кругах памфлет миссис Фрай встретили с энтузиазмом, но, несмотря на ее усилия, администрация в округах продолжала отказывать дамам в посещении тюрем.

Весной 1838 года Бетси с нетерпением ожидала «удачной свадьбы одной из дочерей». Риченда, ее третья дочь, была помолвлена с Фостером Рейнолдсом, торговцем шелком, Другом и хорошей партией. Молодые влюбленные ездили с ней в поездку по центральным графствам, и Бетси ощутила довольно заметную ревность: «Они были настолько поглощены друг другом, что я занимала в их умах и сердцах далеко не столько места… сколько хотела бы». За время путешествия она посетила тринадцать тюрем, основала три новых комитета, реорганизовала остальные и присутствовала на целом ряде квакерских собраний.

Свадьба Риченды состоялась в июне. Целый день сияло солнце, и в Плашете собралась огромная семья из приблизительно 130 родственников. Ряд нарядных экипажей ждал на дороге у Дома собраний. Собрание было переполнено, и многие элегантно одетые соседи пришли туда, влекомые любопытством. Хотя свадебное угощение было приготовлено собственной кухаркой миссис Фрай, роскошь и изысканность всего события вызвали сплетни и ворчание среди некоторых «простых» Друзей.

Несмотря на радость Бетси по поводу этого брака, летом в Планшете она была расстроена, увидев Риченду в новом эффектном платье. Остальные члены семьи были «несколько резки со мной», – жаловалась она. Но, в общем и целом, Бетси действительно потеряла надежду когда-нибудь воспитать своих детей должным образом. Впервые в своем дневнике она открыто признается в том, что мечтает «освободиться от всех этих обязанностей, которые временами ложатся тяжелым грузом мне на плечи».

Как всегда, лучшим выходом оказалось путешествие. Осенью у нее случилась еще одна деловая и успешная поездка на север вместе с мужем. Далеко от дома Элизабет испытывала лишь одно неудобство. Она не могла быть уверена в том, что получит свою дневную дозу алкоголя, в которой нуждалась все больше и больше. В личном письме своей дочери Кэтрин, написанном 26 сентября 1828 года из Листоу, недалеко от Болтона, Элизабет призналась, что «если день или два у меня нет действительно хорошего портера… я становлюсь такой чувствительной, что почти заболеваю, когда не могу получить этой поблажки». В той же записке она добавила: «Я совершенно измучена и больна. Этим утром мне пришлось выйти и отправиться на собрание». Пристрастие к спиртному делало ее подавленной и слезливой, а также провоцировало «неприглядные истеричные наклонности». Была ли ее алкогольная зависимость психологической или физиологической – теперь она стала неотъемлемым стимулом для Элизабет, как в роли общественного деятеля, так и в частной жизни.

И все же к этому времени общественная репутация Элизабет Фрай вознеслась еще выше. В Ливерпуле в середине октября она три раза говорила в Доме собраний Друзей, очевидным образом поразив воображение репортера Ливерпуль Эдвертайзер:

Мы никогда не слышали более музыкального голоса и более отчетливого, правильного и изысканного произношения… При этом, для описания ее манеры держаться самой скромной рекомендацией могут служить слова изящная и впечатляющая: благочестие, доброжелательность и смирение, пронизывающие ее чувства и самым блестящим образом влияющие на ее поведение, составляют основные достоинства ее публичных выступлений. (7)

Местные священники и другие первые лица встретились с миссис Фрай в Ливерпульской ратуше, чтобы содействовать развитию Сберегательного районного общества, созданного по образцу подобного общества в Брайтоне, которое на тот момент преуспевало.

Ей пришлось прервать свое путешествие в Йорке, чтобы посетить Бенджамина Хорнера, своего дантиста. «К сожалению, зубы мои получаются слишком дорогими, имея в виду, что из-за них мне приходится ездить так далеко», прокомментировала она. Семейная компания, в которой была и ее дочь Ханна, побывала в Озерном крае, и миссис Фрай «пришлось карабкаться вверх и вниз по склону в долину, чтобы посмотреть на водопады, и это в мои-то пожилые годы». И, тем не менее, Элизабет получала от путешествия удовольствие и была довольна Джозефом, который работал так же много, как и она.

Вернувшись домой в начале ноября, она чувствовала себя хорошо и в мире с собой. Но в течение нескольких дней душевное равновесие Элизабет было потеряно. «Похоже, – писала она 15 ноября, – нам не протянуть эту зиму без помощи».

Шесть дней царила ужасная неопределенность. Сэмюэль Герни на сей раз отнесся более осмотрительно к инвестированию денег в банк. 21 ноября 1828 года случилась катастрофа. Фрайз Банк прекратил платежи. Ожидая приставов, которые должны были прийти, чтобы описать имущество, Элизабет писала: «…как это невероятно, смотреть вокруг на все и думать при этом, что ничего из увиденного (кроме моих детей) я больше не могу назвать моим». Ее дома, земля, мебель – все попадало под конфискацию. Ее дневник в тот день заканчивается молитвой «Благодарю тебя, Господи, что ты так удивительно одарил меня, обеспечив меня лично так, что я могу… всегда могла заплатить всем, кому была что-то должна… в деловых отношениях я всегда придерживалась абсолютной честности».

Ее богатые братья и сестры в очередной раз выказали потрясающую щедрость. Луиза дала 236 фунтов, Фоуэлл Бакстон и другие родственники послали подарки, дети Джозефа прислали ей часть своих карманных денег, и Элизабет в своем благодарственном письме написала: «… если вы не возражаете, я предлагаю на ваши деньги купить кое-что из моих собственных столов и мебели для своей комнаты… когда я буду пользоваться ими, я всегда буду думать о вас и вашей доброте...  Молю вас, берегите ее с тщанием».

Банкротство для миссис Фрай было больше, нежели просто личная катастрофа. Ее собственное положение в Обществе Друзей, как проповедника и реформатора было поставлено под сомнение. Было затронуто доброе имя самого Общества, поскольку и тогда, как и теперь, бизнесмены-квакеры пользовались репутацией людей честных и осторожных, что оказывало стабилизирующее влияние на изменчивый мир финансов. Пятно на репутации видного члена было пятном на всем Обществе. Широкая публика также была прекрасно осведомлена о том, что общественная филантропия Элизабет Фрай, ее многочисленные поездки и пожертвования стоили огромных денег. Взносы в Ньюгейтскую ассоциацию шли на банкирскую фирму «Фрай и Оверенд», что породило нелепые слухи. Миссис Фрай обвинили в том, что она брала деньги из банка мужа, чтобы финансировать свои благотворительные проекты и расточительно вести домашнее хозяйство.

В воскресенье, вслед за тем, как банк остановил платежи, семья Фрай обсудила вопрос, идти ли на собрание. Джозеф, конечно же, особого желания не выказывал, но Элизабет решила, что правильным для них будет пойти. Для Джозефа, хотя никаких записей о его чувствах не сохранилось, наверняка, это было большим унижением. Элизабет сидела на галерее и слезы катились у нее по щекам. После торжественной паузы она поднялась и сказала дрожащим голосом: «Хоть Он и убивает меня, я буду уповать на Него…» Она свидетельствовала простыми словами, что ее вера и любовь столь же сильны в невзгодах, какими были во времена процветания. Ее отвага и благородство были столь же впечатляющи, как и ее слова, и присутствовавшие члены Общества плакали вместе с ней.

Тем безрадостным декабрем братья Герни, Джозеф, Сэмюэль и Дэн взяли бизнес в свои руки. Им удалось спасти чайную торговлю и поставить ее на надежную основу. Джозефу Герни предстояло вести дело вместе партнерами – своими племянниками, включая сына Бетси Уильяма. Джозеф Фрай должен был стать наемным работником с ежемесячным жалованьем, выплачиваемым первого числа каждого месяца, так, чтобы он не мог взять деньги авансом. Его доход должен был составить 600 фунтов, доход Бетси составлял сумму между 1500 и 1600 фунтов.

Им пришлось выехать из загородного дома в Плашете. Она страшилась расставания со слугами, много лет проработавшими в семье, с очаровательным домом и парком, со своими бедняками. И все же выбора не было, им пришлось отказаться от «любимой Обители».

Фраи не могли больше притворяться чем-то большим, нежели просто бедные родственники. Джозеф Фрай, конечно же, был чрезвычайно удручен, но родственников Герни больше беспокоило то, как его депрессия скажется на Бетси.

Она была нездорова, кашляла, причем со следами крови. На фоне всех своих несчастий Элизабет, тем не менее, отправилась с братом Джозефом в Ньюгейт попрощаться с заключенным-фальшивомонетчиком, которого должны были повесить на следующий день. «Если кто-нибудь будет читать этот дневник, – писала она в тот день, 5 декабря 1828 года, – пусть мои слова приведут их к чуткому состраданию к тем, кто запутался в обстоятельствах».

Став банкротом, муж Элизабет подвергся риску исключения из Общества, и перед Рождеством она отметила, что его дело будет представлено на рассмотрение месячного собрания. Она молилась, чтобы собрание отнеслось к нему непредвзято. Уже нашлись люди – и в Обществе, и вне его – злословившие по поводу семьи и банка, и даже обо всех Герни.

Многие друзья и коллеги все-таки сохраняли верность. Письма с выражением соболезнования текли рекой и от аристократических друзей, таких как графиня Дерби, от членов Ньюгейтского комитета и Британского общества, а также просто от тех, кто сочувствовал ее работе. «Хотя глаза мои сейчас слабее обычного, – писал престарелый Уильям Уилберфорс вскоре после того, как до него дошла эта новость, – я должен потребовать от них ненадолго напрячься с целью выразить вам теплое сочувствие, которое миссис Уилберфорс и, более того, вся моя семья испытываем к вам…». (8) Очевидно, в своем ответе Уилберфорсу Элизабет выразила опасения касательно своей работы в тюрьмах. Он же решительно заверил Элизабет в правомерности и «абсолютной обязанности» возобновления ее тюремной работы.

Элизабет Фрай оставалась дома в течение нескольких месяцев, физически ослабленная изнуряющим кашлем и глубокой депрессией, несмотря на доблестные усилия подчиниться Божьей воле. Всю свою жизнь она верила, что благосостояние было даровано ей свыше. Именно так она дала понять в своем первом выступлении перед заключенными в Ньюгейте. Праведники и благодетели вознаграждаются. В кои-то веки в ее дневниках зазвучали горькие нотки. На месячном собрании члены избегали Фраев, а другие были готовы осуждать с большой охотой. Комитет месячного собрания Рэтклиффа-и-Баркли занялся «расследованием» дела Джозефа. Бетси, конечно же, почувствовала унижение. «Друг и его жена, занимающие по жизни высокое положение… пришли к моему мужу, как если бы он был преступником». Члены ее собственной семьи «выстраивались в очередь», чтобы отречься от него, писала она. Несомненно, ее брат Джозеф полагал, что подобная «болезненная расплата» была необходима. (9)

Теперь, когда Элизабет приходилось расставаться с Плашетом, она полюбила дом и лужайки, парк и маленькую ферму еще больше. Но, возможно, самым печальным последствием банкротства было то, что ее муж и дети теперь ощущали полностью оправданным свое открытое противостояние налагаемым на «простых» Друзей религиозным ограничениям. Поскольку после банкротства многие Друзья – бывшие также и кредиторами банка – некрасиво обошлись с их семьей, Элизабет больше была не в силах противиться семье. Детей приглашали на приемы с музыкой и танцами допоздна, и она больше не могла возражать. Через шесть месяцев после банкротства месячное собрание официально исключило Джозефа. В отчете утверждалось, что банкротство банковского дома было вызвано тем, что «предоставлялись рискованные ссуды… в широком масштабе недостойным подобных кредитов лицам, чем собственность других, доверившихся заботам этого банка, была подвергнута неоправданному риску». Они добавили, что неосмотрительная манера вести дела послужила причиной «огромных и прискорбных потерь» для большого числа кредиторов и стала «упреком нашему христианскому обету».

В ходе расследования коммерческих дел Джозефа Фрая выяснилось, что семья занималась банковским бизнесом только с 1808 года, а до тех пор эффективно вела импорт чая и кофе. Резонным представляется предположение, что Герни, с их долгой и успешной историей банковского дела, убедили семью Фраев расширить свои операции в сфере, в которой у тех не было опыта. Результаты оказались катастрофическими.

С самого начала семья Герни доминировала в их браке. Каждый год Бетси ездила в Эрлем хотя бы один раз, но обычно бывала там дважды. Со времен первого кризиса в делах мужа она стала поверять брату Джозефу не только свои финансовые опасения, но и свое разочарование в недостаточной религиозности мужа. А теперь доверенным лицом вновь стал один из Герни – ее брат Сэмюэль, который предложил им дом – благоустроенный пригородный дом на Аптон-Лейн в Вест-Хэме, под названием Кедры. Конечно, дом не был загородным особняком, к которому она привыкла, но это был приличный дом красного кирпича в тени великолепных старых кедров, построенный в стиле королевы Анны, с террасой перед домом и каменными ступенями, ведущими вниз, к саду в регулярном стиле. Их парк соединялся с большим парком Хэм-Хауса, особняка брата Сэма, теперь это Вест-Хэм парк. Такое решение проблемы было палкой о двух концах, ибо оно означало, что теперь ей некуда было деваться от семьи.

«Я допускаю, что это мой последний дневник, написанный в моей маленькой комнате в Плашете», – писала Элизабет 1 июня 1829 года. Ей казалось, что расставание с домом похоже на похороны.

К середине июня Бетси уже обустроилась на Аптон-Лейн. Число прислуги сократилось до ее личной служанки Крисси, домоправительницы, повара и горничной. Ей очень нравился вид – в ясный день можно было видеть больницу Гринвич и парк, корабли на реке и коров, пасущихся на лугу.

На годовом собрании Элизабет остро почувствовала свое новое положение. Долгие годы она была главенствующей персоной, заметной на собрании и способной оказать гостеприимство сотням членов. Теперь же, хотя собрание оставалось для нее истинным утешением, она пребывала в недоумении «почему же было позволено такой перемене произойти со мной».

Поразительно, но в возрасте сорока девяти лет, несмотря на публичное бесчестье и стесненное материальное положение, ей помогла продержаться склонность к оптимизму в ее робком характере. Бросая вызов мнению братьев и сестер, полагавших, что ей неуместно отправляться в религиозную поездку, Элизабет Фрай отправилась в Стэмфорд одна, почтовым дилижансом. Из Акворта в Йоркшире она писала в дневнике: «надеюсь, служить смогла веско и мощно… посетила одну тюрьму».

Злобствующая пресса Англии иногда обвиняла квакеров в том, что они извлекают пользу из своих добрых дел. Эта карикатура 1824 года показывает как миссис Фрай, работающая в ломбарде, выдает деньги ветерану наполеоновских войн под залог его рваных штанов. Каламбурная подпись гласит: «Посвящается квакерам, евреям, язычникам, поджигателям, ростовщикам и монополистам, прекраснейшему Фраю». Подразумевается благотворительная схема кредитования на небольшие суммы под 20 процентов, меньше, чем в ломбардах. Это вызывало ожесточенное сопротивление ростовщиков, нападки с обвинениями в монополии и запрет парламентом. Одной из предполагаемых целей нападок был Джозеф Фрай. Когда 1828 году Банк Фраев обанкротился, газеты набросились на Элизабет Фрай, обвиняя ее в отвлечении денег из бизнеса своего мужа на финансирование собственной благотворительности. Возможно другие квакеры тоже верили в это – собрания просили ее не приезжать к ним, а один видный старейшина попросил не контактировать с ним.

Генри Хит «Новый комбинационный ломбард». 1824 г. Раскрашенный вручную офорт. Британский музей.

ГЛАВА 8

Больше жестокости, чем прежде

Как бы она ни храбрилась, казалось невероятным, что Элизабет Фрай когда-нибудь вновь обретет вес в обществе и уверенность в своих силах. Ей было почти пятьдесят, и двадцать девятую годовщину свадьбы она отмечала, вспоминая бедствия прошедшего года: банкротство мужа, собственную болезнь, растущую враждебность детей к ее религии.

«В моей жизни произошло столько разочарований, что надежды мои, так долго жившие с такой силой, начали понемногу угасать», – написала она в подавленном настроении. Раньше в темные моменты Элизабет верила, что даже во времена испытаний Провидение поддерживает ее. Теперь же казалось, что все затянулось тучами. В чайном бизнесе наступило затишье, и шли разговоры о том, чтобы еще больше сократить их доход. Негативные последствия банкротства ограничивали также ее религиозную деятельность.

В ноябре 1829 года, спустя год после разорения, Элизабет планировала присоединиться к брату Джозефу в религиозной поездке в Суффолк. Поскольку несколько крупнейших кредиторов банка ее мужа жили в Ипсвиче, она с необычной для нее осторожностью написала друзьям, справиться – будет ли ее присутствие принято доброжелательно. Ответ был неожиданным – Элизабет Фрай не хотели видеть.

«Какая перемена, – с горечью заметила она, – семья, которая была так рада видеть меня, так тепло и настойчиво приглашала в свой дом, теперь не имела ни малейшего желания составить мне компанию». После банкротства прошел год, но она по-прежнему была мишенью для сплетен и осуждения. Роскошь и пышность свадьбы Риченды летом перед банкротством все еще были причиной раздражения. Миссис Фрай обвиняли в расточительстве, в том, что она разрешила музыку во время празднования. По словам ее дочери, это был всего лишь шарманщик, забредший в парк.

Такая мелочность заставляла Элизабет недоумевать. Она сама бесконечно размышляла над проблемами богатства и высокого социального положения, стремясь к компании «сильных мира сего», потом упрекая себя за столь суетные заботы; и, вопреки себе самой, получала большое удовольствие от скандала, но мелочные сплетни…

Элизабет не хотела, не могла позволить такой банальной чепухе помешать ей исполнять свой долг. Весной 1830 года она вместе с братом все-таки посетила собрания в Суффолке и Норфолке, но была разочарована, обнаружив, что даже Джозеф, младший брат, всегда бывший ее страстным поклонником, теперь начал критически относиться к общему стилю ее проповедей. «Возможно, это просто мое воображение, – писала она, – что я уже не та, кем была ранее для моего любезнейшего брата Джозефа, поскольку стала слишком зависима от обстоятельств внешних», но тут же торопливо добавила, что он и его «дорогая жена», были «чрезвычайно добры».

Поскольку самого Джозефа и Банк Герни обвиняли в соучастии банкротству Фраев, похоже, что Элизабет точно подметила некоторую холодность в его поведении. Его знаменитая сестра теперь стала причиной неловкости, помехой банку и его собственному положению зарегистрированного проповедника.

Повсюду Элизабет сталкивалась с противодействием. Когда она посетила Грейт-Ярмут, старейшина Общества прислал ей записку с особой просьбой не являться к нему домой – до такой степени он не одобрял поведение Элизабет. Казалось, что подобные происшествия ее не особо беспокоят, поскольку, по ее словам, критика доходила до нее только из вторых рук. Элизабет послала старейшине записку с сердечным приветом.

Годовое собрание в 1830 году оказалось еще одним испытанием. Разумеется, муж Элизабет не пошел, но он также не одобрял присутствие своих детей, потому что, по его мнению, они столкнутся там со сплетнями и неприятными переживаниями. Теперь и сам муж, и сын Уильям отказывались носить квакерские плащи и были явно враждебны Обществу. Бетси, конечно же, страдала от унижения. Она также не могла больше держать открытый дом как раньше и, даже если она приглашала домой одного или двух Друзей, она знала, что там их встретят весьма «неохотно».

Несмотря на все свои трудности, Элизабет черпала утешение из собраний и находила состояние своего Общества «очень отрадным». Она трогательно молилась, чтобы среди Друзей наступило истинное изменение к лучшему, в тех самых вопросах, которые затронули после банкротства ее лично. Она просила, чтобы было «меньше любви к деньгам, чтобы меньше осуждали и порицали других, меньше сплетничали», и чтобы было «больше молитв от сердца… больше умственного самосовершенствования… больше доброты по отношению к правонарушителям и, сверх всего, больше покоя, мира и свободы у Детей Господних».

Недовольство Друзей помешало путешествию Элизабет в Ливерпуль вместе с братом Сэмом, и это причинило ей боль. Осенью, однако, она все же поехала с ним в Суссекс на квартальное собрание Друзей. В Брайтоне у Бетси возникло сильнейшее желание встретиться с новопровозглашенным королем Вильгельмом IV и его королевой. Будучи квакером, она не могла быть представлена ко двору, но она мечтала о встрече, возможно, как о целительном бальзаме за унижения прошедшего года. Страница за страницей в ее дневнике были посвящены страстному стремлению увидеться с королевой. В конечном итоге, ей пришлось передать свои благословения и надежды через фрейлину королевы графиню Браунлоу – «скучный канал». Бедная леди Браунлоу получила многословное поручение: миссис Фрай осмеливалась просить королеву Аделаиду способствовать образованию бедняков, всеобщему распространению Священного Писания, соблюдению Субботы; не поощрять званые вечера допоздна и добиваться отмены смертной казни и рабства. Элизабет также послала королеве экземпляры двух книг брата Джозефа и собственные Заметки о посещении тюрем.

Королева, судя по всему, смогла уклониться от встречи с миссис Фрай. Это было разочарование. «Было время, – размышляла Элизабет в своем дневнике, – когда люди стремились даже просто посмотреть на меня, а теперь мне кажется, что время любопытства подошло к концу». Она задавалась вопросом: «Что плохого в моем желании встретиться с королевой?»

Вернувшись в Лондон, Элизабет возобновила посещения Ньюгейта. Пребывая в печали от отказа и разочарования, она могла, по крайней мере, все еще находить «большую поддержку в посещениях Ньюгейта… и хотя сопровождали меня теперь немногие, я смогла уделять внимание заключенным даже больше обычного».

И все же Элизабет перестала чувствовать себя комфортно в деле тюремной реформы, ее положение сильно изменилось. Новое правительство вигов было предано идее реформ на любом поприще. Если говорить на примере тюремной реформы – это означало новый и методичный подход к проблемам в тюрьмах. Либеральное правление, позволившее тюрьмам оставаться преисподней, а неизвестным дилетантам, таким как миссис Фрай, реформировать их, сменилось более упорядоченной и организованной системой. Общественные мыслители, юристы, ученые и журналисты требовали от законодателей улучшения социальных условий. С тех пор, как Элизабет приехала в Лондон тридцать пять лет тому назад, размеры и население города сильно выросли, сделав жизнь более сложной и обезличенной. Появились новые дороги, экипажи стали ездить быстрее, на улицах зажглись газовые фонари. Магазины вытесняли уличных торговцев. В прошлом году начали патрулирование констебли Пила в голубой форме, заменяя старых приходских караульных с их фонарями и сыщиков уголовного полицейского суда в алых жилетах. Но уровень преступности по-прежнему стремительно повышался. Политические экономисты и философы-утилитаристы рассматривали преступность и нищету скорее как социальные и экономические проблемы, а не моральные и личностные неудачи.

В 1829 году радикальный молодой юрист-криминалист Эдвин Чедвик опубликовал в Лондон Ревю эссе по «Превентивной политике». В нем он полностью отвергал тюремную систему, как слишком удобную и слишком дорогую, а взамен пропагандировал короткие, жесткие сроки заключения, за которыми должны следовать длительные периоды полицейского надзора за ранее судимыми лицами. Он обвинял «Говардов и Фраев» с их «узколобой сентиментальностью и тупым рвением» в том, что тюрьмы превратились в комфортабельные убежища, привлекающие с улиц бродяг и попрошаек. Его безжалостная радикальная точка зрения отражала веяния времени и получила широкое признание. Хорошо информированное общественное мнение, как в Парламенте, так и за его стенами, ожесточалось против эмоциональных методов богоугодных деятелей и ратовало за более научный подход к преступности и преступникам.

Несмотря на «чудеса» миссис Фрай в Ньюгейте, число осужденных заключенных выросло с 35 259 в 1817 году до 121 518 в 1831 году. Это нельзя было объяснить ростом населения или усовершенствованием методов раскрытия преступлений. В поиске эффективных решений были особенно заинтересованы состоятельные классы, поскольку возросло число преступлений против собственности.

В 1832 году мистер Уильям Кроуфорд, позже ставший одним из первых назначенных тюремных смотрителей, был послан британским правительством изучить американскую тюремную систему, которая в то время привлекала огромное внимание. Система делала основной акцент на помещение арестантов в одиночное заключение с самого начала их срока, так, чтобы они работали и спали в своих камерах, где их единственным компаньоном была Библия. Даже физическими упражнениями арестанты занимались в одиночестве. Другая разновидность системы использовалась в Обернской тюрьме в Нью-Йорке, где мужчинам и женщинам дозволялось работать бок о бок в центральном зале, но за нарушение молчания полагалась порка. Считалось, что введенная евангелистами и квакерами система изоляции оказывала «на преступников очищающее влияние».

Поскольку по замыслу система была религиозной, от Элизабет Фрай вправе было ожидать ее одобрения, однако, она представляла себе, каким травматичным может оказаться для преступника одиночное заключение. Британское правительство, однако, предпочло систему изоляции и модифицированного молчания, и на первый исправительный дом в Миллбанке, строительство которого завершилось в 1821 году, смотрели как на образец. Там каждый заключенный проводил первые пять дней запертым в одиночке, а после работал или работала в своей камере всю первую половину срока, выходя оттуда только в церковь или для физических упражнений. Миссис Фрай видела на кораблях каторжников молодых девушек, содержавшихся в Миллбанке. Неграмотные и запуганные, они часто либо вообще теряли способность мыслить, либо мысли их витали где-то далеко. Она не могла одобрить практику изоляции. К ее чести, она не боялась пойти наперекор крепнущему общественному мнению, в число сторонников которого входили ее собственный брат Джозеф и Сэм Хоэ. Миссис Фрай неустанно доказывала, что месяцы и годы в одиночестве никоим образом не способны подготовить заключенных к возобновлению нормальной жизни после освобождения. Но главной темой дня было не исправление преступников, а предотвращение преступлений. И не имело никакого значения, что позже все убеждения Элизабет полностью подтвердились. В Соединенных Штатах Америки «раздельная система содержания заключенных … приводила к значительному числу смертей, самоубийств и психическим заболеваниям». (1) Совсем не помогало и то, что постепенная потеря авторитета Элизабет Фрай в области тюремной реформы совпала с годами общественного позора.

В январе 1831 года пришло еще одно напоминание о том, что старый порядок уходил в прошлое. Дядюшка Джозеф из Гроува, который первым поддержал Элизабет в ее призвании, «упал бездыханным» в своем доме в Норидже. Он был проповедником и для Бетси «больше отцом, чем кто-нибудь другой из живущих». На похоронах, окруженная своими богатыми братьями и сестрами, Элизабет не могла удержаться от горьких сетований на несправедливость своего положения, и сама же была шокирована «порочностью собственного сердца».

В июне того же года Элизабет вновь охватило лихорадочное желание увидеться с королевой Аделаидой. До нее дошли слухи, что королева собирается посетить аукцион для сбора средств на плавучий госпиталь, стоящий на якоре в Темзе. Через герцогиню Глостерскую и других аристократических друзей Элизабет удалось устроить так, что ее должны были представить королеве. Она говорила с королевой Аделаидой «почти исключительно о делах благотворительных» и поздравила себя с тем, что «ни с кем из королевской свиты не заговорила на религиозные темы». Из ответов королевы она не записала ни единого слова.

Осенью Бетси, мучимая вставными зубами, сильной головной болью и болями в животе, отправилась в путешествие с мужем. Теперь, когда слава покинула ее, она остро переживала отсутствие симпатии семьи к ее религиозным идеалам. Известие о том, что ее дочь Ханна собирается перейти в англиканскую церковь, заставило Элизабет плакать.

Канун нового, 1832 года, нашел Элизабет Фрай коленопреклоненной. Предстоящий год, судя по всему, таил в себе напряженность. Двое из ее детей, двадцатишестилетний Уильям и двадцатилетняя Ханна собирались вступить в брак вне Общества, что снова неизбежно должно было привести Элизабет к конфликту с Друзьями. В прошедшем году ее сын Джон прошел крещение и был принят в лоно англиканской церкви.

Ее тревожило также нарастание беспокойства среди народа. После провала Билля о реформе в сентябре 1832 года в центральных графствах имели место массовые беспорядки, и толпа атаковала Резиденцию в Бристоле. Тревожные новости о вспышке холеры пришли из Сандерлэнда.

Холера считалась болезнью бедняков, поскольку появлялась всегда в трущобах, но даже эксперты не знали, как она распространяется. В феврале 1832 года известие из Сити, что холера появилась в непосредственной близости в Лаймхаусе, вызвало панику. Главное управление по здравоохранению, созданное год назад, рекомендовало каждому городу и каждой деревне принять основные меры предосторожности: определить конкретные здания для приемных центров и организовать очистку зараженных помещений. Сначала наличие болезни в Лондоне отрицалось, так же, как это было в Сандерлэнде, поскольку это было плохо для торговли. Со своей обычной практичной решимостью миссис Фрай призвала нескольких женщин из своего Общества и «других добрых и влиятельных людей» сделать все, что было в их силах. Хотя «возможно, кое-кто и думал обо мне как о человеке, сующим нос в чужие дела, все же нам удалось сделать больше, чем я могла ожидать».

У Элизабет был неподдельный интерес к болезням, возникший вероятно из ее собственной ипохондрии, и она приобрела небольшой багаж медицинских знаний. Когда она жила в Плашете, то узнала, как прививать детей от кори, и периодически проводила осмотр всех детей, что помогло ей избавить деревню от болезни. (2) Конечно же, она не могла остановить холеру. Не получил ее полного одобрения и «день поста», объявленный на 21 марта 1832 года из-за холеры. Заставить людей молиться, поститься и приобщиться к святости выходило за рамки полномочий и возможностей правительства.

В день поста Элизабет Фрай волновалась из-за того, что должна была выступить перед комитетом палаты Общин по вопросу добавочных наказаний. К тому времени стало ясно, что проект развития Нового Южного Уэльса частично за счет каторжного труда оказался дорогостоящей неудачей. Одна только доставка каторжников морем стоила около 300 000 фунтов в год, в силу чего правительство желало найти альтернативные методы эффективного наказания преступников.

Из тона доклада стало ясно, что этот комитет был наиболее враждебным официальным органом, с которым когда-либо доводилось сталкиваться миссис Фрай. Когда она представляла свое свидетельство в 1818 году, восхищенные официальные лица попросили ее перечислить список достижений. На сей раз от нее потребовали точно определить «не являются ли ее взгляды скорее поощрением преступлений, нежели их предотвращением». Это предположение сквозило во многих вопросах комитета. Не является ли трудовая деятельность для женщин скорее развлечением, а не наказанием, спрашивали они. Миссис Фрай утверждала, что заключенные не любили работу в любом виде и предпочитали тюрьмы, где, условия проживания были отвратительные, зато можно было играть в азартные игры, пить и сквернословить. Она подчеркивала, что занятость преступников работой играет важную роль, даже если это означало, что сегодня они делают что-то одно, а на следующий день разбирают сделанное на части. Она придерживалась той точки зрения, что целью тюремного заключения является перевоспитание заключенных посредством работы и приучения к порядку.

«Будьте любезны, объясните, каким образом хорошие результаты могут произойти из занятий рукоделием», – дал указание один из джентльменов. «Нет ничего, столь же полезного как рукоделие», – безбоязненно отвечала миссис Фрай. – Чем больше женщины заняты работой, приличествующей их полу, тем лучше они ведут себя… Рукоделие, стирка, глажка, например… как правило, улучшают их моральные качества, поднимают их самооценку… Я бы хотела учить их любому полезному занятию, поскольку работа – это сильнейшее орудие исправления их моральной характеристики».

Комитет не интересовался психологией преступников или их моральными качествами. Они хотели найти способы как сделать тюремное заключение достаточно непривлекательным, чтобы предотвратить преступление… Миссис Фрай признавала, что трудно найти наказания для женщин. К тому времени, она не одобряла ступальное колесо, поскольку оно могло оказаться вредным для здоровья. Женщин, приговоренных к тяжелым работам, можно было приставить к ручной мельнице. Остричь волосы женщине, безусловно, было способом наказания. Но комитет и Элизабет Фрай разговаривали, не понимая друг друга. Она преследовала цель перевоспитать заключенных, они желали наказать их. Члены комитета предприняли еще одну попытку. Они спросили, встречала ли она неисправимых людей, которые не поддались перевоспитанию?

Ее ответ был сдержанным и разумным. «Самые пропащие женщины улучшили манеры и привычки… они больше не находятся в том грязном, плачевном состоянии, в котором пребывали, не осталось ничего от той дерзкой и наглой манеры поведения, они стали вежливыми, даже самые худшие… Сказать, что их личности действительно изменились, было бы слишком смело».

Комитет продолжал давить на Элизабет Фрай, пытаясь получить гарантии. Считает ли она, что посредством «внедрения правильной системы тюремной дисциплины вкупе с религиозным обучением мы можем надеяться получить изменения в личности заключенных в большинстве случаев?» И если вопрос прозвучал наивно, то ответ на него был взвешенным и осторожным:

Я придерживаюсь мнения, что усилия, предпринимаемые в области образования бедняков, распространение Священного Писания, а также помещение растратчиков не в тюрьмы, а в богадельни, либо в иные заведения, равно как и соблюдение в них правил, записанных в Акте от 1823 года, привели к повышению уровня морали у худшей группы женщин.

Когда Элизабет впервые вошла в Ньюгейт, в своих проповедях она говорила женщинам за тюремной решеткой, что в такое бедственное состояние они попали из-за собственной испорченности. Имея за плечами пятнадцатилетний стаж работы с преступностью и преступниками, а также собственный печальный опыт, еще свежий в памяти, она могла шире смотреть на многие вещи. В своем ответе Элизабет приблизилась к признанию того, что жизненные условия бедняков сами по себе были предрасполагающим к преступности фактором. И в очередной раз, это был ответ, который комитет не был готов услышать.

За последние годы, объясняла Элизабет Фрай, у ее собственного комитета не было особых возможностей влиять на женщин, приговоренных к ссылке на каторгу, поскольку корабли с осужденными отплывали так часто, что женщины оставались в Ньюгейте на сравнительно короткое время. Что касается заключенных, которых отсылали в исправительный дом Миллбэнк, где первую половину срока заключенные работали в одиночных камерах, то те, которых ей довелось повидать, разочаровали ее. Миссис Фрай сказала, что они вели бы себя лучше, находясь на попечении дам в Ньюгейте. Принимая во внимание, что это исправительное учреждение было первой тюрьмой под контролем центрального правительства, и строительство его обошлось в полмиллиона фунтов, ее ответ едва ли можно назвать тактичным.

Каролина Нив, член Ньюгейтского комитета управляла двумя приютами для «нехороших маленьких девочек» и для молодых правонарушительниц. С момента открытия ее детского дома через приют прошли 103 девочки. Дети воровали в магазинах или были ученицами воров – одна маленькая девочка дала вору ключи от дома своих родителей, и он украл все их деньги. Только два ребенка повторно совершили преступление, и четыре девочки вернулись на «стезю порока». Каролина Нив заверила комитет, что телесные наказания не применялись. Если девочки от семи до тринадцати лет вели себя плохо, их помещали в одиночную камеру. «В темницу?», с живым интересом спросил олдермен. «Почти», – прозвучал ответ. Дети, объяснила она, были заняты с утра до вечера домашней работой и рукоделием.

Вестминстерский приют для молодых женщин имел сходные примеры нелегкой усердной работы бывших заключенных, побуждавшей к примерному поведению. Все это не произвело слишком сильного впечатления на комитет. И вновь миссис Фрай и ее леди были заинтересованы в перевоспитании грешников, тогда как лорд Мельбурн, преемник Пила на посту министра внутренних дел, был настроен скорее скептически по отношению к исправлению преступников.

Миссис Фрай, конечно же, ощущала враждебность и пыталась внушить комитету мысль о необходимости посещения каждой тюрьмы членами Женского комитета. По всей видимости, с этим она переусердствовала. «Практически с первых же минут после моего появления в тюрьме, – заявила она, – исходя из общего впечатления о женщинах и их надзирателях… я могу сказать, осуществляют ли за ними надзор леди или нет». Она объяснила, что зачастую надзирательницы происходят из «не очень высокого сословия», подвержены коррупции и склонны к фамильярности с заключенными. Когда леди посещают тюрьму, они следят за сохранением подобающей дистанции и за соблюдением приличий.

Могла бы миссис Фрай, спросили джентльмены из комитета, найти женский персонал для надзора в исправительных домах графства? Она признала наличие трудностей в подборе подходящего персонала и добавила, что, с ее точки зрения, тюремных надзирательниц должен подбирать Женский комитет.

В ходе свидетельствования Элизабет указала на бедственное положение заключенных в долговых тюрьмах, где не существовало разделения между мужчинами и женщинами. Кое-кому присылали огромные корзины с едой, и они жили в роскоши, тогда как другие пребывали в полуголодном состоянии. Она также попыталась привлечь внимание к пренебрежительному отношению к заключенным по делам, еще не рассмотренным в суде.

Миссис Фрай убедительно призывала к выделению государственных субсидий для Британского Общества. К концу 1828 года Женский комитет израсходовал от 1000 до 2000 фунтов на заключенных, отплывающих в колонии, обеспечивая их галантерейными товарами, ножницами и учебниками; они также выложили немалые суммы на содержание приютов. Женский комитет был близок к банкротству. Хотя правительство выделяло им определенную сумму на каждого человека, они едва сводили концы с концами.

В докладе о добавочных наказаниях, опубликованном в августе 1832 года, свидетельства и рекомендации миссис Фрай почти демонстративно не были приняты во внимание. В будущем все женщины-заключенные, приговоренные к ссылке на каторгу, должны были сначала отбыть срок в исправительном доме Миллибанк. И что хуже всего, «позволить остаться разрешается тем, кто имеет друзей, желающих и способных принять их после освобождения…», из тех заключенных, кто осужден за мелкие правонарушения, и приговорен к одному или двум годам заключения. Это означало, что несчастных женщин подвергают наказанию и ссылке только потому, что они не имеют друзей и средств к существованию. Это было жестокое решение, которое для миссис Фрай отнюдь не смягчило упоминание о благотворном влиянии «на распутные личности пристального внимания и надлежащего руководства».

Доклад рекомендовал «обеспечить отсутствие любых препятствий и помех тем милосердным лицам», которые посещают заключенных, но никаких дополнительных денег им предоставлено не будет. Элизабет Фрай знала, что без предписания, зафиксированного в законе, провинциальные чиновники по-прежнему будут всячески препятствовать ее комитетам.

Однако, в августе 1832 года, когда Элизабет с братом Сэмюэлем путешествовала по южной Ирландии и Уэльсу, она получила рекомендательное письмо от лорда Мельбурна, в котором тот писал, что «выражает озабоченность по поводу того, чтобы все посещаемые магистраты выказывали благосклонное гостеприимство и поддерживали ее благие намерения». Брат Джозеф написал ей из Эрлема, и в его послании также звучало осторожное ободрение. Он надеялся, писал Джозеф, что ее влияние окажется «в некотором смысле» благотворным.

Путешественники – ее золовка Элизабет была с ними – провели в разъездах пять недель. Судя по всему, Элизабет Фрай проповедовала великолепно. Ее дневниковые записи полны искренности, когда она пишет о себе, как о проповеднице и о женщине, и это сильно отличается от тех страниц, где она говорит о себе пренебрежительно, как о «бедной слабой женщине».

18 сентября 1832 года она написала:

Хотя я верю, что авторитет Священного Писания осеняет нас … и на своем пути женщины и проповедницы я больше руководствуюсь своей верой, чем своим мнением; в этом природа моего унижения, я часто чувствую себя глупой, особенно на больших общественных собраниях перед началом службы; но обычно, когда меня окружают после собрания, я повторяю в сердце своем «Это божественное деяние, чудо, свершившееся на наших глазах». И так часто случалось во время нашего путешествия. Среди Друзей в Ирландии я чувствовала, что мое служение уводило их от поверхностной зависимости от членства в Обществе, от возвышенного служения или особенныхх свидетельств… Превыше всего я стремилась привести их к величественному фундаменту христианской веры и практики.

Там же в Ирландии пятью годами ранее Элизабет Фрай осаждали толпы, и похоже, что и в дальнейшем это не угасло.  Впоследствии благодаря ее влиянию, в Дублине открыли женскую тюрьму.

Элизабет вернулась домой в сентябре, и вновь ее одолели смешанные чувства – как положительные, так и отрицательные. Сын Уильям Сторс Фрай собирался жениться на Джулиане Пелли, старшей дочери сэра Джона Генри Пелли. Элизабет была очень рада, что он женится на девушке выше себя по социальному положению, но тут вставала не новая проблема брака за пределами Общества. Она уже почти смирилась с тем, что в день свадеб сыновей и дочерей мать остается в одиночестве. «Ну, вот и я, сижу одна-одинешенька, храню молчание пред Господом в день свадьбы моего горячо любимого сына Уильяма», – писала Элизабет в своем дневнике. И пока она оставалась одна, без устали молилась за Уильяма и его невесту и за всю ее семью.

Через три недели после бракосочетания сына Элизабет, ее двадцатилетняя дочь Ханна написала в месячное собрание Рэтклиффа-и-Баркинга письмо, в котором объясняла, почему ей тоже придется покинуть Общество.

Я переживаю, что уже несколько представителей нашей семьи последовали путем, отличным от избранного нашей горячо любимой матерью (которая сделала все, что было в ее силах, чтобы воспитать нас в принципах, которые она любит и которые даруют ей счастье), и это может вызвать большое удивление. Влияние очевидно, но противодействующее влияние, которому мы подвергались с раннего детства, не столь хорошо известно, хотя оно было мощным и разнообразным…

Антиквакерское влияние на детей Фраев, вне всякого сомнения, было сильным. В конце концов, частично из-за финансовых трудностей, частично из-за того, что матери частенько не бывало дома, дети воспитывались дядюшками и тетушками, многие из которых были прихожанами англиканской церкви. Похоже, что письмо это, оправдывавшее и объяснявшее семейные сложности, мать и дочь сочиняли вместе.

В ноябре Ханна вышла замуж за Уильяма Чэмпиона Стритфилда. Ее мать не могла присутствовать на церемонии, но потом тридцать гостей явились на Аптон-Лейн, дабы насладиться свадебным завтраком. «Слезы часто текли из глаз при прощании с нежно любимым ребенком».

Большая семья Элизабет Фрай из одиннадцати детей теперь сократилась до двух девочек: Кейт, которой исполнился уже тридцать один год, и которая казалась вполне довольной ролью секретаря и помощницы собственной матери, и восемнадцатилетней Луизы; а также двоих мальчиков.

Перед Рождеством Элизабет предприняла почти что королевский тур по местам проживания членов всей ее семьи. «Мы получили удовольствие и огромную пользу от визита нашей драгоценнейшей сестры», – писала Риченда, жена викария. Риченда помогла сестре учредить районное инспекционное общество для бедняков в Лоустофте. «Как будто ангел навестил нас, так она исполнена милосердия и очарования». Несмотря на приверженность к преувеличениям, характерную для того времени, примечательно, что несколько сестер пишут о присутствии Бетси как об «удовольствии». При ее благочестивой внешности и надменных манерах, это описание звучит довольно неожиданно, и все-таки похоже, что визиты Бетси воодушевляли тех, кого она любила.

С семнадцати лет и до самой смерти жизнь Элизабет Фрай на удивление хорошо задокументирована в ее подробных дневниках и в семейном архиве. Однако, отсутствуют оригинальные дневники с января 1833 года по январь 1837 года, за исключением нескольких записей летом 1833 года, а за первые шесть месяцев того же года даже печатные источники ничего нам не говорят – нет упоминаний о Ньюгейте, Британском Обществе или годовом собрании. Летом Элизабет отправилась пожить на Нормандские острова. Ее дочь в своих воспоминаниях объясняет, что по мере того, как дети Элизабет покидали Общество после бракосочетаний, «гнет интересов и обязательств стал слишком тяжел для немногочисленных домашних». (3) Эти слова звучат неубедительно, поскольку обязательства Бетси сократились, а не возросли. Более правдоподобным представляется объяснение, что после неблагоприятного доклада комитета Палаты Общин и всех своих поездок Элизабет страдала от очередного приступа депрессии. В глазах общественного мнения и в Обществе Друзей ее авторитет тюремного реформатора никогда еще не опускался так низко. Были и другие семейные обстоятельства, заслуживающие упоминания. Первая половина 1833 года имела для семьи жизненно важное значение. Фоуэлл Бакстон принимал активнейшее участие в последнем этапе антирабовладельческой кампании, – отмена рабства была окончательно провозглашена в августе 1833 года. В начале года Джозеф Герни рассматривал возможность баллотироваться в качестве члена Парламента от партии Вигов в Норидже с прекрасными шансами на то, чтобы пройти. Он даже посетил Лондон с тем, чтобы проконсультироваться с видными членами Общества и обсудить, пристойно ли квакерскому проповеднику войти в Парламент. К тому времени миссис Фрай, с ее печальной славой, – обанкротившемся мужем, исключенным из Общества, и детьми, которые сами ушли оттуда, – стала досадной помехой.

Представляется странным, если не сказать больше, что именно тогда, когда чайный бизнес шел неважно и их доходы существенно упали, Фраи отправились в длительный отпуск за границу. В то же самое время с Джорджем произошли таинственные изменения. Он стал религиозен, посвятил себя помощи жене в ее достойных занятиях и начал вести дневник. К большому сожалению, пропала его «великая любовь» к музыке, которая, как он отмечал в необыкновенно эмоциональной записи «исчезла, похоже, как летнее облако, или же умерла, как листья осенью». «Могущественная кара Господня, смешанная с милосердием» случилась в мае 1833 года. Весьма заманчиво усмотреть в этом руку его шурина Джозефа. Какое-то время Джозеф Герни в своих письмах сочувствовал Бетси по поводу недостатка религиозности у ее мужа; он субсидировал семейный бизнес и даже теперь оставался стабилизирующей силой в чайном бизнесе. Возможно, Джозеф употребил свое влияние на шурина и в этом вопросе.

В своем дневнике Бетси четко дает понять, что их путешествие стало возможным благодаря «горячо любимым братьям», и что, вполне вероятно, они руководствовались чисто благотворительными мотивами. К июлю 1833 года она уже благополучно устроилась в «Коттедже Каледония» на острове Джерси вместе с мужем, двумя дочерьми, самым младшим сыном и горничной и находила сам остров и роскошные виды восхитительными.

«Никогда я не встречалась со столь полным отсутствием нищеты, здесь совсем нет нуждающихся, что для меня есть истинное облегчение» – ведь у нее не было «даже шиллинга на бедняков». У них были рекомендательные письма к видным семьям острова, и они счастливо проводили время в визитах, ознакомительных поездках по острову и пикниках. Пока муж и дети гуляли и писали этюды, миссис Фрай стучалась в двери коттеджей, неся сумку для книг, битком набитую развивающими брошюрами, переведенными на французский язык, и к удивлению обитателей, заводила с ними разговор на своем неуверенном французском.

К середине августа Элизабет вновь стала похожа на себя прежнюю. К своему удовольствию она обнаружила, что ее опыт востребован: были тюрьмы, которые нужно посетить; «пороки», которые требовалось изничтожить в больницах; религиозные собрания, которые нужно было провести для Друзей, и многое другое. «Религия, – признавалась она в своем дневнике, – была для меня всем, чем угодно, но только не кабалой; наоборот, она принесла мне восхитительную свободу».

Довольная и целиком поглощенная работой, Элизабет составила свод правил для тюрем Джерси, которые, конечно же, не находились в юрисдикции британского законодательства. Они повторяли реформы, ведущиеся на материке, и включали занятость для заключенных, надлежащую систему оплаты для тюремных надзирателей и религиозные наставления. Она также основала благотворительное районное общество. «Мой дражайший супруг любезнейшим образом присоединился ко мне в исполнении моих важных намерений», – замечала она 12 августа, а неделю спустя, в день юбилея их бракосочетания Джозеф Фрай смиренно просил в своем дневнике о том, чтобы «быть истинно духовным спутником жизни… помогать и поддерживать ее телесные силы и ободрять ее под грузом множества забот и тревог».

Покинув Джерси, миссис Фрай морем переправилась на остров Гернси, а затем острова Сарк и Херм, инспектируя социальные службы, читая проповеди, составляя планы. На Сарке она обнаружила, что островное население в пятьсот человек разделено на методистов и прихожан официальной церкви и, как всегда, предприняла попытку наладить между ними христианское единение. Она снова переутомлялась, но у нее была возможность дать себе кратковременный отдых в течение дня. Очень часто после визитов или проповедования она чувствовала себя совершенно вымотанной. Тогда она возвращалась домой, снимала свой муслиновый чепец, набрасывала на голову шаль, покрывала ноги пледом и засыпала до следующей назначенной встречи. Взяв на себя заботы о благосостоянии бедняков, больных, заключенных и умалишенных Нормандских островов, она признавалась в дневнике, что чувствовала себя «слишком перегруженной работой».

Уже в Норфолке до нее дошли слухи, что ее замужняя дочь Рейчел Крессвелл серьезно больна, хотя в своих письмах Рейчел умоляла мать не возвращаться. «Мне было больно осознавать, что она не хочет, чтобы я была с нею, хотя это спасло меня от многих хлопот». Тревожные сообщения о болезни Рейчел заставили мать в ноябре спешно отправиться на почтовом пароходе назад в Англию. Было ветрено, был сильный шторм, и горничная миссис Фрай, ее сын Генри и даже ее маленькая собачка чувствовали себя дурно. Муж с дочерьми, как и планировалось, отправились морем во Францию – Бетси провела шесть недель, ухаживая за Рейчел, пока та не начала выздоравливать. В то время Элизабет, похоже, находилась в неустанном поиске добрых дел. В апреле 1834 года она вновь навестила Дорсет и Гэмпшир для религиозных служб. В Портсмуте она посетила две больницы и несколько тюрем. Вместе с двумя своими племянницами, Присциллой Бакстон и Присциллой Герни, Элизабет отправилась на остров Уайт. «Она наслаждалась живописными пейзажами и полевыми цветами с не меньшим энтузиазмом, нежели мы», – писала Присцилла Бакстон, которой «любящий, оптимистичный» характер тетушки казался неотразимым.

На следующий день обе девушки оставили Элизабет во Фрешуотере, поскольку она устала и хотела отдохнуть. Вернувшись, они нашли записку, приглашавшую их присоединиться к ней на посту береговой охраны. «Мы нашли ее в своей стихии; довольную и дарящую удовольствие большой группе, собравшейся вокруг нее». Миссис Фрай посвятила день знакомству с военнослужащими местной береговой охраны, расспрашивала их о детях, о том, как они сами могут содействовать собственному религиозному совершенствованию. В результате этого разговора и вспоминая свой прошлый опыт, Элизабет решила обеспечить библиотечками все посты береговой охраны Великобритании. Ее мужу пришлось потрудиться над этим проектом, помогая с корреспонденцией и рассылкой. Менее чем за два года пятьсот постов и сорок восемь патрульных судов получили свыше 52 000 книг. В комплект входили учебники для детей, истории о путешествиях в разные страны, но большая часть книг была религиозного характера.

«Знаменитая миссис Фрай, – громогласно вещала Таймс 1 февраля 1836 года, – распространила свою благотворительность на работников береговой охраны. Каждый пост в трех Королевствах снабжен библиотекой для команды за ee собственный счет…»

К тому времени миссис Фрай уже знала, насколько вредоносной может быть ошибочная реклама такого рода. Двумя днями позже она опубликовала опровержение, указав, что расходы оплачивали правительство, ее друзья и общественность. И поскольку потребность в библиотечках для судов все еще сохранялась, она надеялась, что редактор выступит с призывом к своим читателям присоединиться к этому фонду.

На обратном пути с острова Уайт в Лондон в 1834 году Элизабет Фрай задержалась в пути «достаточно долго для того, чтобы организовать библиотечку для пастухов на равнине Солсбери».

И снова, несмотря на стесненные обстоятельства, летом вся  семья предпринимает длительную поездку, добравшись до Северо-Шотландского нагорья. В своих поездках Элизабет, должно быть, являла собой своего рода угрозу для представителей низших классов, не таких набожных, как она. Повсюду, куда приходила Элизабет, она приносила брошюры и Библию. Форейторы у кареты, горничные и официанты в маленьких горных постоялых дворах настойчиво приглашались на чтения миссис Фрай.

Месяц спустя Элизабет устала от осмотра достопримечательностей. В конце августа она оставила Джозефа и обеих дочерей в Шотландии, чтобы сопровождать сына в школу, «а главным образом, дабы посещать квакерские собрания, встречаться с Друзьями и посещать тюрьмы». Ее почитатели, помнившие ее по предыдущему визиту, оказали Элизабет сердечный прием, и она с энтузиазмом занялась бедняками и своими тюремными комитетами. В Эдинбурге, Перте, Дингуолле и Инвернессе она сформировала новые женские комитеты. «Я пришла, веруя, что долг мой призывает меня поступить так… – писала она, – я желаю и искренне молюсь о том, чтобы  уберечься от чрезмерной горячности в делах наших».

К 1835 году стало ясно, что концепцию тюрем, как инструмент духовного возрождения, которую предлагала миссис Фрай, сменила официальная политика более жестких, устрашающих приговоров. В глазах общественного мнения она стала величественной фигурой общенационального значения, легендой, символом добра, которая при том была практически полностью отделена от своих реальных достижений. При новой суровой политике общественные деятели более не воспринимали всерьез ее взгляд на реформы.

22 мая 1835 года, через день после собственного пятьдесят пятого дня рождения, Элизабет пригласили выступить в комитете Палаты Лордов, в комитете, исполненном решимости ввести в тюрьмах режим трудностей и лишений. (5)

В своем свидетельстве миссис Фрай заявила, что она была «чрезвычайно взволнована во время последних посещений нескольких тюрем… В некоторых аспектах мне показалось, что в надзирателях появилось больше жестокости, нежели я когда-либо наблюдала ранее».  В нескольких тюрьмах заключенные вращали ступальное колесо по десять часов в день; в других местные власти наказывали нарушителей молчания сокращением и без того скудного рациона.  «Если им нужно хранить полное молчание и тяжело работать, – убеждала миссис Фрай, – значит, необходимо улучшить их рацион».

Миссис Фрай заявила, что ей не нравится система разделения, но, когда на нее оказали давление, она дрогнула: «очень нервная женщина в очень тяжелых обстоятельствах», она будет чрезвычайно страдать от этого. «Я полагаю, что разделение – великолепный и очень ценный инструмент, если его применять должным образом». Когда ее спросили, не приводит ли общение заключенных в Ньюгейте к тому, что они оказывают друг на друга пагубно влияние, она оскорбилась. «Мы делаем все, что в наших силах при такой крайне плохой системе. Все организовано так плохо, как только возможно». Запутавшись в объяснениях, Элизабет сообщила им, что с начала ее посещений улучшения все же наблюдаются. Беспорядочные посещения и «разрешения на обильный внос портера и жареных цыплят» теперь контролируются. Пытаясь задобрить комитет, стремящийся к ужесточению дисциплины, миссис Фрай умаляла собственные заслуги. Она приобщила опустившихся и презираемых женщин к порядку, чистоте и некоему подобию самоуважения.

Миссис Фрай особо подчеркнула влияние закона божьего:

Читая этим женщинам Священное Писание, я видела такую силу, посещавшую их, такое воздействие на разум самых коснеющих во грехе, которые я и представить себе не могла… Это сильно утвердило мою веру, и я полагаю священный долг правительства и страны использовать святые истины таким образом, чтобы способствовать реальному преобразованию заключенного… поскольку, хотя суровое наказание может, до некоторой степени, отвратить их, да и других от преступления, оно не улучшает и не меняет сердце.

Никогда ранее в своем свидетельстве перед официальным комитетом Элизабет Фрай не высказывалась о религии так откровенно и с таким красноречием, и никогда еще комитет не был так мало расположен выслушать ее.

Тюремные инспекторы представили свой первый доклад в Палату Лордов в марте 1836 года. Их мнение о Ньюгейте в целом – а мужская часть тюрьмы была действительно позором – было сверхкритичным. С помощью целого ряда мелких придирок и нескольких серьезных критических замечаний им удалось создать впечатление, что работа Женской ассоциации хоть и делалась из лучших побуждений, но была совершенно некомпетентной. Они раскритиковали дамскую инициативу открыть магазин по продаже чая, кофе, сахара, масла и нюхательного табака, что, по их мнению, было роскошью, которую вовсе не следует допускать в тюрьме. Более мотивировано они возражали против разделения женщин-заключенных на классы, что также предлагали леди из Женской ассоциации. Они ссылались на нехватку одежды, мыла, полотенец и места в тюрьме и отмечали, что Тюремный акт, требовавший назначения женщин-надзирательниц для осуществления контроля над женщинами-заключенными, постоянно нарушался. Чего они никак не желали признать, так это того, что без таких дилетантов, как миссис Фрай, подобных правил вообще не существовало бы.

Им удалось выставить леди в нелепом виде, когда речь зашла о посещении заключенных мужского пола, что было недавним нововведением. Они считали, что подобные визиты были «неуместны», и что леди могли подвергнуть себя «неприятным зрелищам». К примеру, один заключенный завернулся в плед, а больше на нем не было никакой одежды, даже штанов. Они добавляли – леди не понимали, что заключенные насмехались и шутили над ними, после того, как те уходили. Мнение инспекторов было предвзятым, поскольку заключенные высмеивали всех представителей власти. Более того, само свидетельство вызывает некоторые подозрения, ибо было представлено д-ром Коттоном, капелланом, которого леди критиковали и до некоторой степени посягали на его права.

Признавалось, что на женской половине Ньюгейта предпринималось больше усилий с тем, чтобы ограничить количество пива, доставляемого туда в рамках тюремного пособия, и приходилось согласиться с тем, что на мужской половине совершенно отсутствует обучение – за исключением мальчиков.

Возражения инспекторов сводились к тому, что женщинам-заключенным разрешается не посещать богослужение по пятницам, когда читала миссис Фрай, хотя Тюремный акт требовал от заключенных ежедневного посещения службы англиканской церкви, и это было, безусловно, легитимно. Но самым сильным было стремление урезать все, что касалось обучения для женщин и чтения Библии.

Все это были пустые, неискренние слова об Элизабет Фрай, «посвятившей большую часть своего драгоценного времени моральным и религиозным наставлениям безнравственным обитательницам этой тюрьмы, которые в то время находились в столь плачевном состоянии унижения и неустройства, что посещать их камеры для любого посетителя едва ли могло показаться благоразумным поступком». Кратко они отметили достигнутые ею улучшения, добавив многозначительно: «каким бы ни было наше мнение касательно правомерности и пользы… и целесообразности поощрения в целом визитов дам в хорошо управляемые тюрьмы, никто не может ни на мгновенье усомниться в том, что посещения Женского комитета убогой тюрьмы, подобной Ньюгейтской, внесли значительный вклад в снижение уровня порочности этого места и не может не быть благотворным…»

После дополнительных восхвалений леди, привнесших в тюрьму порядок, чистоту, занятость и «пример добродетели», инспекторы приблизились к развязке:

… наш долг указать на те моменты в их работе, которые представляются нам неуместными и неблагоразумными… Мы полагаем допущение посетителей, присутствующих в настоящее время на пятничных чтениях для женщин, в высшей степени непозволительным. Один раз … там было 23 посетителя… тогда как… на лекции смогли присутствовать только 28 заключенных …зрелище такого количества посторонних людей отвлекало внимание даже тех, кто там был … Эти посетители снабжают заключенных материалом для комментариев и последующего обсуждения, что ведет к исключению более возвышенных помыслов, которые в ином случае могли бы возникнуть после лекции. Они, как правило, рассеивают мысли, умаляют потребную мрачность тюрьмы и смягчают наказание, к которому закон приговорил заключенного. Среди имен, записанных в книге посетителей… мы обнаружили несколько имен джентльменов. Мы утверждаем, что это в высшей степени предосудительно…

Мнение, что миссис Фрай использует пятничные чтения в пропагандистских целях, действительно звучит полностью обоснованным. Оба тюремных инспектора были полны решимости сместить миссис Фрай с позиции неформального лидера, которую она занимала, и частично им это удалось, хотя ее Ньюгейтские чтения были слишком хорошо устоявшимися и популярными, чтобы их можно было прекратить. К сожалению, не осталось сведений о реакции миссис Фрай на доклад по Ньюгейту.

В июне 1835 года, спустя месяц после того, как миссис Фрай свидетельствовала перед комитетом Палаты Лордов, Луиза покинула Друзей, выйдя замуж вне Общества. Элизабет уже давно смирилась с подобными свадьбами и поступилась своими строгими чувствами, разрешив своим детям, по меньшей мере, носить нарядную одежду.

Свадьба, по описаниям двух ее дочерей, Ханны и Кейт, была пышной церемонией:

Представьте себе Луизу в роскошной белой парче с вытканными на ней белыми цветами, в креповой шляпке и совершенно восхитительной блондовой ниспадающей фате… [блонда ж. или блонды мн. франц. шелковое кружево, – прим. ред.] Четыре подружки невесты выглядели очень хорошенькими в атласе и муслине… И последнее, но не по важности – наша горячо любимая маменька в крахмальных шелках и с соответствующим всем, что к этому полагается… А потом мы все пошли в церковь.

Конечно же, миссис Фрай осталась дома и во время церемонии молилась в своей комнате, но председательствовала за свадебным завтраком:

Невозможно вообразить что-либо более изысканное… холодная дичь, паштет, пироги, какая-то еда в горшочках, крабы, лобстеры, креветки, заливное, рыбный рулет… Закончили клубникой и замороженными сливками… Детям накрыли стол ничуть не хуже на шестнадцать человек в папиной гардеробной. Бутылка рейнвейна, еще шампанское и лимонад, а в центре стола свадебный пирог для них… Невеста уехала, не проронив ни слезинки, в светло-зеленой шелковой шляпке и цветном муслиновом платье… (6)

В своем дневнике миссис Фрай признает, что редко ей доводилось видеть «более чудесный праздник… или атмосферу приятнее». Впрочем, после десяти часов, когда она сама и брат Джозеф удалились, молодежь начала танцевать кадрили почти до полуночи, и, наконец, все разошлись после еще одного изысканного ужина.

Казалось, что миссис Фрай, которой было уже пятьдесят с лишним, постоянно находилась в разъездах. Она отправилась на юг Англии, на остров Уайт, и, уже без мужа, продолжила инспектировать проведение реформы в тюрьмах на Джерси и Гернси. В 1836 году она совершила поездку на собрания в Суссексе и Кенте в марте, в Дублине в апреле, а позже летом отправилась на шесть недель на Нормандские острова, где проводила встречи, организовывала комитеты и обретала «покой и удовлетворение» в своих добрых делах. Ее энергия и выносливость были просто поразительны.

На Элизабет отрицательно сказались две смерти в семье. Вторая жена Джозефа Герни, Мэри, умерла от сыпного тифа в 1835 году в молодом возрасте тридцати пяти лет, а в августе 1836 года Бетси получила письмо от Риченды, умолявшей ее срочно вернуться домой потому, что серьезно заболела их сестра Луиза. Что характерно, миссис Фрай решила, что ее «долг» – остаться на Джерси, пока не закончит «важное дело» с больницей, районным обществом и тюрьмами. Когда она в середине сентября добралась до Англии, Луиза все еще держалась за жизнь. Поскольку она никогда не находила удовольствия в проповедях сестры, Луиза велела горничной сказать миссис Фрай, что она переодевает ночную рубашку, чтобы избежать нотации. Но, в конце концов, Бетси была там, «и имела возможность показать свою глубокую и истинную любовь…» Она была неподдельно потрясена потерей жизнерадостной и великодушной младшей сестры. «Мне не хочется возвращаться к жизни и ее заботам, видеть кого-либо, и чтобы видели меня. Я хочу удалиться от мира и пребывать в полном безмолвии», – написала она после похорон Луизы.

Ее уединению было не суждено продлиться долго. 2 октября сын Уильям принес известие, что ее муж и дочь Кейт, путешествовавшие по Нормандии, упали с обрыва, причем их карета разлетелась на куски. Элизабет без промедления отправилась во Францию, первым же пакетботом. К счастью, она нашла Кейт и мужа в синяках, переживших сильное потрясение, но без серьезного вреда здоровью.

«Ну вот, я, наконец, ступила на французскую землю», – ликующе написала Бетси Фрай, – мы с Уильямом не бездельничали, мы уже посетили тюрьму и больницу».

Элизабет Фрай приглашали на грандиозных общественные мероприятия, такие как банкет в Мэншн-Хаус и прием в честь крестин членов королевской семьи. Ее поездки с целью религиозного служения по европейским тюрьмам превратились в триумфальное турне. Она была первой женщиной, которая выступила на заседании Британского парламента. Ей нравились лестные знаки внимания со стороны князей и премьеров, но она сильно переживала из-за критики квакерами ее «мирской» славы. Иногда эта критика исходила от ее собственной семьи. Мэншн-Хаус – это роскошная официальная резиденция лорд-мэра Лондона. Она был построена в 1752 году за счет дискриминационных налогов на богатых религиозных инакомыслящих, в том числе квакеров.

Интерьер Египетского зала, Мэншн-Хаус, во время банкета с 1839 году. Гравюра Генри Мелвилла, 1844 г. Источник: The British Museum

ГЛАВА 9

Королевские повеления

Первая половина 1837 года была посвящена делам семейным – похоронам, рождениям и визитам. Год Элизабет начала с ностальгического визита в Эрлем. Ее служения, особенно среди родственников в Норфолке, иногда вызывали некое удивление. Там ее деяния были источником бесконечных семейных историй. Как-то раз, во время одного визита ее вызвали к постели деревенского сквайра, близкого родственника, по слухам при смерти. Его грубовато-добродушное приветствие застигло ее врасплох. «Очень рад тебя видеть, дорогая Элизабет и буду очень рад поговорить с тобой; только придется подождать, пока вот эти не закончат». По другую сторону постели старика яростно сражались два петуха. (1)

В феврале, когда умерла жена брата Дэна, леди Гарриет, оставив его с восемью детьми, Элизабет вновь призвали в Ранктон, в Норфолке. Здесь ее также тепло принимали и высоко ценили как сестру. Но Дэн, ставший теперь успешным банкиром и присоединившийся к аристократии, четко дал понять Элизабет, что не одобряет женщин-проповедниц и у себя в доме не желает никаких проповедей. Ей даже не позволено было читать Библию для семейного круга. Это ведь облегчение, напоминала она себе, есть возможность оставаться у себя в комнате в доме, «где ко мне не относятся с почтением и не ждут от меня религиозной помощи».

В расположенном неподалеку Кингс-Линне Рейчел Крессвелл ожидала еще одного ребенка, и ее мать стремилась оказаться рядом. Молодая пара не осмеливалась мешать ей, когда та проповедовала или читала им Библию. Но Бетси в глубине души подозревала, что для них ее религиозные службы были скорее испытанием, нежели утешением. Однако, она была преисполнена решимости быть образцовой матерью и исполнить свой долг «пусть даже и в роли няньки при роженице». Единственным недостатком было то, что нянька нервничала куда больше пациентки. В ночь перед родами Бетси была взбудоражена и чуть не плакала, тогда как Рейчел между схватками лежала терпеливо и спокойно. «Она подает мне пример», – писала вразумленная Элизабет.

Рейчел была не готова относиться к матери столь же великодушно. В апреле, когда она все еще жила в Кингс-Линне, Элизабет Фрай проповедовала с кафедры на открытом собрании в большом методистском зале неподалеку. Знаменитая миссис Фрай, естественно, привлекла внимание, и собралась огромная толпа. Родственники – и Дэн, и Рейчел, и Фрэнк, муж Рейчел – были настроены в высшей степени критически. Но мать не ожидала бурной реакции Рейчел. Вернувшись домой, опустошенная после выступления, Элизабет обнаружила свою дочь в сильном волнении. Нашли выход все копившиеся с детства обиды на мать за то, что та «бросала» семью, когда Рейчел была ребенком, выставляя себя на посмешище. «Я бы лучше родила еще раз, чем видеть это все», – резко выпалила Рейчел. Мать утешала и успокаивала ее, а потом описала происшедшее в дневнике. Элизабет не упрекала себя (хотя годами беспокоилась о том, как ее общественные обязанности могут сказаться на ее детях), но просто заметила, насколько малую поддержку от собственной семьи она получала в следовании своему религиозному призванию.

По возвращении в Лондон Элизабет вновь погрузилась в общественные дела: положение женщин-каторжанок в Новом Южном Уэльсе, условия в национальных школах и тюрьмах Ирландии, тюрьмы на Джерси. После принятия Тюремного акта 1835 года, который оговаривал посещение правительственными инспекторами тюрем Англии и Уэльса, Элизабет Фрай благоразумно сосредоточила внимание на тюрьмах в заморских территориях, хотя по-прежнему пользовалась авторитетом в Ньюгейте. Ей и в голову не приходило, что Джозеф обижается на ее занятия общественной работой, ведь долгие годы он терпеливо поддерживал супругу. Когда же он запротестовал, изумление Бетси было комичным и противоречивым. Она писала в своем дневнике 10 июня 1837 года:

Сегодня утром мой дражайший муж выразил свои глубокие чувства по поводу моей постоянной занятости – я глубоко прочувствовала это… поскольку я взяла за правило всегда обедать дома и проводить утренние и вечерние часы с ним и со всей семьей, но все же по утрам я бываю действительно занята общественными делами и связанными с ними обязанностями – пастырские дела, дети, братья и сестры и их дети и прочие в болезни и горестях. Я чувствую себя повергнутой в уныние… желая оставаться неизменно любящей женой.

Проблему усугубило то, что жизнь Джозефа была скучна, тогда как жизнь Бетси продолжала наполняться событиями. Его деловые интересы шли на убыль, а его «реформация» – Джозефа восстановили как члена Общества Друзей в мае 1837 года – означала, что он более не интересовался концертами и не мог насладиться временем, проведенным на охоте. Его жена, напротив, постоянно открывала для себя новые дела и новые интересы.

Элизабет принимала близко к сердцу события из жизни королевской семьи. В июне 1837 года король Вильгельм IV умер, и на трон взошла принцесса Виктория. Миссис Фрай молилась о даровании руководства и мудрости юной королеве и добавила: «я встречалась с лордом Мопетом, он рассказал, что королева вела себя безукоризненно при встрече с Тайным советом – с чувством и в высшей степени пристойно».

Сын Элизабет Герни, которому шел двадцать первый год, был для семьи постоянным источником беспокойства. Он был несчастен, депрессивен и, по словам матери, «лишен религиозных принципов». Складывается впечатление, что он пострадал от неумеренной религиозности. Пришлось проконсультироваться с врачом относительно его нездорового душевного состояния. Доктор посоветовал в качестве лекарства путешествие на континент – вместе с отцом.

За время их отсутствия Бетси воспользовалась возможностью проводить брата Джозефа, собиравшегося посетить Америку с религиозным визитом, до корабля в Ливерпуле. Она проделала этот путь вместе с Сэмом Герни и его женой, беспокоясь о том, что ее присутствие может понадобиться дома, и в то же время исполненная решимости ехать. Как всегда оптимистически настроенная, в возрасте пятидесяти семи лет, она молилась «чтобы мой очень впечатлительный организм мог бы укрепиться».

В каюте роскошного корабля Бетси расставила цветы для брата, выложила его книги и за несколько часов организовала библиотечку религиозных книг для экипажа, пассажиров и палубных пассажиров. По мере приближения момента отплытия она начала бояться, что никогда больше не увидит своего брата. Когда его судно выходило из порта, Бетси почувствовала такой жестокий приступ зубной боли, что была близка к обмороку.

Дома в Аптоне Элизабет жила в атмосфере неистовой активности. Были местные бедняки, о которых следовало заботиться – нужно их навещать, они хотели библиотеку, ясли и Сберегательное общество. Все нужды были срочными, все решения Элизабет практическими, она неутомимо продолжала свой путь. Джозефа, у которого было больше свободного времени, привлекли писать письма и вести счета. Он работал не покладая рук, но все же оставался в тени. «Не думаю, что мой характер позволит мне участвовать в какой-либо общественной жизни», – писал он в своем личном дневнике. Нельзя не удивиться тому, как этот комментарий соотносился с его женой, которая как раз участвовала.

Она мимоходом отметила, что тем летом распорядилась гуманно умертвить старичка-пони по кличке Герцогиня, который прослужил ей много лет. «От него уже несколько месяцев не было никакой пользы, все ноги в язвах, мы боялись, что он беспрестанно страдает от боли, и кроме того, поскольку пастбища истощались, мы не могли себе позволить содержать его». Впрочем, она не могла сдержать слез.

Большую часть времени Элизабет занималась планами создания женской тюрьмы в Ирландии. Она также отважно приступила к выполнению плана по усилению религиозного влияния на собственных детей. Все они уже состояли в браке, за исключением Кейт, молодого Герни и самого младшего сына Генри. Она предложила, чтобы все они встречались раз в месяц по очереди в домах друг друга, «чтобы посмотреть, насколько далеко в действительности мы готовы к участию на благо наших собратьев». После обсуждения вопросов благотворительности, они могли затем, как она надеялась, читать Библию «в неторопливой домашней атмосфере», и каждый мог бы задавать вопросы или комментировать. Ее дети, в особенности юноши, были счастливы помочь матери в любой общественной работе. Возможно, со стороны Бетси было наивным вообразить, что они с энтузиазмом начнут обсуждать с ней Библию. Встречи происходили каждый месяц, но для миссис Фрай в этих встречах никогда не было достаточно религии.

В новом, 1838 году она исполнила давнюю честолюбивую мечту: отправилась во Францию для богослужений. С того самого времени, когда во французской прессе в 1818 году впервые появились упоминания о работе Элизабет Фрай, ее репутация там была невероятно высока. Компания состояла из мистера и миссис Фрай, Джосайи Фостера, старейшины Общества и молодого Друга Лидии Ирвинг. Вооружившись рекомендательными письмами к влиятельным лицам, они покинули Англию 25 января 1838 года. Погода во время переправы стояла холодная, и Элизабет Фрай, словно оправдываясь, писала дочери Кейт: «Я сожалею, что мне потребны столь многие излишества, поскольку, лишившись комфорта, я не могу работать, как мне бы хотелось. Теплая одежда сейчас – главная ценность, обувь и напульсники… но нам не хватает пледов, и я тоскую по наколенникам». (2) Вопреки холоду, ее обрадовала информация от капитана корабля, что, по его мнению, моряки значительно изменились в лучшую сторону благодаря Священным Книгам, предоставленным миссис Фрай.

Сразу же после того, как Элизабет прибыла в Булонскую гостиницу, она занялась устройством всех остальных с максимальным комфортом – и стала читать проповеди.

Представь себе всех нас, огороженных ширмами, завернутых в пальто, ноги на овечьих шкурах, … у ног в камине горят дрова. Мы только что закончили интересное чтение на французском из Нового Завета, присутствуют хозяйка гостиницы, ее дочери и кое-кто из слуг. (3)

Особо приятным это путешествие было для нее благодаря тому, что с нею был Джозеф, поддерживающий жену в благочестивых трудах. «Когда я смотрю на своего дражайшего супруга и вижу чудесную перемену, произошедшую в нем, это дарит мне вдохновение» – пишет Элизабет Кейт. «Мама пристрастна и, боюсь, немножечко слепа» – вставляет замечание муж. Они вновь точно влюбленные.

В Париже все заняли роскошные апартаменты в отеле «Кастиль», и английский посол лорд Гренвилль, а также многочисленные дамы из французской аристократии объединили усилия, чтобы сделать их пребывание полезным и приятным. Французский министр внутренних дел граф Монталиве организовал допуск в разные тюрьмы. Визит принял свою привычную форму – посещение тюрем, школ и больниц, и казалось, что Элизабет обрела прежние энергию и уверенность в себе. Она жаловалась, что чувствует себя выжатой и загнанной, но эти жалобы звучали только в те моменты, когда нагрузка на нее возрастала. Элизабет писала Кейт, что чувствует, что ей дарован «поразительный доступ к сердцам французов», и добавляла, что лесть ей «не сильно досаждает».

На тот момент миссис Фрай была парижской сенсацией. Во время второго визита в большую женскую тюрьму Сен-Лазар она спросила, можно ли собрать всех женщин-заключенных – а их там была почти тысяча – с тем, чтобы она могла читать для них. Даже тюремщики и надзиратели, кого она не приглашала, столпились в большом помещении, чтобы послушать ее. Элизабет выбрала притчу о блудном сыне, тот самый отрывок, который она читала, когда впервые открывала школу в Ньюгейте. Сначала читала французская дама, которую выбрали за мелодичный голос, потом миссис Фрай читала на английском, сопровождая чтение своими комментариями. Француженка переводила ее слова, предложение за предложением. Миссис Фрай произнесла перед заключенными свою уже знаменитую речь. Хотят ли они, чтобы их посещали дамы, читали им, сочувствовали им? Со всех сторон последовали согласные кивки и ропот одобрения. Ее искренность и мягкость растопили их сердца. До приезда Элизабет в их страну французы искали объяснение поразительному успеху Элизабет Фрай, предполагая, что секрет кроется в ее голосе и поведении. То, что она смогла произвести такое же поразительное впечатление на заключенных в другой стране, говоря на иностранном языке, казалось французам сверхъестественным.

Элизабет Фрай находилась в своей стихии, и тревожили ее только известия из дома о плохом поведении сына Герни. Она была расстроена, но молилась в своем дневнике, чтобы до отъезда из Франции она смогла бы встретиться с королем Луи-Филиппом и королевой. Конечно же, она осуществила свое желание. Она провела некоторое время с королем и королевой, а также с герцогиней Орлеанской, засыпав их своими благочестивыми пожеланиями. В силу своей миссии Элизабет удалось пробудить интерес к бедственному положению женщин в тюрьме, содействовать более широкому распространению Библии, она раздала многочисленные копии своей книги о тюрьмах и книги своей сестры Луизы, посвященные вопросам образования. В общем и целом, она была в восторге от поездки – «в высшей степени глубокое и интересное поле деятельности, из всех, как мне кажется, которыми мне приходилось заниматься».

Домой миссис Фрай вернулась триумфатором. В апреле собралось самое многочисленное на ее памяти собрание женщин, чтобы послушать ее отчет о путешествии во Францию и о состоянии французских тюрем.

В свои пятьдесят восемь лет, в то время немалый возраст для женщины, родившей так много детей, Элизабет разрывалась между возможностью присоединиться к своему брату Джозефу в Америке и поездкой в Шотландию. Билль о реформировании шотландских тюрем все еще находился на рассмотрении, и она горела желанием сделать все, что в ее силах, дабы воспрепятствовать введению одиночного заключения. Она решила ехать на север. Ее сопровождал еще один проповедник, Уильям Болл, а также ее золовка Элизабет Фрай и старый друг мужа, Джон Сандерсон. Уильям Болл вел дневник их визита. Он описал одну встречу с «ужасающей аудиторией» – членами Тюремного дисциплинарного общества, чиновниками и юристами, где Элизабет Фрай доказывала, что заключение человека, «предназначенного своим великим Создателем для общественной жизни» в одиночную камеру, могло привести к безнадзорности, злоупотреблению и жестокости. Ее видение тюремной реформы было весьма свободным от предрассудков. Если бы в то время она излагала свою точку зрения не столь религиозным языком, если бы она вообще не была проповедником, тогда, возможно, она лучше смогла бы использовать свое человеческое влияние. В то же самое время, если бы она не была проповедником, то, будучи женщиной, не имела бы никакого влияния.

В тюрьмах Пейсли и Брайдуэл в августе «по предложению миссис Фрай» назначили надзирательницу Джанет Стюарт. К сентябрю Бетси снова была дома и нашла семью в умиротворенном состоянии, все были очень рады видеть ее. Ее трудный сын Герни женился и покинул Общество; по всей видимости, чувство ответственности усмирило его.

К декабрю Элизабет вновь начала планировать свои поездки. Членам своего месячного собрания Друзей она сообщила о намерении посетить Францию и другие части Европы и получила их согласие в обычной форме сертификата. В глубине души у нее таилось одно великое сомнение. Она ожидала испытаний: «в особенности опасаюсь того, как поведет себя мое здоровье в отсутствие портера… поскольку во время последнего визита во Францию именно от этого я страдала больше всего. Но если Господь призывает меня туда, я должна быть готовой страдать во имя Господа». Прежде чем уехать, она организовала большую и успешную благотворительную ярмарку, чтобы способствовать росту бюджета Британского общества, работавшего с бывшими заключенными, а также продолжавшего посещать тюрьмы, корабли каторжников и поддерживать приюты. Благодаря ее энергичному участию и влиятельным друзьям удалось собрать больше тысячи фунтов.

Путешествовать по Франции вместе с Элизабет Фрай отправились Джозеф Фрай, их дети Кэтрин и Генри, и Джосайя Форстер, квакерский старейшина. Деньги на поездку дали ее щедрые родственники. Сэм Герни дал 200 фунтов. В марте 1839 года они отплыли во Францию. В Булони, где Элизабет организовала районное общество, их встретили с энтузиазмом. Цветы и вино украсили их апартаменты. К ней приходило так много народа – дамы, занимающиеся благотворительностью, бедные люди, англичане, временно проживающие там и находящиеся в стесненных обстоятельствах – что Элизабет едва хватало времени позавтракать и переодеться. Ее карету окружали люди, просившие книги.

В Париже их принимали с таким же энтузиазмом. Их пригласил на обед лорд Уильям Бентинк, их принимал английский посол. Элизабет боялась лести и наслаждалась ею. Она предприняла длительную поездку по больницам Парижа, включая посещение лепрозория, где среди пациентов была английская служанка – миссис Фрай подбодрила ее и оставила денежный подарок. Она также основала Женское общество для посещения протестантов в тюрьмах и больницах. В тюрьме Сен-Лазар, которую год тому назад Элизабет посетила дважды, она была рада обнаружить, что там теперь работают женщины-надзирательницы.

В апреле миссис Фрай вновь встретилась с герцогиней Орлеанской, и та сказала, к вящему удовольствию Элизабет, что ее визит был истинным благословением для города. «Нужно поддерживать эту дружбу, – заметила она, – очень может быть, она станет королевой Франции!»

За день до отъезда из Парижа мадам Фрай представила свой доклад о состоянии тюрем префекту полиции и получила для своего вновь сформированного Комитета протестантских леди разрешение на посещение заключенных протестантов. Ей лично было даровано разрешение на посещение всех тюрем Франции. «Мы испытываем большое удовлетворение, – писала она из Фонтенбло, – узнав, что собираются принять закон, согласно которому по всей Франции женщины-заключенные будут находиться под надзором женщин».

Многие пришли проводить Элизабет, и гости оставались до половины первого ночи. Французы приняли близко к сердцу мадам Фрай, бабушку двадцати пяти внуков, питающую пылкий интерес к реформам и работе. Но ее собственная семья начинала терять терпение. Вначале совместная поездка казалась чрезвычайно удачной идеей. Присутствие Джозефа на собраниях служило Элизабет поддержкой, она приходила к заключению, что «он занимал важное место». Но к концу их пребывания в Париже и Кейт, и Джозеф начали обижаться на то, что она так часто выходила в свет без них, и злиться на всю публичную шумиху. Она же явно находила их присутствие обременительным.

Однако, поездка из Лиона в Авиньон оказалась совершенно очаровательной для всех. Элизабет всегда любила весну. Ранний май, вершины Альп еще покрыты снегом, а трава уже готова к покосу; сельская местность утопает в сирени, ракитнике, чубушнике, благоухают розы, портулак и гвоздика, живые изгороди покрыты желтыми цветами акации и жасмина. «Это был внезапный всплеск самого великолепного лета в единстве с весенней свежестью». Вся компания насладилась посещением римского акведука и Авиньона.

К середине мая, когда они уже обосновались в Авиньоне, Джозеф и Кейт снова ощутили себя заброшенными и подавленными. Бетси была затянута в обычный вихрь встреч, посещений тюрем и приютов; у нее осталось время и на визит школы для женщин. Она также навестила дома нескольких протестантов победнее и читала с ними, а еще провела «очень важное собрание с влиятельными людьми». В своих проповедях она особо выделяла важность чтения Библии, соблюдения воскресений и «наличия надлежащих книг в доме, особенно на кухне». Самым важным она почитала семейную молитву.

В собственной семье, однако, мира не было. Даже когда Элизабет была дома, казалось, она ускользает от них. Она убеждала себя, что, когда семья при ней – это утешение и благословение, но «трудно выполнять все мои обязательства достаточно хорошо, а особенно удовлетворить всех моих дорогих компаньонов».

Из Авиньона они перебрались в Ним, центр протестантизма, где миссис Фрай посетила «разрозненную группу людей, исповедующих принципы Общества Друзей», которые в прошлом пострадали от преследований за веру. В огромной Мезон Сентраль с 1200 узниками она увидела мужчин, работающих в огромной мастерской в полном молчании. Она попросила разрешения войти в темную камеру для буйных заключенных, где один человек был скован по рукам и ногам. Миссис Фрай спокойно заговорила с ним и сказала, что она уже видела заключенных в подобном положении, и просила, чтобы с них сняли оковы. Однако, она должна была получить искреннее обещание впредь вести себя тихо. Ее влияние было настолько сильным, что, как только закованный человек дал ей слово хорошо вести себя в будущем, его освободили.

Карета с сопровождающим фургоном, в котором везли корзины с сахаром, кофе и свечами, добралась до Марселя, где Элизабет посетила монастырь, приют для малолетних правонарушителей, городскую тюрьму и больницу. В Йере вся компания задержалась отдохнуть и провела два спокойных дня на побережье Средиземного моря, наслаждаясь теплой погодой и неспешным течением жизни. Стол им накрывали на веранде отеля с видом на синее море, в тени винограда и апельсиновых деревьев. Двух дней для нее было достаточно, и потом она уже настаивала на том, что пора ехать в Тулон, организовывать благотворительные общества и проводить собрания. Протестантский пастор свозил Элизабет в Бань, каторжную тюрьму, где заключенные спали на досках, прикованные попарно к большому железному стержню, и их кормили хлебом и сушеной фасолью. Хотя пастор и проявил готовность оказать услугу и проводить ее на борт тюремного корабля, он не был готов разрешить женщине проповедовать в своем храме. Вместо этого «Джосайя Форстер и я провели большое публичное собрание на открытом воздухе».

В Тулузе недовольство внутри семьи достигло высшей точки. Джозеф страдал от жары, а остальные домочадцы были крайне утомлены. Миссис Фрай по-прежнему горела желанием вместить в свой день по возможности больше дел и впечатлений. «Муж мой весьма раздосадован», – заметила она, отправляясь в путь – еще не было и пяти часов утра – с Джосайей Фостером, дабы навестить в Монтобане теологический колледж, готовивший священников протестантской церкви. Ей было оказано соответствующее гостеприимство. Декан сопроводил миссис Фрай в часовню, где профессора и студенты уже ожидали ее. Джосайя Форстер говорил первым, но, как отметила Элизабет, – был «взволнован и говорил неотчетливо». Затем наступила ее очередь, и она подробно остановилась на условиях в тюрьмах Франции, изложив свое мнение об общем состоянии дел в их стране и чрезвычайной важности их признания в будущем. Вне всякого сомнения, она как всегда произвела яркое впечатление, и пастор, взявший на себя обязанности переводчика, молился за нее. «Я редко испытывала столь умиротворенное сладостное ощущение, чем тогда, покидая Монтобан».

Нехотя – по настоянию Джозефа – Элизабет согласилась отдохнуть несколько дней в более прохладном климате Пиренеев. У них было «прелестное спокойное жилье» в Баньер-де-Люшоне, откуда они отправлялись на экскурсии в горы. Как-то раз они поднялись по крутому горному перевалу и спустились на испанскую территорию. Миссис Фрай была во всеоружии, у нее были с собой маленькие книжечки с цитатами из Библии. Она подарила книжечки двум изумленным каталонским крестьянам, одетым в коричневые костюмы с алыми кушаками, и по дороге она останавливала всю компанию и раздавала книги с библейскими цитатами – где-то она оставляла их в кормушках для коров, а где-то вешала на дверной гвоздь. (4) В католической церкви Барежа священник с амвона предостерег своих прихожан против маленьких книжечек, которые распространяли протестантские паломники. Особо он отметил некую леди, «которая поднялась в горы, чтобы раздавать их».

Пока Элизабет «отдыхала», она готовила объемный документ для французского министра внутренних дел со своими рекомендациями по реформе и с наблюдениями о состоянии дел в тюрьмах, проинспектированных ею. Сокращенный вариант документа был сделан для Префекта полиции.

И Джозеф, и Кейт были настроены против ее маниакальной одержимости работой, тем более, что когда Элизабет должна была написать что-то, обычно оказывалось, им все равно нужно помогать ей. Они страдали от постоянных переездов, бесконечных встреч и нескончаемого потока посетителей, каждый день толпившихся в их апартаментах. Путешествие превратилось в наказание.

Все собирались ехать домой через Швейцарию, где их поджидали очередные общественные дела и назначенные встречи. «Я очень серьезно изложила моему супругу и Кэтрин свои сомнения по поводу того, как долго еще я смогу продолжать эту поездку, если мы не обретем мира и согласия», – сказала Элизабет, добавив довольно оптимистично, что «они любезно прониклись моими чувствами». Перед отъездом из Баньер-де-Бигор миссис Фрай основала там фонд для бедных людей, приехавших на воды, а в местной тюрьме благодаря ее вмешательству с двоих заключенных сняли цепи. Касаемо результатов ее общественной «деятельности», влияния, оказанного ею на создание более человеческого отношения к заключенным, ее визит имел триумфальный успех.

Но из-за ее избыточной жажды деятельности страдала семья. У Элизабет даже возникли серьезные разногласия с Джосайей Форстером, не одобрявшим экуменическую форму ее христианства. Она предостерегала свою аудиторию на континенте от превращения конкретных доктрин в оружие против истинного христианства и пыталась найти какие-то точки примирения между протестантами и католиками в расколотой Франции. В этом она была очень похожа на свою мать. Форстер был шокирован тем, как рьяно Элизабет настаивала на общих принципах. Миссис Фрай сетовала на то, «как мало, по всей видимости, он понимал мое служение с тех пор, как мы в этих краях».

В Гренобле ситуация достигла критической точки. Был уже август, они путешествовали пять месяцев, и вся компания испытывала дискомфорт, они были измучены и разочарованы тем, что увидели. Вечером Кэтрин «высказала все, что накопилось у нее на сердце, и о чрезвычайном разочаровании от нашей поездки, поскольку вначале она ожидала обрести большое духовное благо, а претерпела, по ее словам, настоящий ущерб…»

Джозеф тоже был горько разочарован и сказал жене, что, по его мнению, путешествие вызвало серьезный разлад в их отношениях. Бетси упала духом. Она надеялась, что «путешествие осчастливит нас, поэтому и стремилась взять с собой горячо любимую семью для их же блага». Вне всякого сомнения, она искренне верила в то, что говорила, хотя семья и видела ее так мало. Она считала само собой разумеющимся, что они должны были путешествовать в ее темпе и ехать туда, куда надо было ей. Как обычно, Элизабет была ограничена своим положением женщины и ожиданиями, которым необходимо соответствовать.

Думаю, для меня было бы лучше, если бы мы с моим мужем и Джосайей Форстером достигли полного и ясного понимания перед тем, как отправились в путь. Мой страх перед женщинами, которые слишком выделяются, привел меня к мужчине, которого я по-настоящему почитаю… который принимает участие в служении на собраниях.

Несмотря на разногласия, их путешествие по Савойе оказалось приятным. Там Элизабет не осмеливалась раздавать свои брошюры, опасаясь, что может попасть в тюрьму. Компания проехала через всю Швейцарию, где они обнаружили, что имя Элизабет Фрай известно даже в глухих деревушках. Крестьяне сходились поглазеть на нее, а некоторые даже обратились к ней за советом. В Женеве, Лозанне и Берне она посетила тюрьмы, но в своем дневнике торжественно отметила, что с самого Туна она «почти целиком посвятила себя дражайшему супругу и детям… мы прекрасно провели время вместе».

В Гейдельберге миссис Фрай поздравила себя с тем, что уступила Джозефу. Она хотела нанести визит хорошо известному немецкому пастору, но на сей раз Джозеф настоял на своем и сказал, что сам хотел бы навестить священника. Бетси согласилась, полагая, что правильней будет уступить Джозефу, когда не чувствуешь «гласа свыше», призывающего поступить иначе. «Но, когда дело касается воли Господа моего, – писала она, – тогда я должна поступать по-своему, и мой дражайший муж всецело склонен мне уступать». К тому времени, однако, она все реже предполагала, что Бог заинтересован в ее личном участии в общественной жизни. После шести месяцев длительной поездки они вернулись в Англию.

В течение четырех осенних недель дом на Аптон-Лейн был заполнен большой семьей, детьми и внуками, братьями и сестрами. Элизабет была неподдельно рада видеть их всех, но пробыв дома несколько недель, ее неугомонная натура дала о себе знать. В ноябре ее дочь Рейчел снова рожала, и миссис Фрай была только рада поехать в Кингс-Линн, чтобы побыть с ней. Пока она оставалась у Крессвеллов, она к ужасу своему узнала, что семнадцатилетний внук Фрэнк собрался пойти в армию. Естественно, как квакер, она не одобрила такое решение и молилась, чтобы «был дарован путь избежать… такого нехристианского образа жизни». К Рождеству ее молитвы и интриги превратили юного Фрэнка из потенциального офицера в банковского стажера. Уступив просьбам миссис Фрай, ее брат Сэмюэль Герни предложил взять своего внучатого племянника в банк на Ломбард-стрит и обучить ведению бизнеса.

К новому году Элизабет уже планировала новую поездку на континент. Но ее волновало положение дел в Англии, где «получали распространение безбожные принципы социализма», а во многих церквях практиковались католические догматы. Однако, «наша юная королева» была источником радости и удовольствия. Она послала Элизабет Фрай подарок – пятьдесят фунтов на приют для женщин-заключенных. Королева Виктория была знакома с работой Элизабет благодаря лорду Норманби, министру внутренних дел, а недавняя поездка миссис Фрай на континент вновь сделала из нее английскую героиню.

1 февраля 1840 года, за девять дней до свадьбы королевы Виктории и принца Альберта, была назначена встреча Элизабет Фрай с королевой. Ее попросили говорить кратко и только отвечать на вопросы королевы. «Это очень стесняло меня», – жаловалась Бетси. Королева спросила ее о работе дома и за рубежом, а в ответ получила короткую проповедь. Миссис Фрай выразила свое удовлетворение «тем, что королева Виктория поощряла различные благотворительные занятия, и я сказала, что это напоминает мне слова из Библии «с милостивым я поступаю милостиво». Спустя некоторое время она сделала нам знак удалиться. Тогда я остановилась и сказала, что я надеюсь, королева позволит мне сказать, что в нашей молитве мы призываем благословение Господне на королеву и ее супруга… Лорд Норманби сказал, что королеве очень, очень понравился наш визит». Но миссис Фрай не собиралась останавливаться на достигнутом. Она написала герцогине Кентской, «более развернуто изложив мои пожелания к королеве, и откровенно высказывая свое мнение по поводу того примера, который ей следовало бы являть».

Подробно описав визит к королеве, Элизабет перешла к тому, что назвала «предметом более глубоко интересным… наша горячо любимая дочь Луиза родила прелестную девочку», но младенец умер через двадцать четыре часа. «События этой недели были чрезвычайно насыщенными, – писала она, – пришлось пережить роды Луизы и визит к королеве».

Хотя Элизабет прекрасно понимала, что время идет, но ее возраст – а ей уже шел шестидесятый год – не должен мешать поездкам. В феврале она отправилась в Бельгию, Голландию и Германию. Одну уступку она все же сделала, и, прежде чем уехать, составила завещание, оставив свои деньги мужу и детям, постаравшись отнестись к каждому по справедливости. Спустя почти двадцать три года с момента, когда Элизабет впервые почувствовала вкус общественной деятельности, она так же была полна решимости и жажды триумфа.

Власть всегда пьянила ее – власть монархии, ощущение собственной власти. Если бы ею не руководило стремление служить Господу, честолюбивые устремления превратили бы ее в чудовище. Хотя и без того она нанесла серьезный ущерб собственным детям. И все же Элизабет упорно верила в то, что сила дана ей для того, чтобы спасать заключенных, приходить на выручку бедным и восстанавливать справедливость.

На сей раз поездка без семьи оказалась намного легче. Она путешествовала как королева со своим братом Сэмюэлем Герни, который к тому времени стал очень богатым человеком. Они останавливались в огромных номерах лучших отелей. Их сопровождали дочь Сэмюэля Элизабет и ее подруга Люси Брэдшоу. Обе девушки выполняли обязанности помощниц для старших членов группы. Уильям Аллен, зарегистрированный проповедник и Джосайя Форстер также присоединились к ним. Все прибыли в Остенд 27 февраля, где получили предписание от бельгийского правительства, разрешающее им посещать тюрьмы.

Элизабет Фрай была в прекрасном настроении. Ее брат Сэмюэль оказался идеальным попутчиком, «таким знающим, таким сговорчивым, таким щедрым». Племянницу Элизабет она нашла «милой, приятной и бодрящей». Наверняка, она ощутила контраст между всем довольной племянницей и собственной дочерью Кейт, которая боялась путешествий. Они посетили Брюгге и направились далее в Гент, где миссис Фрай провела день в ужасной тюрьме. В одной из камер все было сделано из неотесанных кусков дерева с острыми краями, так что стоять, лежать и даже прислоняться было больно. В Брюсселе она записала в своем дневнике: «Самым важным событием был долгий визит к королю, во время которого мы подробно изложили наше мнение о тюрьмах». Конечно же, были и обычные встречи, званые ужины и визиты на высоком уровне. К тому моменту, когда они добрались до Роттердама, она почувствовала себя неважно, у Элизабет начались боли в груди, и она пришла к заключению, что обслуживание, предоставляемое в шикарных отелях, было далеко не таким, к какому она привыкла.

«В Голландии не сыскать горничную, за исключением тех моментов, когда вы хотите, чтобы вам согрели постель, – писала племянница, – тетушке это безразлично, и мне кажется, она, больше ценит возможность поговорить с каким-нибудь «любезным официантом». (5) Конечно же, тетушка Фрай была хорошо укомплектована брошюрами и благочестивыми книгами на немецком и французском языках и энергично раздавала их всем вокруг. Путешествовать с ней на континенте было сродни путешествию с королевской особой. «Поскольку я влачусь за тетушкой, как подол за платьем, – писала племянница, – все они сама доброта».

В Миндене вся компания заночевала в «типичной немецкой гостинице – ни ковра, ни штор», навестили Друзей, провели собрания. Из-за того, что миссис Фрай не говорила ни слова по-немецки, ей приходилось целиком и полностью полагаться на переводчиков, но ее слава летела впереди нее самой, и повсюду прием был восторженным. В Ганновере она написала королю и королеве письмо о состоянии их тюрем. В одной тюрьме, находившейся в плачевном состоянии, заключенных, дела которых еще не были рассмотрены в суде, содержали прикованными к полу, пока они не признавались в совершенных преступлениях, независимо от того были они виновны или нет. Письмо миссис Фрай, очевидно, произвело впечатление на королеву. В день отъезда королевский камергер прибыл с посланием, что королева желает видеть всю делегацию.

«Нас приняли с чопорной учтивостью, провели через многочисленные помещения в гостиную, где нас встречали королевский камергер и три фрейлины королевы… За нами послала сама королева – по-королевски хороша». Король был очень болен и не смог присутствовать, а миссис Фрай и королева долго и серьезно беседовали. Она прочитала королеве Ганновера лекцию о «трудностях и соблазнах, которым подвержены представители высокого ранга, o важности их влияния, перечислила объекты, требующие королевского присутствия и помощи: Библейские общества и тюрьмы». Затем она зачитала свое официальное обращение, в котором просила королеву оказать покровительство посещающим тюрьмы дамам.

Ее искренность, ее благочестие и уникальная репутация делали ее неотразимой. «В этом году, – записывала она с удовлетворением, – у меня завязались близкие отношения с герцогиней Глостерской, принцессой Софией, нашей королевой, герцогиней Кентской и королем Бельгии».

В Берлине поразительное действо повторилось. Великолепный номер в отеле «Де Рюс» был заполнен «представителями высшего общества». «Невозможно описать, – вспоминала ее племянница, – тот живой интерес и горячность слушателей, когда наша тетушка брала слово». Элизабет описывала свои первые дни в Ньюгейте, а эти рассказы всегда воодушевляли ее саму и описывали те перемены, которые удалось внедрить благодаря визитам леди. Элизабет заканчивала свою речь пламенным обращением к присутствующим, призывая их присоединиться к работе по посещению и спасению заключенных.

Новизне этой английской леди, величаво плывущей, как корабль под всеми парусами, невозможно было сопротивляться. Принцесса Вильгельмина, сестра усопшего короля Пруссии, предоставила проекту свою полную поддержку и пригласила изыскано одетых леди провести свою первую встречу во дворце. Элизабет Фрай прибыла и выглядела величественно в красивом свободном шелковом плаще, паре светлых перчаток и в новой шляпке. Когда кареты доехали до дворца, принцесса лично вышла встретить их, члены комитета ждали в элегантных апартаментах, дамы пили шоколад и ожидали появления остальных членов королевской семьи. Когда заседание началось, миссис Фрай сидела на софе посередине, справа от нее расположились кронпринц и его супруга, принцесса Шарлотта, а принцесса Вильгельмина, принцесса Мария и княгиня Чарторыйская сели слева от нее. Перед Элизабет поставили стол с ручками, чернилами и бумагой, а также правилами новой ассоциации, переведенными на немецкий. Описав работу общества в Англии, Элизабет Фрай обратилась к принцу и принцессе с просьбой позволить посвятить короткое время молитве. Те кивнули в знак согласия, Элизабет Фрай преклонила колени и просила божьей милости для всего государства от короля во дворце и до заключенных в темницах. Затем королевская семья пригласила Элизабет Фрай со спутниками вновь навестить их до отъезда из Берлина.

Тем временем дома тяжело переживали ее отсутствие – несмотря на то, как сильно она могла раздражать Джозефа, он невыносимо скучал по ней. «Я жду с нетерпением того времени, когда мы снова увидим тебя, дорогая моя, занимающей свое место за столом…» (6) Джозеф написал это письмо в марте и послал его в Ганновер. В следующем письме уже звучит нотка раздражения: «Я был бы очень признателен, если бы ты рассказывала нам не только о том, где побывала, но и о том, где ты будешь в ближайшие 10 дней; на твоем последнем письме не было ни даты, ни места, ни времени». Бедный терпеливый Джо Фрай. Он заканчивает свое письмо сообщением, что пытался найти какие-нибудь новости, о которых стоило бы ей рассказать, но ничего не мог припомнить, кроме того, что их сын Джо сдал свой дом незнакомцу, чье имя он позабыл.

В определенном смысле их брак был неподобающим. Джозеф оставался тяжелым на подъем и скучным, за исключением того, что касалось запрещенных у квакеров областей искусства и музыки, которые он ценил и понимал лучше, нежели его жена. Тогда как она, – Элизабет Фрай, – чудо многих земель.

В Берлине миссис Фрай совершенно погрузилась в работу и была абсолютно счастлива. Она нанесла визит в министерство юстиции, чтобы сообщить о состоянии тюрем в Пруссии, а в своих апартаментах в отеле приняла комитет из двадцати человек, которые хотели обсудить с ней вопрос о тюремной дисциплине. По этому случаю миссис Фрай попросила свою племянницу сопровождать ее. «Она не хочет оставаться одна в таком многочисленном мужском обществе». (7) Элизабет ухитрилась втиснуть в свой визит даже посещение большой больницы и религиозной службы, организованной в пользу обитателей работного дома, объединенного с тюрьмой.

К маю возбуждение и напряжение прошедших месяцев повлияли на ее здоровье. У нее появились кашель и простуда, и «странная немощь умственных способностей». Пока попутчики уехали в Дрезден, миссис Фрай спокойно отдыхала в Лейпциге, в сопровождении своей горничной и некоего мистера Байерхауса, молодого немецкого джентльмена, предоставившего себя в ее распоряжение на все время пребывания. Погода стояла мягкая, похожая на весну, друзья навещали миссис Фрай, приносили в подарок апельсины, книги и оттиски «Заключенные на молитве». Хотя она славилась слабым здоровьем, всегда, когда требовалось поработать, оказывалось, что у нее на редкость крепкая конституция. Уже через пару дней Элизабет чувствовала себя достаточно хорошо для того, чтобы переехать в Дюссельдорф, дабы инспектировать работу Ассоциации помощи заключенным в Рейне-Вестфалии. Это благотворительное общество было прямым результатом ее работы в Ньюгейте бок о бок с пастором Флиднером, немецким священником, на которого ее чтения произвели такое впечатление, что он вернулся в свою страну, преисполненный решимости улучшить бытовые условия жизни заключенных. Цели прусской ассоциации были весьма схожи с задачами, которые ставила перед собой Английская ассоциация, за исключением того, что первой задачей в их списке было поддержание порядка в тюрьмах. После этого следующими по значимости шли классификация заключенных в соответствии с серьезностью их преступления, поиск работы и предложение духовного утешения через службы капеллана. В шести милях от Дюссельдорфа в Кайзерверте, старинном городе на Рейне, располагался институт пастора Флиднера, так же возникший под впечатлением от работы Элизабет Фрай.

В 1834 году во время визита в Лондон для сбора денег пастор провел день в доме миссис Фрай, беседовал с ней о своих планах обучения женщин профессии медсестры и сопровождал ее во время одного из «визитов милосердия» в Ньюгейт. Двумя годами позже пастор Флиднер основал институт для подготовки протестантских диаконис для того, чтобы ухаживать за больными. «Никто из моих современников, – писал этот незаурядный и глубоко верующий человек о миссис Фрай, – не оказал на мою душу и жизнь похожего влияния».

Элизабет Фрай встретили в Кайзервертес ликованием: «8 мая 1840 года, для нас этот день стал великим праздником, – писал пастор позже, – … воистину ее дружба принадлежала к «тому», что Господь, в неизъяснимой милости своей, создал ради блага моего… только так можно описать мое счастье, когда в 1840 году миссис Фрай… лично посетила растущее заведение в Кайзерверте и возрадовалась вместе с нами». (8)

День выдался восхитительным и для миссис Фрай. Она заглянула в каждое помещение, изучила правила, и напутствовала диаконис в их призвании. Здесь в Кайзерверте была реализована ее давнишняя мечта о женщинах, ведущих полезную жизнь. В институте двенадцать молодых женщин готовились стать учительницами, а двенадцать – работали в палатах, ухаживая за больными.

Долгие годы Элизабет узнавала об ужасающих условиях в больницах, но ее энергия была всецело посвящена работе с тюрьмами. В 1827 году в своей книге и при посещении тюрем она призывала дам к улучшению условий «в наших больницах, домах для умалишенных и в наших работных домах».

Два года спустя, в 1829 году, поэт-лауреат Роберт Саути написал Амелии Оупи, пытаясь заручиться ее поддержкой, и через нее вовлечь Элизабет Фрай в больничную реформу – обе женщины были подругами детства. Поэт в своем письме убеждал Амелию в необходимости создания обществ по улучшению руководства больницами «так, чтобы сделать в больницах то же самое, что миссис Фрай сделала для тюрем».

Амелия написала Бетси и переслала ей письмо Саути. Миссис Фрай ответила ободряюще, отмечая особую важность этого дела, но не оправдала надежд Саути и не вызвалась организовать кампанию самолично. В то время Элизабет Фрай все еще старалась загладить скандал с банкротством мужа и сталкивалась с противодействием в своей общественной жизни. Без активного участия миссис Фрай Амелия Оупи, попросту говоря, не была готова к тому, чтобы запустить общенациональную кампанию, и идея сама по себе угасла.

Как бы то ни было, визит в Кайзерверт воодушевил Элизабет Фрай, и она исполнилась энтузиазмом реформировать английские больницы. Больничная медсестра тех дней зачастую была особой сильно пьющей и грязнулей, которую презирали врачи. Флоренс Найтингейл считала, что больницы предпочитали «видеть медсестрами женщин, лишенных характера» (9), дабы они могли вписаться в систему, не доставляя беспокойства. Некоторые из них спали в палатах с мужчинами-пациентами.

По возвращении в Англию в мае 1840 года Элизабет Фрай нарисовала в своем воображении новый тип медсестры для работы в больницах. Она разработала подробный план для училища протестантских сестер милосердия. Сестры должны были проходить испытательный срок, работая в палатах большой государственной больницы. Первые восемь кандидаток обучались в больнице Гая. Если испытательный срок заканчивался успешно, они должны были жить в доме медсестер в Сити, ухаживая за бедняками в своем приходе, и при необходимости оставались в домах пациентов. Услуги должны были быть бесплатными для неимущих пациентов, но более зажиточных просили о скромном вознаграждении.

Миссис Фрай убедила жену своего брата Сэма, Элизабет Герни, воплотить ее планы в жизнь, а сама пригласила вдовствующую королеву стать патронессой этого учреждения. Леди Инглис согласилась быть их президентом.

Медсестры Фрай были одеты в аккуратную скромную униформу и получали стипендию в 20 фунтов, возраставшую до 23 фунтов после трехлетнего стажа работы – в качестве компенсации за усердный труд и благонравие. В доме, где они жили, от них требовалось посещать богослужения, а также читать своим пациентам Библию помимо заботы об их телесных нуждах. К началу Крымской войны в 1854 году, насчитывалось уже больше сорока благочестивых почтенных женщин с опытом работы медсестер. Группа «Сестер Фрай» сопровождали команду Флоренс Найтингейл в Ускюдар.

Флоренс Найтингейл, которая была моложе Элизабет Фрай на сорок лет, писала о ней с восхищением. Безусловно, именно благодаря влиянию миссис Фрай, Найтингейл не поддалась тирании светских гостиных, а последовала своему призванию. Согласно преданию, в 1840-х годах, когда Флоренс Найтингейл было немногим больше двадцати лет, она пришла к Элизабет Фрай и как со старшей подругой поделилась своими надеждами, своим чувством безысходности и страстным желанием служить Господу, ухаживая за больными. Говорят, что миссис Фрай рекомендовала ее в Кайзерверт. На самом деле мисс Найтингейл в 1851 году действительно получила там первое образование медсестры, хотя позже жаловалась, что в этом благочестивом учреждении «сестринской науки было ноль, а гигиена в ужасном состоянии». (10) В 1846 году Флоренс Найтингейл получила, – и бережно хранила,– Годовую книгу Кайзервертского института от Шевалье Бунзена, прусского посла. Бунзен был близким другом и почитателем миссис Фрай, а его сын женился на дочери Сэма Герни.

В этой книге, как и в ее главной работе по тюремной реформе, угадывается страстное желание Элизабет Фрай вести полезную жизнь самой и вдохновлять других женщин на работу по самосовершенствованию; она взбаламутила безмятежные, пресные жизни бесчисленных женщин викторианской эпохи. Работая вне дома, она и ее последовательницы расширили горизонты своих сотоварок и навсегда изменили рамки респектабельной женственности. Однако, сама Элизабет Фрай так и не смогла заставить себя признать последствия своего феминизма. Как «бедная, слабая женщина», она обеспечила себе место в мире мужчин. И, невзирая на собственные достижения и уважение широкой публики, оставалась застенчивой и неуверенной в себе под маской собственного величественного внешнего вида.

«Если я доживу до послезавтра, – писала Элизабет 19 мая 1840 года, за два дня до собственного дня рождения, – мне исполнится шестьдесят лет – это более чем солидный возраст, до которого я даже не смела добраться».

Э. Фрай внесла большой вклад в реформирование пенитенциарной системы в Англии и в других странах. В некотором смысле ее жизнь можно назвать триумфом; как говорит ее биограф, она стала «легендой благочестия и филантропии». С другой стороны она сильно страдала, видя как плоды ее добрых дел превращаются в формальности. Итогом реформ стала система более упорядоченная, но часто и более жестокая. Э. Фрай был потрясена тюрьмами «новой модели», где заключенные содержались в одиночестве без возможности какой-либо активности. Она наблюдала за осужденными и молилась вместе с ними и их семьями, иногда сопровождая их до эшафота. В результате она возненавидела смертную казнь; она считала ее порочной по сути своей. Всю свою жизнь она выступала скорее за перевоспитание преступников, чем за наказание, но ее собственная концепция перевоспитания была ближе к взаимному исправлению. Может быть, она стремилась к созданию невероятного социального механизма, который, согласно ее словам в комитете палаты общин, «исправлял и изменял сердца».

Фрагмент портрета Элизабет Фрай кисти Джорджа Ричмонда в виде гравюры. 1843 г. Friend Historical Library, Swarthmore College

ГЛАВА 10

Героиня Европы

Смысл жизни состоит в том, сказала однажды Элизабет Фрай, чтобы следовать за Христом. В своей жизни она всеми силами пыталась быть верной этому пути. Она никогда не теряла чувства сострадания к нуждающимся. Однако, становясь старше, Элизабет все больше и больше поддавалась мирской суете, которую требовала ее натура: она любила пышность и лесть, визиты к друзьям из высшего общества; она обожала сплетни и слухи о дворцовой жизни, о королеве и принце Альберте. В Доме собраний Элизабет проповедовала простоту и смирение, но почти каждую неделю ее можно было видеть в обществе герцогинь и герцогов, лордов и леди, ее квакерский чепец нелепо подпрыгивал в их элегантных экипажах. Ее недавнее роскошное путешествие по континенту было, тем не менее, в интересах обездоленных, и это как нельзя лучше устраивало Бетси. Она убеждала себя, что использовала свое влияние, дабы облегчать страдания несчастных. Даже во время ее редких визитов в Букингемский дворец или в Виндзор к королеве, или к принцу Альберту она не избегала проповедей, а благодаря ее влиянию на заграничных монархов многие тюрьмы подверглись реформам. И все же в свои шестьдесят, как и в юности, Элизабет Фрай оставалась склонной к самосозерцанию и духовному совершенствованию. Она чувствовала противоречие, но не могла ни отказаться от обольстительного трепета общения с представителями высшего общества, ни избежать ощущения, что подобная жизнь развращает ее. В более поздние годы, однако, она была склонна скорее оправдывать себя.

В глазах всего мира Элизабет казалась дамой осмотрительной и сдержанной. 17 июня 1840 года Лукреция Мотт, Друг из Америки, приехавшая в Англию на Всемирную антирабовладельческую конвенцию, слушала выступление Элизабет Фрай на собрании Британского Общества в Вестминстере о ее исключительно успешной миссии на континенте. В своем дневнике миссис Мотт отметила:

Э. Фрай – непритязательная, кроткая, скромная, – ничего особо выдающегося, – делала колоссальное добро бедным заключенным, вращаясь скорее в среде собственной и Божией, нежели людской и Дьявольской. (1)

Миссис Мотт была удивительно великодушна по отношению к женщине, которая могла повелевать восхищенными слушателями, принимая во внимание то, что сама миссис Мотт и остальные женщины-делегатки из Америки не были допущены в зал конвенции по причине их пола. Лукреция Мотт представляла фракцию американских аболиционистов, которые боролись за права не только рабов, но и женщин. Как это ни парадоксально, но именно Всемирной антирабовладельческой конвенции в Лондоне предстояло стать стартовой площадкой движения за избирательные права для женщин в Америке.

Элизабет Фрай не бросилась на защиту своих отвергнутых сестер, хотя и обладала колоссальным влиянием среди английских аболиционистов, ведь они в основном были Друзьями, а ее зять Фоуэлл Бакстон возглавлял антирабовладельческое лобби в Парламенте. Похоже было, что она, скорее, склонна проигнорировать проблему, и на следующий день после закрытия конвенции, она сидела рядом с председателем на встрече Антирабовладельческого общества Британии и зарубежных стран, устроители которого и настояли на запрете, при этом женщины-делегатки от Америки не были допущены к трибуне.

В Эксетер-Холл набилось свыше трех тысяч человек, чтобы участвовать в этой встрече. Миссис Мотт так описала происходящее: «Представили Э. Фрай и герцогиню Сазерленд – бурные аплодисменты – прошли на передние ряды на сцене – после отвержения, которому подверглись дамы – довольно непоследовательно». По-видимому, критические замечания Лукреции Мотт дошли до ушей миссис Фрай, которая была настолько неблагоразумна, что позволила своей племяннице, дочери Сэма Герни, тоже сидеть на сцене. После собрания Элизабет Фрай извинилась перед миссис Мотт за место на сцене, бросающееся в глаза. Миссис Мотт в ответ сказала, что основные возражения вызывает непоследовательность ее оппонентов, а именно Антирабовладельческого общества Британии и зарубежных стран. Она сказала миссис Фрай, что выдающееся место, которое та занимала, было «как раз то самое место, которое принадлежит ей по праву на Тюремном собрании».

Личный дневник Элизабет Фрай не создает впечатления, что она испытывала хотя бы малейшее смущение от того, что восседала на сцене, как феминистка. Она находилась в привычной ей будоражащей атмосфере, жила в свете рампы. Она удостоилась доверия герцогини Сазерленд, «одной из главных фигур в королевстве; говорят, что герцог имеет 400 000 фунтов в год», и была откровенно счастлива, сидя между герцогиней и герцогом Сассексом, председателем.

Элизабет Фрай полагала делом чести быть на стороне притесняемых рабов. Но нет свидетельств тому, что она одобряла борьбу за избирательное право женщин или желала больше свободы для представительниц своего пола, помимо свободы работать ради благородных целей. Она всегда была на удивление консервативна, за исключением отношения к тюремной реформе. Монархия для нее была идолом, которому она поклонялась, и ее пугала идея социализма. Несмотря на собственную неспокойную и в итоге неудовлетворительную семейную жизнь, она непрестанно молилась о том, чтобы быть верной долгу жены и матери, и идеализировала семью.

В силу этих обстоятельств Элизабет Фрай в то время вряд ли была готова встать на защиту прав женщин. Поэтому в истории Американского женского движения у Элизабет Фрай плохая репутация. Элизабет Кэди Стентон, пионер кампании в защиту прав женщин в Соединенных Штатах, порицала Элизабет за публичное отчуждение от Лукреции Мотт: «Если миссис Мотт вела беседу в кругу друзей на лужайке, миссис Фрай степенно шествовала в дом. Если миссис Мотт входила в одну дверь, миссис Фрай удалялась в другую». (2) По словам Элизабет Стентон, миссис Фрай не просто избегала миссис Мотт, но и провела завуалированную атаку на нее во время довольно пышного квакерского чаепития в Тоттенхеме. После чая миссис Фрай молилась «против отступничества и безбожия нашего времени в выражениях настолько недвусмысленных и переходящих на личности, что все мы чувствовали, что конкретной мишенью ее молитвы была миссис Мотт».

Сама Лукреция Мотт дает более беспристрастный отчет о дневной встрече. «Там было много разговоров, – читали библию, – Уильям Болл предложил выступить всем, кто хотел – Э. Фрай спросила, включаются ли в это число женщины». (3) Похоже, задавая такой вопрос, Элизабет Фрай объединилась с женщинами. Один из присутствующих мужчин действительно хотел наложить запрет на выступления женщин, но хозяин, Уильям Болл, восторженный коллега миссис Фрай, не хотел даже слышать об этом. После речи Уильяма Ллойда Гаррисона, лидера американских аболиционистов, «последовала молитва Э.Фрай, – что миссия наша должна быть благословенна, ибо разбиваем мы оковы бедных невольников, – но сверх всего благословенна для нас самих, ибо ведет нас к неисповедимым сокровищам Иисуса». (4) Не похоже, чтобы миссис Мотт посчитала слова Элизабет Фрай оскорбительными, и в своем дневнике она охотно излагает собственное объяснение миссис Фрай, почему та не расположена занять определенную позицию по этому вопросу.

После молитвы в соседней комнате предложили закуски и напитки, и Элизабет Фрай рассказала о поездке брата Джозефа в Америку, где он находился с 1837 года. У него были принципиальные расхождения с Уильямом Ллойдом Гаррисоном на религиозной почве, и ему не нравилось, что Гаррисон поощрял борьбу за права женщин. «Я не одобряю, когда леди выступают на публике, даже в ходе антирабовладельческой кампании, за исключением случаев, когда они говорят под непосредственным воздействием Святого Духа. Тогда и только тогда ситуация остается благополучной», – написал он в письме к детям в июле 1838 года. Миссис Фрай не могла публично выступить против брата, который так долго поддерживал ее. Во время чаепития Лукреция Мотт отметила, что Элизабет Фрай просила «извинить ее, ибо она не приедет в нашу страну, поскольку все, что хоть как-то походит на распри, ей в высшей степени неприятно». Бетси всегда считалась с предрассудками мужчин Герни, за исключением тех случаев, когда религиозное вдохновение освобождало ее.

Отношение Элизабет Фрай к своим коллегам, в частности к женщинам, никогда не было особо великодушным. Все благородство своей натуры она расходовала на свою благотворительную работу. У нее было так мало времени; она не могла взять на себя еще больше обязательств; не могла она и рассердить своего брата Джозефа. Она была предана ему; он был ее задушевным другом и доверенным лицом в духовных и деловых вопросах, кроме того, она зависела от него финансово.

Спустя два месяца после чаепития Джозеф вернулся домой в карете, запряженной четверкой лошадей, принадлежавшей Сэму Герни, и попал на грандиозную семейную встречу в Эрлеме. Несколько поколений Герни заполонили старый дом. Все было почти как в прежние времена.

«Тетушка Фрай развлекается, бродя среди цветов и деревьев. Наша тетушка Каннингэм (Риченда) носится туда-сюда. Наша тетя Бакстон (Ханна) болтает со всеми с детским упоением и жизнерадостностью. Наша тетя Кэтрин быстро устала… Во главе семейной толпы наш дядя Джозеф, полон спокойного достоинства… как встарь рассказывает всякие смешные вещи и с превеликим удовольствием показывает свои девять альбомов с набросками, которые он привез домой из Вест-Индии…» (5)

Эта зарисовка очаровательного Эрлема, сделанная одной из дочерей Сэма Герни, не совсем соответствует первым ощущениям миссис Фрай во время ее визита. До приезда Джозефа она была полна тревоги и опасений касательно того, удастся ли ей восстановить былую близость с братом. После того, как у них состоялся приватный разговор, Бетси испытала большое облегчение, и даже «удивилась собственным глупым страхам… глупость моя была частично по поводу денежных вопросов … презираю себя за собственное недовольство, пусть даже на мгновенье, в делах денежных … Господь мой так чудесно содержит меня. Этим утром Джозеф дал мне 200 фунтов».

Щедрость Джозефа и магическое обаяние Эрлема помогли Элизабет разделить счастливое настроение всей семьи. Она красноречиво описывает визит в своем дневнике.

Когда наша большая компания проехала по прекрасной дороге и потом гуляла погожим ясным днем вдоль моря по прекрасному, покрытому вереском невысокому холму, все было так, как в давно прошедшие дни. Вот уж точно солнце сияло нам на всех путях наших.

Обратно в Лондон Элизабет Фрай возвращалась в привычной роскоши, в карете Сэма Герни, запряженной четверкой – право пользоваться каретой Сэма было частью подарка Джозефа, с вычетом из суммы в 200 фунтов. Впрочем, когда той осенью она приехала на собрание в своем элегантном экипаже, это спровоцировало порицание в газетах. Публика жаждала получить любую пикантную новость об Элизабет Фрай.

Зима и весна, по мнению Элизабет, выдались спокойными. Она отправилась в поездку по центральным графствам, чтобы присутствовать на квартальных квакерских собраниях в Уорикшире, Лестершире и Ратленде, а также навестить Друзей в Бирмингеме. Весной 1841 года ее второй сын Уильям заболел воспалением легких. Ее младшая дочь Луиза родила мальчика в марте, и Бетси, бывшая при ней, была рада, когда все закончилось. Луиза не просто хорошо перенесла роды, Бетси тоже особо «не перенапряглась».

Но уже после рождения ребенка Луиза болела несколько месяцев. В мае выяснилось, что у нее абсцесс над пупком. 30 мая Элизабет Фрай встревоженно писала:

Я глубоко скорблю, о, Господи, – наша драгоценнейшая Луиза вновь тяжело больна, а я, в спешке своей, дала ей неправильное лекарство ядовитого свойства: мой испуг был невыразимым…

Приехавшие доктора дали Луизе рвотное. В своем дневнике Бетси возносит молитвы.

«Прошу тебя, Господь милостивый, в этот час великой нужды умоляю Тебя спасти мое горячо любимое дитя спасением вечным, и, если будет на то Твое благоволение, даруй ей выздоровление малое, чтобы не пал на меня груз ответственности, что кончина ее была ускорена моей небрежностью. Будь рядом с ней, даруй ей Твой мир и радость спасения Твоего».

В молитвах Элизабет присутствовал чисто человеческий беззастенчивый эгоизм. Она оставалась с Луизой и выхаживала ее, пока та не пошла на поправку. «Ну а теперь вопрос, который задевает за живое, – пишет она, – зовут ли меня снова на континент или нет?»

В те дни в английской тюремной реформе фигура Элизабет Фрай, по мнению профессионалов, стала второстепенной. 2 апреля 1843 года к своему изумлению, она обнаружила, что у нее возникли «трудности с проходом в Ньюгейт», когда она довольно неблагоразумно привела с собой группу друзей-аристократов. Она по-прежнему посещала тюрьмы и Общества попечительства над лицами, освобожденными из мест заключения, но ей не хватало былого ощущения срочности и безотлагательности собственного участия.

Ранее в том же году Элизабет Фрай посетила «образцовую» тюрьму, спланированную по тюремной системе одиночных камер, которая строилась в Пентонвилле. Увиденное ужаснуло ее, и в июле она написала полковнику Джошуа Джеббу, который стоял во главе проекта, выражая свой протест:

…темницы…вообще не должны существовать в христианской и цивилизованной стране. Я считаю, что помещать заключенных в такие камеры есть наказание, граничащее со злоупотреблением… в большинстве камер в окнах стоят стекла такого сорта, что даже не дают возможности видеть небо… я осведомлена, что основанием сего служит предотвращение возможности для заключенных увидеть друг друга; но я полагаю, тюрьма для одиночного заключения должна быть построена таким образом, чтобы преступники могли, по крайней мере, видеть небо… Причина, по которой я придерживаюсь такого мнения, заключается в том, что я считаю чрезвычайно важной целью сохранения здоровья ума и тела этих несчастных созданий; и я убеждена, что одиночное заключение создает нездоровое состояние ума и тела…

Ее призыв был проигнорирован, и строительство тюрьмы завершилось в следующем году.

На континенте, напротив, консультации Элизабет Фрай были востребованы. С момента возвращения в Англию годом ранее она регулярно переписывалась с королевской семьей Пруссии, и ее настоятельно приглашали вернуться. Королева Дании также выразила сильное желание встретиться с ней.

После посещения Вест-Индии во время американской поездки, Джозефа пригласили на континент, чтобы он мог убедить рабовладельческие правительства в преимуществах отказа от рабства, в которых он сам убедился воочию. Таким образом, было вполне естественно планировать совместную экспедицию. Миссис Фрай, конечно же, намеревалась продолжить борьбу за улучшение условий в тюрьмах. Они собирались посетить Голландию, Германию, Пруссию и Данию. Дочь Джозефа Анна и дочь Сэма Элизабет составили им компанию, с ними была и Мэри, личная горничная Элизабет Фрай.

Они покинули Англию 31 июля 1841 года. Пролив пересекли без проблем, но их постигло небольшое огорчение. В тот самый момент, когда они уже собирались покинуть борт корабля, Элизабет Фрай не могла найти свою дорогую новую шляпку. Все леди обыскали каюту, пока, наконец, миссис Фрай не обнаружила, что брат уселся на нее. Огорченные, они смотрели на раздавленную и теперь совершенно неузнаваемую шляпку. К счастью, дамы смогли ее распрямить, но даже если бы она была безвозвратно погублена, Джозеф, несомненно, нашел бы способ купить сестре новую шляпку. Богатый банкир тратил деньги щедро, полный решимости устроить все так, чтобы вся компания могла путешествовать со всевозможными удобствами.

«Мне кажется, мы живем, пожалуй, даже слишком роскошно, а что касается еды и питья, так это продолжается бесконечно», – заметила Элизабет Герни, которая и сама была дочерью видного банкира. «Дядюшкина безграничная щедрость заставляет нас путешествовать по-царски». Эта Бетси Герни была любимицей миссис Фрай, «почти дочерью». Она, в свою очередь, очень восхищалась тетушкой и писала о ее визитах в «темницы и дворцы» с энтузиазмом и теплотой.

Невзирая на атмосферу праздника, и Элизабет Фрай и ее брат воспринимали свои миссии с чрезвычайной серьезностью. Элизабет Фрай была в Голландии год тому назад, и второй визит показался ей более удовлетворительным. Ее имя уже было известно министру внутренних дел и некоторым официальным лицам, занимающимся проблемами тюрем, и за свой короткий визит она смогла сделать очень много. В женской тюрьме в Гауде, в двенадцати милях от Роттердама, Элизабет Фрай была рада обнаружить, что некоторые из предложенных ею усовершенствований, включая привлечение большего числа женщин-надзирательниц для надзора за женщинами-заключенными, были внедрены в практику. В других тюрьмах инспекционные комиссии, инициированные ею, помогали вводить более человечный режим.

У сестры и брата имелись рекомендательные письма к датской королевской семье от герцогини Глостерской и принца Альберта. «Хотя они всего лишь миссис Фрай и мистер Герни, – писала юная Бетси, – они принадлежат к лучшим английским семьям и ожидают, что к ним будут относиться как к герцогам». Спустя три дня после прибытия в Гаагу, пару пригласили в королевский дворец на встречу с королем Виллемом II. Король был в военной форме, королева, сестра российского царя, в парадном красивом утреннем платье, тогда как миссис Фрай предстала перед ними в непритязательном коричневом шелковом платье с наброшенной на плечи матово-коричневой шелковой шалью – изысканные и дорогие подарки от семьи.

Король явно нашел ее обаятельной – даже в свои пожилые годы Элизабет Фрай могла излучать магнетизм – и начал неформальный разговор с ней, спрашивая о ее работе в тюрьмах. Позже Элизабет Фрай написала: «…он сказал, что слышал – у меня много детей, как я смогла все это сделать? Я объяснила и добавила, что одна из моих дочерей сейчас помогает мне в попечительском обществе». Элизабет Фрай уловила настроение короля и говорила с ним «очень смело, но уважительно» об условиях в тюрьмах в его стране. Затем она тактично обратила его внимание на брата, упомянув его недавний визит в Вест-Индию. Джозеф открыто говорил с королем о необходимости уничтожить рабство в голландских доминионах, и указал на вред, который нанесла вербовка солдат-негров на Золотом берегу.

Затем миссис Фрай обратила внимание короля на нехватку религиозного образования в Голландии. Оно было запрещено, поскольку в школах были как христианские, так и еврейские дети. Король объяснил ей этот закон, но она осталась невозмутимой и заявила, что изучение Библии никак не выходит за рамки духа их закона. «Принцип религии, – уверяла она короля со всей серьезностью, – есть единственная истинная основа добродетели». Король терпеливо слушал, а в конце встречи Элизабет Фрай с жаром и довольно многословно благословила королевскую семью. «Король взял меня за руку и сказал, что надеется, что Господь благословит меня. Я призвала благословение Господне на короля, королеву, их детей и детей их детей».

Из Гааги компания англичан поехала в близлежащий Амстердам, где Джозеф созвал встречу богатых деловых людей, чтобы попытаться убедить их в практических и финансовых преимуществах отмены рабства. Бетси Герни писала:

Присутствовало много чопорных голландских рабовладельцев. Дядюшка сосредоточился целиком на выгодности этого предприятия, памятуя о любви голландцев к денежной стороне вопроса. Затем поднялась Тетушка и выказала надежду, что некоторые их них… примут более возвышенную точку зрения и продемонстрировала сторону христианскую и справедливую… Но, увы! Боюсь, что только немногие из присутствовавших приняли это близко к сердцу… И тем не менее, ее слова их задели … К тому же, госпожа Фрай относится к величайшим фигурам в Голландии, равно как и во всем остальном мире…

Из Голландии они отправились в карете в Германию, в Бремен, где миссис Фрай чуть не затолкала толпа, обступившая ее в надежде пожать руку и получить одну из ее книжечек. Брат и сестра провели религиозное собрание в музее, где многочисленные слушатели высоко оценили их торжественное служение. Один из присутствовавших немецких пасторов благословил квакеров. Обращаясь к Элизабет Фрай, он сказал: «Ваше имя для нас уже давно воплощение красоты».

Во многих городах Европы, где процветала религиозная или благотворительная деятельность – а эти два направления почти всегда сопутствовали друг другу – имя Элизабет Фрай было в чести. В Гамбурге она встретилась с фройляйн Сивекинг, переписка с которой шла в течение многих лет. Амалия Сивекинг основала «Общество женского комитета» по «призрению больных и нуждающихся бедных», а также подыскивала работу для безработных. Во время своих поездок Элизабет Фрай распространяла информацию о новых методах благотворительной работы по всему европейскому континенту.

В конце августа путешественники пересекли Балтийское море на почтовом пароходе, шедшем в Копенгаген. Питер Браун, секретарь Британского посольства, встретил их в гавани и сообщил, что королева забронировала для них апартаменты в отеле «Роял». Несмотря на великолепие отеля и на то, что «роскоши, пожалуй, многовато», Бетси Герни заметила, что дядюшку Джозефа беспокоили блохи, а тетушка Фрай плохо спала из-за того, что одеяла и простыни были слишком узкие, и она никак не могла укрыться как следует.

Через день после их приезда, королева Дании, сама искренне религиозная и стремившаяся помочь миссис Фрай и ее брату, приехала в Копенгаген из своей загородной резиденции специально для того, чтобы встретиться с ними. Вначале королева послала за Элизабет Фрай, но и остальные участники группы вскоре также были приглашены. Время, проведенное в Дании, они делили между тюрьмами и дворцами. В полицейской тюрьме Элизабет Фрай была крайне огорчена, найдя там в одиночном заключении двух баптистских священников – Питера и Адольфа Мюнстеров. Братьев посадили в тюрьму в одиночное заключение на девять месяцев за религиозную работу, поскольку в то время для диссентеров считалось незаконным вести богослужение на публике.

На пятый день визита компанию англичан пригласили отобедать с королем Кристианом VIII в его загородном поместье. По прибытии их встретила королева и повела на прогулку по красивому парку. Но миссис Фрай едва ли могла воспринимать окружающее, она была полна тревоги и опасений. (Король славился религиозной нетерпимостью). Спустя полчаса их пригласили в гостиную, где король приветствовал их со всей сердечностью. Обед начался в четыре часа пополудни.

«Представьте себе короля с одной стороны, королеву – с другой, и я между ними, и положиться могу только на свой плохонький французский», – писала Бетси домой, описывая подробно обед, достойный Гаргантюа и состоявший из супа, дыни, батата, анчоусов, икры, хлеба с маслом и редисом, мяса, пудингов, рыбы, цыплят и дичи; и стол ломился от фруктов. «В моде было чокаться, а не пить за здоровье. Король и королева чокались со мной с обеих сторон».

После обеда Элизабет Фрай подошла вместе с королем и королевой к окну гостиной и, собравшись с духом, серьезно заговорила с королем о состоянии тюрем, упоминая как хорошее, так и плохое. Она сказала, что у нее с собой петиция, которую она намеревалась передать ему перед тем, как покинуть дворец. Но вначале король удалился в свои покои вместе с Джозефом, который долго говорил о необходимости отмены рабства в датской Вест-Индии. По прошествии часа к ним присоединилась миссис Фрай, умоляя короля о религиозной терпимости в его стране. Она заговорила о братьях Мюнстерах и ходатайствовала об их освобождении. «Я сделала все, от меня зависящее, чтобы выразить свое мнение, и постаралась изо всех сил. Я упомянула также отношение Лютера к данному вопросу». Король Кристиан был явно тронут ее мольбой. В завершение визита Элизабет Фрай прочла простую молитву, исполненную глубокого чувства по отношению к королевской семье и к делам их собственным, обращенную к Тому, кто «только один может тронуть сердце». На прощальной встрече с королевой и принцессой Датской, по словам ее впечатлительной племянницы, во время обращения Элизабет Фрай «не осталось в комнате сухих глаз». «За обедом с нами было много народа прежде, чем мы ушли, но несколько дам, молодых и старых, выскочили из-за стола, заливаясь слезами…»

Где бы ни появлялась Элизабет Фрай на континенте, повсюду собирались толпы, к карете ей приносили фрукты, ананасы и вишни, букеты цветов и выпрашивали брошюры. Из Дании они вернулись в Гамбург, оттуда проехали через Ганновер, Берлин, Силезию, Дрезден и Галле. Повсюду, где они побывали, они инспектировали тюрьмы и предоставляли рекомендации. С щедрым гостеприимством их принимали члены прусской королевской семьи.

Глубоко личный интерес Элизабет Фрай к каждому заключенному представил властям живую картину жизни в тюрьме. Благодаря ее визиту, освободили братьев Мюнстеров, бывших в заключении в Дании. Общий эффект от их тура выразился в том, что они довели до сведения народов по всей Северной Европе информацию о страданиях, царивших в тюрьмах и о необходимости религиозной терпимости.

К этому моменту долгие поездки, постоянные перемещения с места на место и напряжение публичных выступлений сказались на здоровье Элизабет. К тому времени, когда они добрались до Берлина, она чувствовала себя совсем больной, «едва могу ходить и двигать руками». Она скрывала свое состояние от попутчиков так долго, как только могла, так как боялась, что болезнь унизит ее в их глазах, и к тому же, когда она выступала перед публикой, она была в состоянии преодолевать физическое недомогание.

Теперь уже Джозеф стремился побыстрее вернуться домой – через три недели ему предстояло вступить в брак в третий раз – и вот в карету для вящей скорости запрягли шестерку лошадей. Внутри положили доску так, чтобы получился диван для Элизабет. Теперь она могла прилечь, тогда как все остальные ехали на империале. «Ниспосланный провидением» запас портвейна облегчил ее боли, но она по-прежнему испытывала неудобства, страдая от отсутствия аппетита и диареи.

Элизабет болела и беспокоилась, что становится обузой для своих спутников. «Я в долгу перед своими компаньонами, и я постараюсь выплатить его, предложив каждому из них маленький совет и благословение перед нашим отъездом из Остенда», – записала она в своем дневнике.

Путешественники прибыли Дувр 2 октября. Там их уже с нетерпением поджидал Джозеф Фрай. Он был потрясен видом слабой и измученной жены, с опухшими и негнущимися руками и ногами. Брат Бетси преисполнился раскаяния, осознав, какой больной она в действительности была, на что он, торопясь домой, не обратил внимания. Теперь Элизабет ехала медленно, на несколько дней задержалась в Рамстите, где за ней заботливо ухаживала Кейт. Затем двинулась дальше к сыну Уильяму с женой, и, наконец, добралась до Норфолка, где ее ждали Фрэнк и Рейчел. Все дети были добры и внимательны, и Элизабет была трогательно благодарна. Судя по всему, вина ей нужно было пить все больше, и она молилась, чтобы не «чрезмерно предаваться жизненным благам или вкушать от них свыше пределов истинно христианского чувства меры».

На Рождество Элизабет потребовалось на пол грана опиума в день для облегчения болей в кишечнике. Она писала об «очень серьезном разговоре» на религиозные темы с королевой Викторией. «Полагаю, она в высшей степени благочестивая женщина. Сожалею, что она находится под таким сильным влиянием Высокой церкви. Со мной она обращалась с превеликой добротой и уважением. Она дала мне книгу, рассказ о смерти короля, которая лежала у нее на столе приблизительно со времени его смерти».

Несомненно, королева Виктория считала миссис Фрай, бывшей почти на сорок лет старше, чем она сама, «очень незаурядной, благочестивой женщиной». Можно даже предположить, что королева могла взять за образец эту уникальную женщину, объединившую в себе роли матери и публичной фигуры.

А тем временем здоровье миссис Фрай оставалось слабым, и она не могла посещать дневные собрания. В первую неделю января 1842 года ей пришлось увеличить количество опиума, который она принимала для облегчения болей и диареи до грана в день. (Обычная доза составляла всего лишь четверть грана.) Она плохо спала и просыпалась от старого чувства, что тонет, и дурнота затягивала ее. В дневнике она описывала свою диету.

Три раза в день я ем мясо, никаких фруктов, совсем немного овощей, немножко риса, бокал портера или эля два раза в день за ланчем и в обед, и портвейн по потребности. Д-р Эллиот говорит, что при нынешней ослабленной конституции и плохой крови мне требуется пинта в день. Мне кажется, что лучше было бы обойтись совсем без этого, но, конечно же, я стараюсь обходиться меньшим количеством.

Элизабет Фрай все больше и больше впадала в зависимость от своего «лекарства» как раз в то время, когда религиозные круги в Америке и Англии начинали изобличать алкоголь как порок. Ее брат Джозеф к тому времени стал полным трезвенником, что огорчало сестру. Ее отношение к алкоголю и сильнодействующим лекарствам было, скорее, схоже с ее отношением к высшему обществу. В глубине души Элизабет Фрай их опасалась, но обойтись без них не могла. Всю свою жизнь она придерживалась точки зрения, что ее случай особенный. Ее постоянные просьбы и мольбы перестать злоупотреблять «этими ценными помощниками» проливает свет на то, насколько неловко она себя чувствовала: «… продолжаю убеждаться в том, что опиум необходим только, чтобы поддерживать здоровье в неплохом состоянии, – писала она 11 января, – и все же с благодарностью принимаю его как дар Господень».

Светская жизнь Элизабет Фрай в том месяце предполагалась чрезвычайно насыщенная, так что ей понадобилась вся ее выносливость. Прошлой осенью муж одной из ее самых преданных соратниц в Ньюгейте, сэр Джон Пири, был избран лорд-мэром Лондона, и он вместе со своей женой жаждали помочь миссис Фрай в ее работе. Леди Пири приехала к Элизабет на Аптон-Лейн с визитом, чтобы просить ее присутствовать на грандиозном банкете в ознаменование закладки камня в основание королевской биржи в середине января. Она сослалась на плохое здоровье, но леди Пири приехала еще раз и напомнила, что там будут многие влиятельные лица, включая принца Альберта, герцога Веллингтона и правительственных министров, которые могли бы помочь Элизабет Фрай с тюремной кампанией.

В последнюю минуту Элизабет решила ехать. В Мэншн-Хаус, резиденцию лорд-мэра, она прибыла с опозданием, выпачканная в грязи и взбудораженная. Толпы народа заполонили улицы, и из-за этого карета не смогла подкатить прямо к входу, так что ей пришлось проталкиваться через толпу, в результате чего подол платья был забрызган до колен. Скрывшись наверху, она «торопливо и суматошно попыталась привести себя в порядок, лорд-мэр при этом ждал у дверей спальни и снова и снова посылал за мной». Элизабет Фрай вошла в гостиную об руку с лорд-мэром, в коричневом шелковом вечернем платье и белой шелковой шали, сдержанная и величавая, она выглядела чрезвычайно аристократически среди леди с перьями в прическах и в нарядах ярчайших расцветок.

Гостем она была внушительным. Без тени стыда Элизабет развернула пропаганду своих проектов и своих заключенных. Сэр Джеймс Грейам, министр внутренних дел, был подвергнут перекрестному допросу о строящейся новой тюрьме для женщин. К лорду Абердину, министру иностранных дел, была обращена просьба о помощи в ее европейских кампаниях; лорда Стенли, государственного секретаря по вопросам колоний, она расспрашивала о состоянии дел в колониях и о положении каторжанок. От всех джентльменов Элизабет Фрай получила обещание, что они попросят своих жен оказать покровительство ее благотворительной распродаже в пользу заключенных, которая должна состояться в апреле.

За обедом, сидя между сэром Робертом Пилом и принцем Альбертом, Элизабет Фрай незамедлительно начала поучать принца, как следует управлять королевской детской и о необходимости религиозного образования для королевских детей. Она также высказала свою озабоченность относительно тюрем. Наказания стали слишком жесткими, и у тюремщиков оказалось слишком много власти. Пожалуйста, расскажите об этом королеве! В сущности, она преувеличивала возможности монархии, а ее методы отнюдь не снискали ей популярности в некоторых правительственных кругах.

Очевидно, принц Альберт перевел беседу на более общий уровень, поскольку Элизабет Фрай признала, что имел место разговор развлекательного плана о ее путешествии, о еде и манерах в Европе. «Принц много говорил со мной, и я ним тоже, – писала она, – по-моему, нам обоим казалось, что мы старые друзья».

Элизабет Фрай попыталась убедить сэра Роберта Пила посетить новую тюрьму в Пентонвилле и самому увидеть мрачные казематы, которые ей так не понравились. Она также подняла вопрос о строгости наказаний и о степени власти, оказавшейся в руках у надзирателей, возможно, понимая, как мало у нее оставалось надежды на то, чтобы увидеть воплощение реформ в жизнь.

Когда обед закончился, Элизабет Фрай сообщила принцу и сэру Роберту, что она не могла, по совести говоря, провозглашать тосты, поскольку не одобряет такого способа выказывать свое расположение, и, тем не менее, выразила пожелания благополучия всем присутствующим в молитве. Однако же, когда заиграли «Боже, храни королеву», Элизабет Фрай подумала, что будет лучше встать. Все-таки, это гимн, решила она. И хотя не был произнесен официальный тост за здоровье миссис Фрай, в свой тост, посвященный супруге мэра, сэр Роберт Пил включил несколько чрезвычайно лестных замечаний о миссис Фрай. Она запомнила его слова, что «во всей Европе нет стола, которому мое присутствие не сделало бы чести».

Присутствие Элизабет на банкете было замечено и подвергнуто критике в газетах, а член ее Общества прислал письмо с выражением порицания – само ее присутствие среди всей этой пышности и церемонности было оскорбительно. Но худшее было впереди.

В конце января 1842 года в Англию для участия в крещении старшего сына королевы Виктории Эдуарда, принца Уэльского прибыл король Пруссии. Приглашение в Мэншн-Хаус для миссис Фрай было в высшей степени настоятельным, поскольку король хотел увидеться с ней снова. И хотя это было в воскресенье, она согласилась, при условии, что не будет тостов. В то утро Кэтрин и Джозеф сопровождали Элизабет Фрай на собрание, а затем в Мэншн-Хаус, где ожидали короля Пруссии, который присутствовал на службе в соборе Св. Павла.

«Редко доводилось мне видеть человека, кто был бы столь безукоризненно любезен и доброжелателен, как он», – писала Элизабет Фрай. Оба друга обсудили замужество принцессы Марии Прусской и крещение принца Уэльского. Бетси сказала королю, что, по ее мнению, пышность церемонии крещения была «нежелательна». Учитывая, что король был в родстве с британской королевской семьей и являлся их гостем, это замечание едва ли можно счесть тактичным. Однако, для короля Фредерика Элизабет Фрай была святой и не могла заблуждаться. Он договорился, что в следующий вторник посетит Ньюгейт, чтобы послушать, как она читает для заключенных, и принял приглашение на ланч у нее дома.

Его предполагаемый визит вызвал пересуды в дворцовых кругах. В конце концов, миссис Фрай была всего лишь человеком незнатного происхождения и жила в обычном доме в пригороде. «Касательно его приезда в Аптон возникли трудности, – писала Элизабет в дневнике, – но он предпочел настоять на своем». В ее семье также возникли опасения. Вне всякого сомнения, Хэм-Хаус, импозантная резиденция ее брата по соседству, с парком развлечений, был более подходящим местом для приема короля. Кэтрин Фрай считала, что их собственный дом не был «рассчитан для приема такого гостя». «Для некоторых, – писала она недовольно, – этот королевский визит послужил источником скорее унижения, нежели гордости». (6) Но ничто не испортило этот день. Миссис Фрай вместе с супругой лорда-мэра и шерифами встретила короля у Ньюгейта. Все шестьдесят женщин-заключенных, опрятные и чистенькие, стояли вокруг стола. Потом все уселись, король, шерифы, леди из комитета и заключенные, и Элизабет Фрай начала свою речь.

Я была глубоко взволнована, но покойна в душе – страх перед ним почти исчез … выразила пожелание, чтобы присутствие компании не отвлекало ничье внимание, а особенно у бедных заключенных, от нашего чтения… ибо все мы должны помнить, что Царь Царей и Владыка Владык был там, и что в страхе Господнем нам пребывать и стремиться извлечь пользу из того что услышали.

После чтения из Библии Элизабет преклонила колени и помолилась за заключенных и за короля Пруссии и его королевство.

От тюремных ворот она поспешила к своей карете, и вернулась в Аптон, где обнаружила, что весь приход высыпал на улицы. Флаги развевались, церковные колокола звонили, а толпы учеников из благотворительных школ выстроились вдоль стены церковного двора и приветствовали ее громкими возгласами; когда она проезжала мимо, конные полицейские освобождали дорогу.

Карета Элизабет Фрай подкатила к дому незадолго до прибытия короля. «Я едва успела сбросить плащ и затем спустилась вниз, чтобы встретить его у дверцы его кареты». В гостиной, уставленной цветами, Элизабет Фрай представила королю всю свою огромную семью – дочерей и невесток, сыновей и зятьев, замужних сестер и женатых братьев, а еще двадцать пять присутствовавших внуков.

Перед тем, как сесть за стол, наступило торжественное молчание. Завтрак, как Элизабет писала позже, был «действительно великолепен, достоин короля, но не экстравагантен». Король попросил добавки супа из устриц – это блюдо он пробовал впервые. Из ее описания очевидно, что высокородный гость получал огромное удовольствие и вел себя с ней вполне непринужденно. После ее молитвы за короля и королеву Пруссии прибыла депутация от Друзей, чтобы зачитать обращение. Король пробыл в гостях гораздо дольше, чем позволяло его расписание и, судя по всему, уезжать не хотел. «При расставании он громко всхлипывал, и все время, что мы были там, крепко держал меня за руку, не позволяя отпускать его руку, кроме как за столом».

Вполне естественно, это событие привлекло к миссис Фрай дальнейшую внимание общественности и критику. Вследствие чего они с мужем, благодаря финансовой помощи брата Джозефа, отправились на отдых в Брайтон. Она вновь чувствовала себя больной и слабой. Но все же, вернувшись в Лондон, Элизабет сообщила своему женскому месячному собранию, что, невзирая на слабость здоровья, она предлагает сохранить за ней сертификат, разрешающий разъезжать с чтением проповедей. Она все еще лелеяла надежду, что сможет поехать на континент.

К апрелю 1842 года Элизабет, следуя предписаниям своего врача, принимала все больше опиума и пила больше вина, а когда пыталась сократить объем, то теряла силы. Она пребывала в убеждении, что опиум и вино были единственными лекарствами, способными помочь. В то лето Сэмюель Хоэ предоставил Бетси свой дом в Кромере, и ее братья и сестры из Эрлема приехали, чтобы пожить в деревне и поддержать ее. В свои шестьдесят два Элизабет начинала бояться, что умственные способности подводят ее. Она с ужасом ждала, что выживет из ума и превратится в обузу для семьи. Когда она услышала, что ее старший внук Фрэнк собирается в конечном итоге поступить на военную службу, у нее уже не осталось энергии противодействовать. И, тем не менее, единственное, что неизменно воодушевляло ее, была возможность работать для бедных.

В Кромере Джозеф Герни и его жена Элиза заметили рыбаков, праздношатающихся на утесах и оставшихся без работы в летние месяцы. Они отслужили для них службу в своей столовой, с рыбаками говорили Джозеф, Элиза (сама признанная проповедница) и Элизабет Фрай. Из рассказа невестки (7), можно судить, что проповедь миссис Фрай была чрезвычайно милой и волнующей, и что рыбаки были тронуты, и ее забота подействовала на них отрезвляюще. Вскоре Элизабет уже организовывала библиотеку и планировала открытие читальни, где рыбаки могли бы выпить чаю и кофе. Ее план был воплощен в жизнь той же зимой. Ее обрадовало известие из Тюремного комитета о том, что правительство в итоге согласилось назначать надзирательниц для сопровождения женщин на судах для перевозки каторжников. Это была та мера, ради которой она работала много лет.

Возможно, самыми окрыляющими были письма из-за границы. В Дании, как прямой результат визитов Элизабет Фрай в тюрьмы и ее личного обращения к королю, появились новые тюремные здания, камеры заключенных теперь отапливались зимой, и заключенным давали работу. Членам вновь организованного Тюремного комитета в Дании королевским декретом было дано право посещать тюрьмы и распространять религиозную литературу. В Пруссии по специальному указу короля были построены четыре новых пенитенциарных учреждения. Из Дюссельдорфа и Хамельна пришли воодушевляющие сообщения о новых примерах заботы об улучшении бытовых условий заключенных. Колоссальные усилия миссис Фрай не пропали даром.

К Новому году здоровье Элизабет улучшилось, а вместе с силами возрастала и ее неугомонность. По-прежнему много волнений приносили ей ее дети. Кэтрин, помощница матери во всей работе, была на четвертом десятке и вряд ли могла рассчитывать на замужество, но мать не могла понять, чем дочь была недовольна. Младший сын Гарри, готовящийся войти в чайный бизнес вместе с братьями, тоже казался несчастным, и это было как раз тогда, когда Элизабет думала, что так удачно устроила его. «Я целиком и полностью посвящаю себя детям и всей своей семье, и очень, очень мало занимаюсь общественными делами», – писала Элизабет в феврале 1843 года. «И да поможет мне Бог мой не зарывать свой талант в землю». С гораздо меньшим пылом она молилась о том, что не появится на общественной арене до тех пор, пока не снизойдет на нее божественное вдохновение. Истина же заключалась в том, что семья ей наскучила, и она только и мечтала, как бы снова уехать за границу. Она очень оживилась, когда появился шанс поехать с религиозной миссией во Францию вместе с Джозефом и его новой женой Элизой. А пока что Элизабет виновато старалась изображать хорошую мать и, как всегда, переигрывала. Той весной тяжело заболела дочь Ханна, и мать поспешила ухаживать за ней. Каково же было ее огорчение, когда муж больной дал ей понять, что от нее больше вреда, чем пользы. «Довольно унизительно, после того, как я столько сделала для своих детей, а теперь меня едва допускают в комнату больной», – писала Элизабет. На сей раз Джозеф упрекнул ее за то, что она слишком уж беспокоится. Это доказывает, сказал муж, что тебе не хватает веры.

Главным парадоксом в жизни Элизабет Фрай было то, что она могла принести поддержку, утешение, надежду и религию тысячам, а в собственной семье терпела оглушительное поражение. Она не признавалась сама себе в том, что дети стали для нее разочарованием. Ни один ребенок не стал кем-то выдающимся или благочестивым, только одна Риченда вышла замуж за квакера и всю жизнь оставалась в Обществе. Элизабет предпочитала сыновей дочерям; их не возмущала ее двойственность. Любимцем был второй сын Уильям, в марте он пригласил мать на обед с важным гостем. «Мы должны были встретиться с лордом Эшли у моего сына Уильяма, чтобы обсудить ситуацию с Китаем и торговлей опиумом», – торжественно записала Элизабет. Ей очень нравился Эшли, пылкий прихожанин и аристократ, она считала его «самым настоящим Уилберфорсом». «Это человек, целиком отдающий себя служению на благо человечеству и подавлению зла».

Ее собственное использование опиума, однако же, всегда было «в медицинских целях», и, когда ветреным апрельским вечером в 1843 году Элизабет пересекла Ла-Манш, она была благодарна за четверть грана, принятого с вином и печеньем, чтобы смягчить боль. Кэтрин сопровождала ее в этой поездке, чтобы следить за здоровьем матери, но Бетси посчитала, что «для моего горячо любимого мужа будет лучше остаться дома».

Когда они сошли на берег в Булони, слабость Элизабет беспокоила спутников, но, несмотря на все усилия уговорить ее вернуться обратно, она настояла на том, чтобы ехать дальше в Амьен, где провела собрание. Женщинам из их группы дали разрешение посетить большую тюрьму в Клермон-на-Уазе под управлением монахинь. В одном из огромных помещений, пока монахини пели гимны, дамы увидели свыше тысячи женщин-заключенных, вязавших кружева. Миссис Фрай уговорила настоятельницу позволить ей прочитать проповедь двадцати двум монахиням и послушницам. Кэтрин переводила ее речь, в которой Элизабет ободряла и воодушевляла слушательниц, особо выделяя важность ввести в жизнь 900 заключенных, за которых они отвечают, религиозные принципы, а также здоровую дисциплину. Затем Элизабет Фрай рассказала о своей работе в Ньюгейте. Как только миссис Фрай завершила необычное религиозное собрание несколькими словами молитвы на французском, настоятельница воскликнула «Какая она милая!»

В Париже Элизабет Фрай встречали с энтузиазмом и теплыми чувствами, но во время ее визитов к королю и королеве, к герцогине Орлеанской и при посещении тюрем ее звучному голосу недоставало мощи, она заметно ослабела и быстро уставала. Все больше и больше она зависела от Кэтрин. Когда Элизабет пригласили навестить герцогиню Орлеанскую в Тюильри, она обнаружила, что ей трудно объясняться на своем слабом французском и пришлось послать за дочерью, чтобы та помогла с переводом. Ее собственному рассказу о пребывании во Франции не хватало энтузиазма и живости былых лет.

Во время предыдущей совместной поездки Джозеф считал «большой честью» сопровождать Элизабет Фрай и хвалил ее проповеди. На сей раз он был молодоженом, недавно женившимся на женщине, которая сама была проповедницей и, по вполне понятным причинам, уделял меньше внимания сестре. Хотя невестка-американка открыто признавалась в благоговении перед Элизабет Фрай и неохотно отправилась с визитом к королю и королеве вместе с ними, она довольно быстро обрела дар речи в присутствии Луи Филиппа. Обращение Элизы Герни к королевской чете произвело неизгладимое впечатление, и на сей раз во время королевского визита миссис Фрай была отодвинута на задний план. Тем не менее, на следующий день королева прислала Бетси красивую Библию с гравюрами.

Всю квакерскую компанию пригласили к обеду с месье Гизо, французским министром иностранных дел. После того как обсуждение всех тем, требующих внимания, было закончено – отмена рабства, тюремная реформа и равенство для протестантского меньшинства – Элизабет Фрай обратилась с особой просьбой – не поддержит ли французский премьер короля Сандвичевых [Гавайских – прим.ред.] островов в кампании по введению трезвости? Король этих островов, Камехамеха III, написал миссис Фрай, объясняя ей отрицательные последствия пьянства для его народа и умолял ее о помощи. Для людей во всем мире Элизабет Фрай была символом праведности, и она доблестно старалась использовать свое уникальное положение ради их блага.

Повсюду, где бы ни появлялась миссис Фрай, она пробуждала огромную симпатию, и перед ее отъездом из Парижа в конце мая, друзья – и французы и англичане, католики и протестанты – явились, чтобы повидаться с ней и завалили подарками. Ее карета была забита роскошной провизией, надувными подушками, библиями в прекрасных переплетах, была там и великолепная картина, и несессер для письменных принадлежностей. Остальным спутникам также преподнесли подарки. Кэтрин получила дорогие материалы и принадлежности для рисования и краски. Вечером накануне отъезда Бетси выступила перед большой аудиторией и только молитвы помогли ей справиться с болью. «Я была уставшей и нездоровой, плоть и душа мои готовы были подвести меня, но Господь укрепил меня, и воистину ощутила я помощь свыше».

Со времени первого визита Элизабет Фрай во Францию шесть лет назад закон о реформе тюрем был внесен на рассмотрение палаты депутатов, а женские комитеты по всей стране навещали заключенных. В очередной раз сочувствие миссис Фрай к женщинам-заключенным спасало их от изоляции и жестокого обращения.

Она вернулась домой в конце мая 1843 года как раз вовремя, чтобы посетить одно или два заседания квакерского годового собрания и присутствовать на ежегодном отчете Британского Общества. Элизабет чувствовала себя лучше, и на сей раз могла записать в своем дневнике, что у нее не было никаких серьезных причин для беспокойства. Вернувшись в хорошую форму, в июле она посетила собрание в Хартфорде и приняла в своем саду большую группу делегатов из-за границы. Но позже в тот же самый месяц Элизабет простудилась и вновь почувствовала себя переутомленной и обеспокоенной. Она пребывала в подавленном настроении, ей причиняла боль непрекращающаяся критика со стороны Друзей (возможно, из-за ее светской жизни среди аристократии) и провалы в памяти. Ее золовка Элизабет Фрай, которая часто сопровождала ее в религиозных поездках, тоже хворала, и Джозеф решил арендовать дом в Сандгейте, надеясь, что морской воздух пойдет им обеим на пользу.

Решение пожить в Сандгейте оказалось неудачным. Дом выходил на юг и был построен у подножия утеса. Миссис Фрай он чрезвычайно не нравился. Она пришла к заключению, что маленький курорт скучен, в доме жарко, а постели жесткие. «Мои ночи печальны, – с тоской писала она, – но все же моему драгоценному мужу здесь так нравится, что я должна остаться». Сидеть без дела и быть послушной стало для Элизабет новым опытом. В своей болезни она дошла до такой степени раздражительности, что задумывалась над тем, может ли она оставаться по-настоящему религиозным человеком, и трогательно молилась о даровании большей благодати. Месяц спустя Бетси была по-прежнему всем недовольна и жаждала уехать в Норфолк, где семья все для нее приготовила. Но на сей раз Джозеф не склонен был уступать. Он опасался неблагоприятного воздействия путешествия.

В сентябре, к облегчению Бетси, ее перевезли в Танбридж Уэллс, где дочери Луиза и Ханна заботливо ухаживали за ней. Она была благодарна за хорошую кровать, где могла крепко спать, но аппетит оставался плохим, даже фазан и дикая утка, присланные в подарок из Норфолка, не могли соблазнить ее. Она писала «о практически постоянной потребности в стимуляторах, которые судя по всему, очень помогают облегчить мое состояние, я должна почти сказать, что поддерживают во мне жизнь».

К этому времени вино и опиум, которые Элизабет принимала ежедневно дабы успокоить, ослабить свою тревогу и смягчить боли, почти наверняка были одной из причин ее физического и умственного недомогания. Она страдала от того, что назвала «неимоверное ощущение истощения в желудке и общее возбужденное состояние». У нее сильно болели суставы, возможно, из-за ревматизма. Это был замкнутый круг. Поскольку Элизабет вынуждена была вести малоподвижную бездеятельную жизнь, возрастала потребность в лекарствах; и все же во время болезни сохранялась слабая надежда на возвращение к общественному служению, что могло бы вывести ее из депрессии.

Осенью она вернулась домой на Аптон-Лейн. Побыть с ней приехала и ее семья, так что две дочери могли ухаживать за ней по очереди. Элизабет не могла спуститься вниз, поэтому начиная с октября она руководила домом из своей комнаты, настойчиво требуя, чтобы стол накрывали вовремя, чтобы домашние молитвы совершались неукоснительно, и чтобы слуги не сидели сложа руки. Ей нравилось, когда окна распахнуты настежь, и комнаты тщательно проветрены, даже во время болезни. Ее отношение к процедуре одевания всегда было серьезным, и требовалось время и терпение, чтобы она осталась довольна результатом.

От дочерей и посетителей Бетси ожидалось, что они будут ей читать; естественно, выбирались книги благочестивого характера. Но как-то раз, когда дочь читала маме религиозную биографию, миссис Фрай остановила ее и сказала, что больше не может этого выносить. Все это слишком волнует. «Как я сочувствую бедняжкам, когда они так больны, примерно в том же состоянии, как я сейчас, а «добрые» женщины приходят их навестить». Религия, объяснила она своей изумленной слушательнице, зачастую навязывается страдальцу слишком настойчиво. Ее следует вводить тактично и мягко, сказала она, напомнив дочери о мягкости «гласа Его и манеры поведения по отношению к грешникам» Иисуса. Для Бетси религия всегда исходила из ее внутренней сущности, а не через служение кого-то другого.

В этот период времени нечастые записи в ее дневнике как обычно были полны цитат из Библии, но теперь она подбирала отрывки, подходящие к ее состоянию. Когда Элизабет могла, она писала письма и разбирала свои брошюры, но были и долгие томительные часы, которые нужно было как-то пережить. Джозеф был с ней поразительно терпелив, держа ее за руку, пока она снова и снова повторяла:

Будь же, что будет –

Ход времени не остановят люди.

У. Шекспир «Макбет», акт 1 сцена 3 (пер. А. Радловой)

К марту 1844 года Элизабет стало немного лучше, она могла передвигаться из комнаты в комнату в инвалидном кресле и была полна решимости, невзирая на опасения Джорджа, отправиться в город Бат на воды. Там были Ханна и Фоуэлл Бакстон, а ей нужна была компания, да и перемены шли ей на пользу. Сын Уильям вместе с маленькой дочкой Эммой присоединился к ним, и когда она вернулась в Аптон, здоровье ее улучшилось. В июле две смерти в семье выбили ее из колеи. После долгой болезни умерла золовка Элизабет Фрай, но ужасным потрясением для Бетси стала внезапная смерть ее маленького внука Герни Рейнолдса. Ей вновь начали сниться сны, такие же четкие, как в юности, но теперь она видела могилы, которые открывались вокруг нее. Одним воскресным утром ей удалось посетить квакерское собрание в близлежащем Плейстоу с помощью Уильяма. Элизабет ввезли на инвалидной коляске вскоре после того, как собрались все Друзья, и после глубокого молчания она обратилась к собравшимся сильным ясным голосом и говорила о смерти праведников.

Уильям нашел родителям подходящий дом в Уолмере у моря, и вскоре Бетси перевезли туда. Лето выдалось несчастливым. Она не провела там и двух недель, как пришли известия – в семье Уильяма скарлатина. Первой заразилась Джулиана, его вторая дочь, и через два дня умерла, затем заболели трое слуг, за ними ухаживали «Медицинские сестры» из организации миссис Фрай. Наконец, сам Уильям тоже заболел и умер через две недели после своей дочери.

Джозеф и Кэтрин боялись, что этот шок убьет Бетси. Из всех ее детей Уильям всегда был любимчиком и относился к матери с особым вниманием. Каждое утро он заезжал в Аптон по пути в Лондон. Но странным образом Бетси казалось, что горе помогло ей собраться с силами. Когда она вернулась домой, то снова начала совершать богослужения, немножко гулять и кататься в маленькой тележке, запряженной пони, которую подарил ей сын Джозеф, а все остальные в это время шли рядом. Она пригласила Джулию, вдову Уильяма, вместе с оставшимися детьми, погостить у нее, и старалась утешить их. По-видимому, это отвлекало ее от мыслей о себе.

«Благодарю Тебя, Господи, за то, что даровал мне безмятежную, покойную ночь», – писала она в одной из последних записей в дневнике. «За мной ухаживают с величайшей заботой мой горячо любимый муж, моя милая дочь Луиза и моя горничная Мэри».

В ту зиму в семье случились еще четыре смерти: ребенок ее сестры Луизы и ее новорожденный сын, муж Ханны и самая тяжелая потеря – умер Фоуэлл Бакстон. Сама Бетси цеплялась за жизнь и весной 1845 года исполнила свое желание еще раз повидать Эрлем, где провела несколько счастливых дней. Хотя она была слаба и стала слегка забывчива, в инвалидной коляске ее отвозили на собрание в Норидже два воскресенья подряд – из-за нее начало собрания отложили до одиннадцати часов. Элизабет говорила со своими друзьями полнозвучным грудным голосом, она все еще могла цитировать Библию целыми отрывками.

В мае Элизабет посетила два женских заседания годового собрания в Лондоне, в июне годовое собрание женского Британского Общества Друзей проводилось вместо Вестминстера рядом с ее домом, в Плейстоу – дабы ей не нужно было далеко ехать. В ее выступлениях звучала почти не ослабевшая былая мощь, и она пригласила комитет к себе домой, где гостям было предложено легкое угощение. Позже в тот же месяц Элизабет дала небольшой прием в саду в Аптоне в честь своего самого младшего сына, который недавно женился. Союз этот радовал ее, ей нравилась Люси, происходившая из безукоризненно респектабельной квакерской семьи.

В августе Бетси привезли в славный дом в Рамсгейте на морском побережье, а дети и внуки приезжали туда навестить ее. Какой бы слабой она ни казалась, былое стремление доминировать не покидало ее. Ей нравилось, когда все сыновья были вокруг нее, а из дочерей теперь оставалась только Кэтрин. 13 сентября 1845 года она писала сыну Джозефу:

«Я глубоко переживаю, что из-за своей очень долгой и продолжительной болезни в последнее время я мало чем могу помочь вашему горячо любимому отцу, и я считаю самым главным, чтобы его сыновья стали его помощниками и утешителями. Я больше не могу совершать с ним приятные маленькие прогулки, как, бывало, я делала раньше, не могу больше создавать хорошее настроение за столом… Я бы хотела, чтобы вы не оставляли нас здесь одних надолго… Раз уж мы не можем себе позволить держать открытый дом, значит, мы должны каким-то образом более тесно общаться с вами… Была бы я богата, я бы оплатила все ваши расходы, дорогу и т.д., но я не могу. Я чувствую себя очень плохо… Боюсь, что недолго еще у вас будет мать, к которой надо приезжать…»

Письмо заканчивается ее обычными молитвами и наставлениями. Тремя неделями позже 13 октября 1845 года она скончалась от удара в бессознательном состоянии.

Еще до того, как тело было предано земле, она стала легендой благочестия и благотворительности.

Свыше тысячи людей собралось на похороны Элизабет Фрай, которые состоялись на кладбище Друзей в Баркинге. У Друзей нет устоявшейся погребальной церемонии, они просто собираются у могилы на тихую молитву, исполненную ожидания. Огромная толпа стояла в молчании; Джозеф Герни первым прочитал молитву; затем собрание продолжилось под просторным тентом, специально установленном для этой цели.

Охватывая взглядом жизнь, которую прожила Элизабет Фрай, можно с уверенностью сказать, что она была триумфальной. Невзирая на происхождение из обеспеченной семьи, отсутствие формального образования или подготовки, она завоевала себе почетное место в судах и правительствах мира. Еще до обращения в веру, она была исполнена решимости употребить свои таланты на определенную цель, обрести смысл жизни. Вместо того, чтобы подчиниться судьбе и вести жизнь благовоспитанной страдалицы, она сражалась с собственной немощностью и с несправедливостями своего времени. Двести лет спустя после ее рождения, она представляется храброй и современной женщиной, несмотря на ханжескую оболочку ее мыслей. Благодаря ее личной отваге и вовлеченности, мужчины и женщины во всем мире получили возможность увидеть собственное лицо в заключенном за решеткой, потому что ее выдающимся достижением было признание человеческой сущности заключенных и внимание к их конкретным человеческим нуждам. И объяснением тому факту, что в деле обнаружения человечных и удовлетворительных методов обращения с заключенными и их реабилитации был достигнут столь незначительный прогресс, служит скорее наше безразличие, нежели недостатки в ее умении видеть перспективу.

В прошлом Элизабет Фрай считали святой, и не сложно понять, почему. У нее был дар трогать сердца людей собственным глубоким религиозным чувством и страстной заботой о добре. Но наряду с великими дарованиями были у нее и великие недостатки, которые она остро и болезненно осознавала. Она была гордой, эгоистичной и суровой. У себя дома она была менее удачливой, излишне тревожна и на многое попросту не обращала внимания, будучи всегда готовой пожертвовать семьей ради своего дела. И все же Элизабет Фрай, вынужденная обстоятельствами создавать новую роль для женщины, была также беспощадна и к самой себе, поскольку ее обязанности матери и квакерской проповедницы вступали в прямой конфликт с идеей самоутверждения, чего требовала ее кампания в защиту реформы. Родственники и друзья, а также короли и королевы помнили Элизабет Фрай на протяжении всей своей жизни, и ее фанатизм породил волну толерантности и сочувствия, захлестнувшую Европу девятнадцатого века.

Жизнь каторжан в Австралии и Новой Зеландии была тяжела. Работницы «женских фабрик» регулярно подвергались сексуальному насилию. Многие женщины после окончания своего срока (или побега) снова попадали в тюрьму. Многие умирали от насилия и алкоголизма. Однако записи о недвижимости показывают, что другие по освобождению занимались сельским хозяйством, а также становились главами семейств. Мэри Рейби, отправленная на каторгу в возрасте четырнадцати лет за кражу лошади, вышла замуж за младшего офицера китобойного судна. Они с мужем создали несколько успешных предприятий. Позже, уже будучи богатой вдовой, она была одним из основателей Банка Нового Южного Уэльса. Ее изображение можно увидеть на двадцатидолларовой банкноте Австралии, в то время как изображение Элизабет Фрай можно увидеть на британской банкноте достоинством пять фунтов.

Источники

При написании этой книги я опиралась на первичные источники, прежде всего – дневники самой Элизабет Фрай. В общей сложности существует 46 томов: сорок четыре из них хранятся в библиотеке Общества Друзей, и еще два – в регистрационном бюро Норфолка. Часто было полезно сравнить изначальные словесные излияния Элизабет Фрай с тщательно отредактированным двухтомным изданием, которое подготовила ее дочь, Катарина Фрай, и которое сейчас находится в отделе рукописей Британской библиотеки.

Все родственники Элизабет Фрай много писали, даже для своего времени. Они вели дневники, написали десятки писем, а некоторые из них – и книги. Помимо главных источников, упомянутых в библиографии, я изучала дневники и письма круга Элизабет Фрай, сохраненные потомками, друзьями и прочими людьми по всей стране – теми, кто любезно позволил мне на них взглянуть.

Сноски

Глава I  1. George Pickering, Creative Malady.

Глава II  1. John Gurney's Household Account Book; 2. Rachel Cresswell, A Memoir of Elizabeth Fry; 3. John Gurney's Household Account Book.

Глава III  1. Manuscript letter, Joseph Gurney to his sister at Earlham, February 1805, Gurney Correspondence; 2. Augustus Hare, The Gurneys of Earlham, Vol I; 3. Joseph Gurney to his sister at Earlham, February 1805.

Глава IV  1. Memoirs of Joseph John Gurney, Letter to John Talwin Shewell, под ред. J. Braithwaite ; 2. Evidence given to a House of Commons Committee on Employment of Boys in Sweeping Chimneys by the Society for Superceding the Necessity of Climbing Boys, 1817; 3. Memoirs of the Life and Gospel Labours of Stephen Grellet, Vol I; 4. Local History Department, Newham Library; 5. Joseph Gurney to Elizabeth Fry, 2 March 1813, Gurney Correspondence; 6. Gurney Correspondence.

Глава V 1. Edinburgh Review, July 1821; 2. Там же; 3. Mrs Fry's Evidence to the Commons Committee on Prisons, 1818; 4. Gurney Correspondence; 5. Susanna Corder, Life of Elizabeth Fry; 6.  Mrs Fry's Evidence; 7. Fowell Buxton, Origins of the Prison Association; 8. Corder, Life of Elizabeth Fry; 9. Там же; 10. Report of a Select Committee on the Prisons of the Metropolis, Mrs Fry's Evidence, 1818; 11. R & S Wilberforce, Life of Wilberforce; 12. Cresswell, A Memoir of Elizabeth Fry; 13. House of Lords Debate on Prisons, 3 June 1818; 14. Research and Historical Department, Bank of England; 15. Antony Babington, The English Bastille; 16.  Cresswell, A Memoir of Elizabeth Fry.

Глава VI 1. Corder, Life of Elizabeth Fry; 2. ed Braithwaite, Memoirs of Joseph John Gurney; 3. Backhouse Papers, University of Durham; 4. Manuscript letter, 20 July 1819, Gurney Correspondence; 5. Corder, Life of Elizabeth Fry; 6. Gurney Correspondence; 7. Cristine Colvine, Maria Edgeworth's Letters from England; 8. Charles Bateson, The Convict Ships, 1787–1868.

Глава VII Peel Papers, CXVIII, General Correspondence, 1–26 February 1825; 2. ed Braithwaite, Memoirs of Joseph John Gurney; 3. Там же; 4. Там же; 5. Hare, The Gurneys of Earlham; 6. Female Life in Prison by a Prison Matron, 1862; 7. Reprinted in The Times, 17 October 1839; 8. Gurney Correspondence; 9. Minutes of Ratcliff and Barking Monthly Meeting, 23 April 1829.

Глава VIII 1. Babington, The English Bastille; 2. Cresswell, A Memoir of Elizabeth Fry; 3. Там же; 4. Joseph Fry's Private Journal, Gurney Papers; 5. Papers of the House of Commons, March 1836; 6. J. Menzies Wilson & H. Lloyd, Amelia: The Tale od a Plain Friend.

Глава IX  1. Hare, The Gurneys of Earlham; 2. Egerton Manuscript 3672–5, British Library; 3. Там же; 4. Cresswell, A Memoir of Elizabeth Fry; 5. Elizabeth Fry's Journeys 1840–1841; 6.  Egerton Manuscript 3672–5; 7. Elizabeth Fry's Journeys 1840–1841; 8. Corder, Life of Elizabeth Fry; 9. Cecil Woodham Smith, Florence Nightingale; 10. Там же.

Глава X  1. Slavery and the Woman Question – Lucretia Mott's Diary, под ред. F. B. Tolles; 2. E. Stanton, History of Woman's Suffrage, Vol I; 3. Slavery and the Woman Question, под ред. Tolles; 4. Там же; 5. Hare, The Gurneys of Earlham, Vol II; 6. Katharine Fry, Manuscript History of the Parishes of East and West Ham, Local Studies Department, Newham Library; 7. Hare, Vol II.

Аннотация на обложке

Элизабет Фрай была ведущей фигурой большей части филантропических начинаний первой половины девятнадцатого века. Ее характеризовали как «гений добра» – она превратилась в живую легенду, символ праведности и добродетели.

Но даже в течение собственной жизни эта замечательная женщина вызывала враждебность наряду с восхищением. Квакеров настораживал ее «прагматизм»; сотоварищи по тюремной реформе не одобряли ее неординарные способы действия; члены ее семьи ощущали себя заброшенными и считали, что им не уделяется достаточно внимания. Сама Элизабет Фрай мучилась сомнениями и разрывалась между противоречивыми требованиями.

В этой познавательной биографии, основанной на дневниках Элизабет Фрай без купюр, Джун Роуз снимает «святую» с пьедестала, чтобы показать ее такой, какой она была в действительности – сложной, противоречивой, но отважно бросающей вызов условностям своего времени.

«Захватывающая биография… Джун Роуз убедительно придает объем поверхностному плоскому образу».

«Бирмингем Пост»

«Ценность этой превосходной новой биографии заключается в том, что она предоставляет нам возможность узнать Элизабет Фрай лучше, чем когда-либо ранее».

«Санди Телеграф»

«Свежесть и человечность этой книги являются результатом прочтения 561 тысячи слов в дневниках, сохранившихся в библиотеке Дома Друзей…»

«The Friend»

Джун Роуз является автором нескольких биографий:

- Идеальный джентльмен, история Джеймса Миранды Бэрри, известного военного врача, на смертном ложе которого открылось, что он был женщиной;

- Модильяни, художника двадцатого века;

- самая последняя работа Роуз – биография Мари Стоуп, опубликованная в мягкой обложке в 1993 году.