Диана Френсис

Переосмысление войны и мира

© Diana Francis 2014 Rethinking War and Peace first published by Pluto Press, London www.plutobooks.com

Переведено и опубликовано при поддержке благотворительного фонда The Joseph Rowntree Charitable Trust.

Перевод на русский язык Наталии Наказнюк

Редакторы: Виталий Адаменко, Сергей Грушко, Наталья Журавенкова

Квакерская организация «Дом Друзей в Москве» выражает признательность автору Диане Френсис, а также издательству «Плуто Пресс» за предоставленное на безвозмездной основе право опубликовать в России перевод книги «Переосмысление войны и мира».

Издательство «Плуто Пресс» (www.plutobooks.com) – один из мировых лидеров социально направленных публикаций. Издательство специализируется на освещении прогрессивных тенденций в политике и общественных науках. Главный офис «Плуто Пресс» расположен в Лондоне. Издательство работает уже более 40 лет. В «Плуто Пресс» напечатано более 800 работ, среди которых произведения таких авторов как Ноам Хомский, Томас Хилланд Эриксен, Франц Фанон, Глория Джинн Уоткинс, известная под псевдонимом «белл хукс», и Вандана Шива. Издательство также выпускает электронные книги.

Посвящается моим внукам и

всем представителям поколения

моих родителей, никогда не отступавших

от приверженности делу мира.

Содержание

Предисловие

Глава 1. Где мы?

Глава 2. На что годится война? Мифы и реальность

Глава 3. Война, насилие и человеческая природа

Глава 4. Мир, война и этика

Глава 5. Сопротивляясь злу и защищая добро

Глава 6. Мир, идентичность и участие

Глава 7. Пришла пора действовать

Примечания и ссылки

Выражаю свою благодарность

Анне Роджерс за ее щедрую и безотказную помощь – и редакторскую и техническую – и за то, что она оставалась рядом, пока я с огромными усилиями писала эту книгу. Без нее я бы просто не выжила.

Моим родителям, давно ушедшим из жизни, за те ценности, убеждения и ту пламенную веру, которым были верны они сами, и которые они передали мне.

Моему мужу Нику – за терпимость к моей одержимости этой книгой и за его моральную поддержку, эрудицию и здравомыслие.

Хью Миаллу за то, что с самого начала побуждал меня к работе и предоставлял неопровержимые аргументы.

Майклу Рэндлу и Брайану Филлипсу за информацию о теории Справедливой войны в христианстве и исламе.

Брюсу Кенту и «Движению за искоренение войн» за то, что они есть, и за то, что снабдили меня многими цитатами, которые я использовала в книге.

Издательству «Плуто Пресс» за согласие опубликовать книгу, за поддержку и оказанные услуги.

Всем друзьям, предоставлявшим помощь, пусть невеликую, но своевременную – как раз тогда, когда я в ней нуждалась.

Предисловие

Совершенно очевидно, что планета не нуждается в большем числе людей преуспевающих. Но она отчаянно нуждается во все возрастающем количестве самых разных миротворцев, целителей, реставраторов, рассказчиков и влюбленных. Ей нужны люди, которым хорошо живется на своих местах. Ей нужны люди, которым хватает силы духа присоединиться к борьбе за то, чтобы сделать мир человечным и пригодным для жилья. А эти качества весьма далеки от того, что наша культура определяет как успех.

Дэвид Орр, «Думая о земле»

Я родилась в 1944 году. Мои родители выступали за отказ от военной службы по мотивам совести и сохраняли верность своим убеждениям, несмотря на ужасные события Второй мировой войны, наперекор сильнейшему общественному осуждению. В возрасте приблизительно пятнадцати лет, начав с того, чему научилась у родителей, я стала развивать собственное понимание пацифизма – до некоторой степени через чтение, но еще больше через нескончаемые разговоры, а также слушая речи и проповеди. Я стала активисткой движения против ядерной войны в местном отделении Международного Содружества Примирения (МСП (IFOR), позднее я стала его президентом) – организации, которая поддерживает группы в разных частях мира, группы, сопротивляющиеся тирании и милитаризму, борющиеся за справедливость через ненасильственные действия. Люди, которых я встретила в МСП, расширили мое представление о том, что значит отказаться от насилия, не прекращая при этом борьбы за гуманность, и более того – превращая само отрицание в часть этой борьбы.

Последние лет двенадцать я работала тренером и координатором в области «разрешения конфликтов» во многих частях мира, пострадавших от вооруженного насилия (эту работу я описала в своей первой книге, «Люди, мир и власть». (1) Хотя данная работа важна для меня и представляется одновременно и злободневной, и необходимой, случившееся 11 сентября 2001 года и все последующие события вновь привели меня к тому, с чего я начинала: к убеждению, что до тех пор, пока мы не попытаемся разобраться с системой войны в целом и с той несправедливостью, которую она порождает, я и такие люди, как я, обречены провести остаток своих дней в отчаянных и бесплодных попытках тушить пожар, пока одна вспышка сменяет другую, или же он утихает лишь для того, чтобы опять вспыхнуть с обновленной яростью. В то же самое время скрытая жестокость экономической эксплуатации и угнетение, поддерживаемые военной мощью, чье воздействие по губительности равно самой войне, не только продолжат свое существование, но даже возрастут.

Как биологический вид, мы находимся на распутье – в точке выбора. Пожалуй, никогда прежде мы не чувствовали себя столь незащищенными и столь сомневающимися. Похоже, мы застряли на «движущейся дорожке», вышедшей из-под контроля и несущей нас так быстро, что едва ли остается время думать, не говоря уже о том, чтобы найти способ остановить ленту конвейера, пока мы пытаемся собраться с мыслями и понять, что нужно сделать. Я считаю, нам нужно с нее соскочить, и как можно быстрее, – прежде чем эта дорожка ввергнет нас всех «в бездну». (2)

Слово «пацифист» приобрело несколько старомодное звучание и ассоциируется у большинства людей с изжившим себя идеализмом. Более того, оно зачастую используется как пренебрежительный термин. И даже если некоторые считают пацифистов личностями достойными, заслуживающими уважения, пусть и не принимая их всерьез, другие видят в них лиц, потакающих собственным слабостям, нечестных, отказывающихся считаться с суровой реальностью мира, в котором мы живем. Поскольку они противостоят войне как системе, делается заключение, что они глубоко равнодушны к реальным обстоятельствам конкретных войн.

И все же, если мы откажемся от пересмотра фундаментальных допущений, лежащих в основе оправдания и принятия войны, мы так и застрянем в мире стремительно развивающейся жестокости и разрушения, сводящего на нет все, что составляет человеческое счастье и порядочность – и это может привести к нашей гибели как вида.

С другой стороны, когда мы говорим НЕТ войне, это может стать первым шагом к тому, что мы скажем ДА совсем иному будущему. Почему такой поворот событий кажется столь невозможным? Как раз потому, что война является неотъемлемой частью той исторической и всеобъемлющей системы, в которую вовлечены мы сами. Потому что война всегда представлялась нам неизбежной, и потому что события последнего времени лишний раз убедительно нам это продемонстрировали.

После 11 сентября 2001 года, отвергая безжалостное насилие подобных внушающих ужас нападений, я объединилась с другими людьми в борьбе за сопротивление беспощадной риторике и массовому движению «Войны с террором». (3) Поступая таким образом, я смогла яснее, нежели раньше, увидеть, что явно недостаточно протестовать по поводу отдельных войн. Военная машина слишком мощна и слишком тесно вписана в структуру глобального экономического господства, чтобы ее можно было остановить антивоенными движениями, угасающими всякий раз, когда конкретная война заканчивается, вспыхивающими заново всякий раз, когда начинает вырисовываться новая катастрофа, и достигающими своего наивысшего пика слишком поздно для того, чтобы предотвратить беду. В данных обстоятельствах представляется, что в рамках сложившейся системы существует слишком много личных интересов и слишком сильная инертность для того, чтобы остановить отдельно взятую войну, – даже когда против нее выступает большинство. Наши «демократии» доказали, что они безразличны к своим народам.

Что необходимо, так это массовое и стабильное движение от войны как таковой в сторону конструктивного подхода к коллективным человеческим отношениям. Это повлечет за собой фундаментальные изменения в организации мира и общепринятых подходах к власти. Безусловно, подобный проект достаточно амбициозен, но, тем не менее, он жизненно необходим.

Войну следует воспринимать такой, какой она является в действительности, а именно – как гуманитарную катастрофу, как насилие над родом человеческим. Пора «перестать воспринимать войну как допустимый общественный институт». (4)

Мы должны перестать воспринимать войну как допустимый общественный институт, потому что имеют значение только люди. Люди намного важнее, нежели богатство, власть или приличия, и их значимость безоговорочна. Вне всякого сомнения, будучи людьми, друг перед другом мы обязаны уважать человеческое достоинство и потребности, присущие роду человеческому.

Никакая мораль невозможна без этого допущения, а мораль необходима для нашего блага – как отдельных личностей, так и всего человечества как вида. Поскольку мы существуем во взаимозависимости со всеми другими видами и, по сути дела, со всеми другими существами, мы должны научиться включать их в нашу мораль. Именно наш нравственный облик, способность заботиться и страдать, праздновать и создавать придают нам значимость. Оборотной стороной нашей способности к добру является наше умение причинять боль и приносить зло. Институт войны является выражением наших негативных способностей и наносит ужасный вред людям и самой земле.

Борьба идет и на страницах этой книги. Мне казалось, что разум мой распыляется на мельчайшие частицы под воздействием полнейшей бессмысленности того, что было сказано и сделано. Бόльшая часть моего времени и энергии уходили на осознание необходимости действий, нацеленных на сопротивление этому всеобщему безумию. И те трудности, которые я испытала в поисках пространства в своем разуме для того, чтобы остановиться, подумать и написать, одновременно справляясь с кризисом и непосредственно реагируя на него, являются моей собственной малой версией гораздо более значимой дилеммы. Каким образом мы можем управлять реалиями современности и, в то же самое время, работать в пользу иных реалий, в пользу будущего? Возможно ли это – убрать милитаристские подпорки, тогда как, похоже, у нас нет системы, способной выстоять без них? Каким образом можно выпутать милитаризм из кошмарного клубка несправедливостей и неравенства, которые он защищает и которым он благоприятствует? Все эти вопросы составляют суть сложной проблемы, которую я хотела бы рассмотреть.

Я верю в то, что мы можем избрать противодействие войне и, тем самым, дать миру шанс. И что, само по себе, такое желание есть признак вменяемости, а не безумия; что первый шаг заключается в понимании следующего: выбор есть, и мы можем и должны сделать его. Таким образом, моя цель заключается в том, чтобы подвергнуть допущение, – война либо приемлема, либо неизбежна, – фундаментальному пересмотру и попытаться предложить некие пути выхода из, по-видимому, бесконечного цикла насилия. Сюда будут также включены размышления о человеческой природе, обществе и этике, об альтернативах войне, о ценностях и природе мира.

Я осознаю, что мои предположения и суждения неизбежно (невзирая на все мои поездки и кросс-культурные дружеские связи) останутся представлениями человека, выросшего на Западе. На суть моих доводов и приводимых мною примеров будет влиять мой собственный контекст и опыт, моя собственная озабоченность тем, что я рассматриваю как провокационное и исконно аморальное поведение самых могущественных государств в мире. Более того, я полагаю, что все мы, где бы мы ни жили, должны, прежде всего, сосредоточиться на том, что делается от нашего имени и в нашем собственном обществе. Но я также осознаю, что являюсь частью растущей контркультуры, обретающей глобальные масштабы, и что многое из того, что говорю я, отражает мнения гораздо большего числа людей в самых разных частях света. Эта книга написана также и для них.

Как предполагает заглавие книги, я предпринимаю попытку подвергнуть основательному пересмотру взаимоотношения между войной и миром. Тем не менее, книга является также реакцией на настоящий момент, в котором мы живем, и, конечно же, события последних двух-трех лет также получат свою долю внимания. Ведь именно они послужили толчком к тому, чтобы я занялась задачей, которую иначе я бы на себя не возложила. И, вероятно, именно эти события заставили вас взяться за мою книгу. Я рассматриваю их как апофеоз милитаризма, милитаризма как системы, а не как отклонения от нормы.

События развиваются быстро, и к моменту публикации книга уже устареет, – а ко времени, когда вы ее прочитаете, устареет еще больше. Она останется книгой о нашем времени и для нашего времени, но (я надеюсь) в ней сохранится нечто существенное о человеческих взаимоотношениях и о будущем нашей планеты.

На протяжении всей моей жизни я слышала неудобные вопросы и старалась найти на них ответы, поэтому мне не грозит опасность предположить, что бросить принципиальный вызов войне и не давать ему угаснуть – легкая затея. Несмотря на глубину моих убеждений, я зачастую сомневаюсь в своей способности писать достаточно убедительно для того, чтобы убедить других. Я постоянно опасаюсь, что мои доводы, какими бы убедительными они ни казались мне самой, не выстоят против тщательного изучения их другими. И, что самое ужасное – я боялась, что и мне самой они покажутся достаточно сомнительными!

Однако недавно я прочитала великолепную книгу Джонатана Гловера «Человечество» (5): исполненное сострадания и хорошо аргументированное исследование человеческой жестокости и страсти к разрушению – с одной стороны, и моральных ресурсов – с другой. И хотя на более чем четырехстах страницах отсутствует обсуждение этического оправдания войны, тем не менее, вся книга нацелена на эту проблему. Опасаясь того, что в свете такой работы мои рассуждения могут оказаться слишком слабыми, я обнаружила, что, на самом деле, книга Гловера только усилила мои выводы.

Занимая по данной теме позицию, на данный момент столь далекую от общепринятой, я понимаю, что от меня будут ждать ответов на загадки, никогда не встающие перед теми, кто оправдывает войну. И, тем не менее, я предпочла предпринять эту попытку. То, как закончилось прошлое тысячелетие и как началось новое, превратило это начинание в обязательство перед человечеством. Отражая масштаб задачи, выбранное мною название носит радикальный характер. Мои надежды гораздо скромнее – мне хотелось бы внести вклад во всеохватывающую и содержательную дискуссию, которую необходимо начать незамедлительно.

Я не собираюсь доказывать, что можно каким-то образом исключить факт человеческой моральной неустойчивости со всеми вытекающими проблемами. Я буду утверждать, что первостепенное значение для нашего благополучия и нашего выживания приобретает приверженность определенным фундаментальным ценностям, реализуемая через индивидуальные и коллективные политику и структуры. И что война не может быть частью этого. И я разделяю надежду Гловера на то, что при условии веры и преданности «обычных людей», «можно положить конец пиршеству жестокости». (6) Война угрожает нашей планете и всем ее обитателям. Все должны вступить на путь мира, и это наша ответственность.

1. Где мы?

«Век вывихнут»

Вильям Шекспир «Гамлет» (пер. А. Радловой)

СОБЫТИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ

Я пишу во времена великих потрясений и горестей. Можно поспорить, что времена иными никогда и не были, и все же, первые годы третьего тысячелетия, на самом деле, стали свидетелями невиданного ранее слияния кризисов и исключительных примеров человеческой некомпетентности и звериной жестокости. За последние 15 лет безжалостные войны чужими руками и вызванная холодной войной мировая напряженность уступили место состоянию государств на грани распада, войнам гражданским, страшным региональным войнам за власть, экономическую выгоду и контроль. И ко всему этому добавляются межэтнические и межконфессиональные конфликты устрашающей мощи.

В то же время нам противостоит полновесная реальность неоспоримого военного и экономического превосходства США, которые с давнего времени обладают военными базами более чем в сорока странах (включая несколько баз в Великобритании). В настоящее время в мире у них есть базы в каждой производящей и продающей нефть стране. Выражение «однополярный мир» не только предполагает «вывихнутость» такого положения дел, но и обозначает взгляд на мир, в котором едва ли признается реальность жизни за пределами береговой линии США. Доказательством тому служит отказ США присоединиться к Киотскому соглашению об изменении климата или признать юрисдикцию Международного уголовного суда.

События 11 сентября 2001 года послужили ошеломляющим шоком, но, если взглянуть на них в ретроспективе, возможно, нам покажется, что ничего неожиданного не произошло. Мир, в котором богатая элита одного государства (пусть даже в сговоре с богатыми элитами откуда-то еще) стремится завоевать «господствующее влияние по всему спектру», а именно – поставить под свой контроль всю планету и ее ресурсы (включая и космическое пространство), вряд ли можно назвать миром безопасным или стабильным. Пока вся мощь управления сконцентрирована в немногих руках, желание овладеть рычагами управления получает гораздо более широкое распространение, и поистине безгранично недовольство, порожденное покушением на монополию.

Мы являемся свидетелями все усиливающейся поляризации между Западом и «остальным миром», тем самым, который все чаще (хотя и не совсем точно) рассматривают в контексте конфронтации между исторически сложившимся христианским миром и миром ислама. В настоящее время понятие и язык идентичности, особенно такие термины, как «этнический», «культурный» и «религиозный», превалируют в наших рассуждениях о конфликте и справедливости (я поставила эти термины в кавычки, поскольку сами концепции, которые они представляют, подвергаются сомнению – по моему мнению, совершенно справедливо).

В двадцатом веке имели место более 100 миллионов смертей, связанных с войной. В последний год века в вооруженных конфликтах погибли 110 000 человек. (1) Несмотря на все юридические договоренности, основные потери во время современных военных действий – среди гражданского населения. В мире, в котором возможность техногенной катастрофы представляется все более неизбежной, живущие в богатстве все менее «склонны к риску», а посему ведущие военные державы все чаще прибегают к методам ведения военных действий, позволяющих свести к минимуму потери их собственных вооруженных сил. Складывается впечатление, что не следует более связывать понятия война и смерть. С этой целью замалчивается информация о числе жертв, тем самым люди, подпадающие под понятие «враг», становятся как бы все более и более невидимыми.

В то же самое время те, кто выступает против превосходящих военных сил, все чаще и чаще готовы пойти на верную смерть, стремясь нанести ущерб противнику. Снова при этом страдают, прежде всего, мирные граждане, и, что еще более важно, теряет смысл само понятие военной безопасности. Ясно, что война не может быть ответом на «террор». Более того, набирает силу мысль о том, что война и есть террор.

Я считаю, что феномен террористов-смертников выявляет иную основополагающую реальность: материальные соображения более не занимают господствующую позицию в мотивационной иерархии, как это утверждают модернисты. Похоже на то, что ощущение оскорбленного чувства собственного достоинства и системы ценностей способно порождать более глубокую ненависть, нежели просто лишения или неуверенность в своей безопасности. Следовательно, убеждения играют могучую роль в мотивации действия. Это относится не только к рассмотрению вопросов, связанных с войной, но также и к любому проекту, направленному на ее уничтожение.

За последние два года мы наблюдали высшую иронию в ситуациях, когда страны, потратившие последние пятьдесят и более лет на разработку и накопление разрушительного оружия массового уничтожения, используют при этом любую попытку других разработать такое же оружие как оправдание необузданной милитаристской агрессии. Единственное государство на земле, воспользовавшееся ядерным оружием – то самое, которое со времен Второй мировой войны (2) подвергло бомбардировкам 27 стран (некоторые из них неоднократно) и скрытным образом приняло участие в нападениях на многие другие – сочло возможным обозначить ряд слабых стран как угрозу всемирной безопасности.

Ядерное оружие, безусловно, представляет угрозу. Его распространение, предсказанное движением против ядерной войны с самого своего зарождения, и впрямь имело место, следовательно, мир стал более опасным. Распад бывшего Советского Союза – тоже предвиденный – сделал приобретение ядерных материалов и технологий для нелегального использования еще более доступным, чем когда-либо. Невзирая на тот факт, что в настоящее время для США не существует никакой правдоподобной угрозы, несмотря на обязательства всех государств, обладающих ядерным оружием, согласно договору о нераспространении ядерного оружия стремиться к полному ядерному разоружению, гонка вооружений – с ее практически единственным противником – не ослабевает. При этом дополнительное внимание обращается на разработку оружия, «годного к использованию», с одной стороны, и средств обороны космического базирования – с другой. Британия, всегдашний покладистый партнер, готова размещать жизненно важные элементы системы «Звездных войн». Ядерное разоружение по-прежнему остается насущной необходимостью и представляется проектом вполне осуществимым. В наши дни сложно найти за пределами одержимых стремлением к власти кругов кого-либо, кто возражал бы против этого.

При том, что всеобщий мир, для достижения которого была основана ООН, кажется более далеким, чем когда-либо, справедливость, которая характеризовала бы такое общество, отнюдь не более близка. В самом деле, пропасть между богатыми и бедными продолжает расти. С моральной точки зрения, отвратительно то, что пока нищета, голод, загрязненная вода, нехватка необходимого минимума в области здравоохранения и образования продолжают омрачать жизни миллионов людей, затраты на вооружение в глобальном масштабе достигли в 2002 году 794 миллиардов долларов, – не считая расходов на непосредственное ведение военных действий. (3) Даже сравнительно мизерная сумма в 2 миллиарда долларов, выделенная на решение бедственного положения со СПИДом в Африке, не поступила по назначению. В богатой Британии мы «не можем себе позволить» поддерживать национальное здравоохранение или же транспортную систему, равно как и предоставление бесплатного высшего образования. А система ухода за престарелыми – среди прочего – испытывает крайний недостаток средств. В то же время 3 миллиарда фунтов были ассигнованы министром финансов на войну в Ираке (и похоже, эта цифра уже превышена).

Сама Организация Объединенных Наций, какими бы концепциями не руководствовались ее основатели, и невзирая на примеры ее великолепной работы, остается в глобальном масштабе созданием и инструментом власть имущих. Авторитет ООН, которым она обладала и который приобрела, буквально рассыпался на мелкие части, если не рухнул окончательно – и все из-за того пренебрежения, с которым США и их союзники обращаются с этой организацией. Понятие «оборонного упреждающего удара» и тот контекст, в котором это понятие употребляется, пробили в международном законодательстве зияющую брешь.

Насилие по политическим мотивам и нищета подняли уровень миграции населения, свидетельствующий о крупномасштабных невзгодах и бедственном положении, и вызвали политические трения и определенную степень реального социального напряжения в тех странах, куда прибывают мигранты – независимо от степени вынужденного выбора или, в целом, от его наличия.

В то время как детей похищают в невообразимых количествах и силой заставляют сражаться, бытовое насилие в отношении женщин и детей продолжается с ужасающим размахом, и его уже можно приравнять к непрекращающимся скрытым военным действиям. Недостаточно просто отметить, что это происходит в рамках «нормального» социального строя, – необходимо сказать, что нелегальная торговля людьми выросла до уровня эпидемии. И при том, что войны разделяют людей, они, тем самым, открывают пути и возможности для такого рода эксплуатации.

Международная торговля оружием, с ее оборотом в 21 миллиард долларов (не учитывая многочисленные незаконные сделки), продолжает делать наш мир все более опасным для его обитателей, разжигает войны и оттягивает на себя необходимые ресурсы, потребность в которых велика. Утверждение, что таким образом создается большое число рабочих мест, никоим образом не является моральным оправданием, на самом деле военная промышленность создает на удивление мало рабочих мест на фунт. В Великобритании эта промышленность субсидируется из бюджетных средств, получая 50% экспортно-кредитных гарантий от объема, составляющего 2% всего экспорта страны. (4)

И пока государства все еще сохраняют свою первостепенную роль в обладании военным потенциалом, «неформальное» вооруженное насилие растет повсюду, при этом все чаще случаются гражданские войны. Вооруженное вмешательство со стороны США и других стран бросает вызов самому понятию целостности государств, а международный бизнес присваивает себе властные полномочия во многих сферах. «Военно-промышленный комплекс» (5) живет и здравствует, коррумпируя политиков во всех регионах мира.

США обеспечили себе контроль над нефтью в Ираке и будут организовывать там свои военные базы, заменяя, таким образом, ставшие нежизнеспособными базы в Саудовской Аравии. Но политический хаос и человеческие страдания на Ближнем Востоке усугубляются. «Дорожная карта» никуда не привела, и ожесточение арабов только возросло. Трудно себе представить, куда это все заведет.

В других регионах мира – например, в Чечне и на филиппинском острове Минданао – война с террором породила климат, в котором правительства почувствовали свободу обращения с вооруженными диссидентами с большей, чем когда-либо, жесткостью, зная, что США окажет им в этом молчаливую поддержку (с другой стороны, в Шри-Ланке запрещение «Тигров освобождения Тамил-Илама», судя по всему, сыграло свою роль в прекращении гражданской войны, длившейся долгие десятилетия). В самых разных государствах по всему миру ведется атака на гражданские свободы, и во имя безопасности нарушаются права человека.

Технология многое сделала для улучшения человеческой жизни, но наши технологические способности не соответствуют нашей мудрости или чувству ответственности за последствия. Культура удовлетворения личных желаний, причем – немедленного, породила непрерывный рост не только военной угрозы, но и экологической эксплуатации, что приводит к резкому ухудшению состояния окружающей среды, увеличению ее загрязнения и объема отходов. Все это создает угрозу всеобщему здоровью, земля замусорена и загрязнена, при этом неумолимо меняется климат. И, как обычно бывает, больше всего страдают бедняки – те, кто хуже всех защищены.

Но наш технологический гений сопровождается не только безрассудством и жестокостью – рука об руку с ними идут также беспечность и некомпетентность. Во время войны в Ираке самые большие потери в войсках коалиции были обусловлены «дружественным огнем» своих же войск. «Управляемые бомбы» отклонялись от курса и падали на Сирию, Турцию и Иран. И в настоящее время буря, которую мы пожинаем с ветра, посеянного в Ираке, ставит солдат коалиции в такие ситуации, которые они не в силах разрешить, невзирая на все свое вооружение.

С момента нападения на Башни-близнецы и Пентагон и начала войны с террором, насилие в нашем глобальном обществе самым ужасающим образом вышло на передний план и овладело нашим вниманием, – даже тех из нас, чья повседневная жизнь выглядит вполне безопасной. Несмотря на то, что война в Афганистане принесла своему народу многие тысячи смертей, большинству афганцев она не дала ни мира, ни улучшения жизни. Недавняя война в Ираке, убрав диктатора, но взамен принеся хаос, опустошила уже и без того разрушенную страну, отчего произошло наращивание неуловимых сил террора и его сторонников, что привело к новым террористическим атакам (против этой войны яростно выступало большинство афганцев, уже вкусивших горечь «освобождения»). В Великобритании парламентский специальный комитет по «обороне» пришел к выводу, что война в Ираке явилась борьбой с угрозой, исходящей от Аль-Каиды, и таким образом не усилила безопасность Британии, а наоборот, понизила ее. И здесь, и в Штатах мы начинаем платить политическую цену. Наряду с тем, что войне в Афганистане противостояли широкие круги вне рамок западного мира, война в Ираке велась вопреки желанию огромного большинства европейцев, во всеуслышание высказывавших свой протест совместно с миллионами своих сторонников по всему миру (включая США). В рамках массовой и продолжительной кампании проводились демонстрации небывалого масштаба. Это противодействие не просто было длительным и упорным, оно еще и возросло с начала войны, особенно в США. Данное движение приобрело важное значение, не только благодаря своему размаху и конкретной направленности. Оно сформировалось в контексте все углубляющегося цинизма по отношению к политике и политикам по всему миру, включая не только уже сложившиеся «демократические» страны, но и страны, еще лишь возрождающиеся после десятилетий советского контроля, и страны, никогда ничего не знавшие, кроме колониализма, коррупции и тирании. Наряду с тем, что антивоенное движение было выражением этого недовольства, оно также служило признаком того, что терпению может прийти конец – недовольные и, казалось бы, безропотные народные массы могут внезапно ожить и выйти на улицы.

Уровень общенародной вовлеченности был, по моему мнению, беспрецедентным. У нас в Великобритании в кои-то веки средства массовой информации обратили на это внимание. Хотя радиостанция Би-би-си в течение долгого времени самым очевидным образом не обращала никакого внимания на происходящее, на сей раз размах движения был таков, что его стало практически невозможно игнорировать. По мере приближения войны в Ираке, радио, телевидение и газеты начали уделять этому вопросу и связанным с ним событиям первостепенное внимание (было бы интересно узнать, отслеживал ли кто-нибудь состояние здоровья населения и частоту заболеваний, вызванным стрессом после 11 сентября в странах Запада). Движению в защиту мира не удалось предотвратить войну в Ираке, хотя, возможно, более раннее освещение могло бы существенно помочь делу. Но его анализ и прогнозы настолько явно оправдывают происходившее, что, наконец, возможно некое запоздалое признание верности действий в прошлом и того, что к ним следует серьезно относиться в настоящем.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ И ОСОЗНАНИЕ

Когда я училась в школе, история представляла войну как вереницу грандиозных боевых действий и передвижений, в ходе которых выигрывались и проигрывались героические битвы, создавалась и переделывалась политическая география, возникали и рушились государства. В батальной живописи прошлых столетий, даже если на полотнах изображали кровавую бойню в пылу сражения, картины оставались героическими и по стилю, и по масштабности. Восприятие войны обычным человеком оставалось за рамками. Всадников, триумфально размахивающих саблями, открыто чествовали на центральных площадях западных городов за их неприкрытую воинствующую силу, а не за их человеколюбие.

Памятники жертвам войны последнего столетия более мрачные, они увековечивают погибших или изображают усталых солдат, сгибающихся под тяжестью тяжелого снаряжения и оружия. Поэты Первой и Второй мировых войн вели своих читателей в дьявольскую реальность, которую им пришлось пережить, и ставили перед ними те колоссальные проблемы, которые эта реальность порождала. В наши дни непосредственное изображение войны в ликующем и победоносном духе представляется немыслимым. Акты насилия, из которых, собственно, и состоит война, приводят к нарушению душевного равновесия. Как показали недавние события, растет ощущение неуместности войны как способа достижения человеческих чаяний, растет осознание того, что война нарушает моральные нормы. И, тем не менее, военное руководство по-прежнему выставляется как образец героизма и величия.

Одним из главных парадоксов двадцатого столетия является ситуация, когда, наряду с небывалым ростом масштабов военных действий и их разрушительной силы, ширится отвращение и моральная брезгливость перед лицом их последствий. Безусловно, эту мысль можно трактовать и наоборот: несмотря на рост моральной озабоченности, война не просто процветает как институт, но становится еще более устрашающей по размаху и бесчеловечности. Как бы то ни было, обе тенденции развиваются параллельно. Во время войны в Ираке оказалось, что некоторые британские солдаты не были готовы к реалиям того, что им приказывали делать, и отказались выполнять приказы. Военный комментатор заметил, что, возможно, в последнее время слишком большое внимание в армии уделялось профессиональной подготовке, и до призывников недостаточно четко доводился тот факт, что однажды они могут получить приказ убивать.

В прошлом географическая отдаленность помогала людям дистанцироваться от кошмарных последствий войны. Расстояние по-прежнему смягчает их. Восхитительная умиротворенность весенних дней в Англии во время ранних стадий войны в Ираке как бы переместила военные кошмары далеко-далеко, они казались нереальными – даже тем из нас, кто так яростно противостоял этой войне, кто внимательно слушал все последние известия, и на которых осознание происходящего действовало непрерывно и угнетающе. И хотя чудовищное насилие творилось от нашего имени, наша собственная жизнь по-прежнему текла в мире и процветании, что одновременно и усиливало, и смягчало боль.

У нас по-прежнему не уделяют большого внимания войнам, в которых Запад не играет заметной роли и, следовательно, они весьма незначительно воздействуют на массовое сознание. Тем не менее, информированность общественности за прошедшие сто лет сделала земной шар очень маленьким. И это привело к неизбежному росту общественной осведомленности о том, что такое война, и каковы ее реалии. Современные средства коммуникации помогают людям больше знать друг о друге, а значит те, кто правят ими, уже не могут так легко скрывать последствия своих действий.

Чтобы свести к минимуму воздействие знания и размер потенциального общественного возмущения, направленных против войны, которую желают оправдать западные политики, они изобрели словарь эвфемизмов для своих презентаций. И в этом колоссальном жульническом предприятии эмоция маскируется под благоразумие, а благоразумие под эмоцию. Таким образом, выражение «вести огонь по противнику», в применении к боевым средствам ведения войны, означает, что из орудий стреляют «по-настоящему», а не используют их для учебной стрельбы. Но сам «противник», который здесь упоминается, не реален, и при «правильном» ведении войны эмоционально гневное отношение к нему не является решающим. Одна американская боевая машина реактивной артиллерии в Ираке называлась «Управление гневом». Термины, предполагающие естественные человеческие эмоции, подразумевают оправдание предпринятых действий, которые по той же схеме ложным образом представляются как взвешенные и достойные доверия.

Кровавые деяния 11 сентября были встречены с глубокой скорбью, подлинным гневом и безмерным негодованием, они требовали соответствующей реакции. Но впоследствии эти чувства были использованы как прикрытие для манипуляций и лицемерия. В период, предшествовавший недавней войне в Ираке (а до того – в Афганистане), президент Буш и его ближайшие соратники частенько симулировали определенные эмоции, тогда как Тони Блэр избрал эмоциональный стиль, носивший характер скорее серьезной озабоченности и страстной решимости, нежели гнева.

Эти напускные эмоции использовались для того, чтобы прикрывать все возрастающую противоречивую и неправдоподобную природу «причин», выдвинутых, чтобы начать войну против уже опустошенной страны. Как это ни парадоксально, единственная изначальная и убедительная причина войны с Афганистаном носила, вероятно, эмоциональный характер: потребность дать кому-то сдачи после 11 сентября и вернуть себе образ страны могущественной, а не уязвимой. Но, чтобы обеспечить этим побуждениям благопристойную одежку, пришлось скроить завесу рациональности (впрочем, подвергая ее неоднократным переделкам). Когда же и эти резоны оказались в свою очередь весьма сомнительными, то для придания им вящей убедительности в ход пошли фальсифицированные эмоции.

Акты смертоносного насилия в ходе военных действий – бомбардировки, массовое поражение, нанесение увечий, испепеление, превращение в руины, массовые убийства, кровавые расправы, полное опустошение и разорение – называют словами «конфликт», «применение силы», «вмешательство». Развязывание войны описывается как «принятие боевого дежурства». Отступая еще на шаг от реальности, изобрели глагол «вести военную игру» («противник отличается от того, с кем мы вели военную игру». (6)) Термин «пушечное мясо» нынче пользующийся дурной славой, олицетворяет лингвистический подход, который создает дистанцию и отвлекает нас посредством технического языка, маскируя произвольное, но, тем не менее, огромное влияние таких слов как «беспристрастный», «точечный», «высокоточный», когда сами слова становятся как бы оружием массового поражения («театр военных действий» – это анатомический театр или драматический?). Самые разрушительные и мощные бомбы, предшественницы ядерных бомб, называются «косилками для маргариток». Создается впечатление, что выражение «шок и трепет», которое с тем же успехом можно было бы заменить словом «блицкриг», придумано специально для того, чтобы придать намеченному нападению богоподобные свойства силы и пребывания выше морали.

Иногда язык войны скорее изобличает, нежели скрывает ее истинную природу, поскольку не только носит безличный характер (и, следовательно, не свойственен человеку), но и звучит со звериной жестокостью. Так, принятое в США выражение «обезглавить режим» Саддама Хусейна относится к институту власти, но вместе с тем содержит леденящий душу человеческий образ, который, увы, слишком близок к действительности. Когда нам объявили, что необходимо «сломить сопротивление» Иракской республиканской гвардии, метафора была одновременно эвфемистической, устрашающей и хвастливой. Налеты на Багдад, предшествовавшие «взятию» города, были описаны выражением «ткнуть в глаз» иракскому режиму (слово «режим» применяется к вражеским правительствам).

Эти лингвистические игры характерны для современного двойственного отношения к войне: с одной стороны наличествует желание оправдать ее, даже похвастаться ею и получить поддержку. Одновременно существует осознание омерзительности войны и того, что она попирает все гражданско-правовые нормы, с которыми западные державы предпочитают ассоциировать себя. Современная версия старого мифа о войне должна угождать современной чувствительности. Поразительно было сравнить риторику «Коалиции» с холодящими кровь высказываниями руководства партии Баас в то время, когда уничтожение ее было уже близко. В них содержалось исключительно воинственная грубость, не поддающаяся маскировке посредством профессионального сленга, или же скрытое высокомерие подавляющей агрессивной мощи.

Возможно, основным лингвистическим механизмом для того, чтобы обелить войну, служит дегуманизация людей, сражающихся «на другой стороне». Их описывают просто как «врага», в отличие от «наших ребят» (нечасто встречающиеся солдаты-женщины, в основном, также включены в это определение) – наших мужей, отцов и братьев. У «наших» бойцов есть человеческие лица и индивидуальность, у «врага» этого нет. Наши погибшие сосчитаны и оплаканы, вражеские погибшие – нет. Они просто прекращают существовать. Время от времени обнародуется их количество, как повод для ликования. Но чаще всего об этом даже не упоминают – поскольку, по всей видимости, эта информация не представляет интереса. Весной 2003 года были убиты от двухсот до трехсот тысяч иракских солдат, о которых обычно принято было пренебрежительно отзываться как о «солдатах нерегулярной армии», «террористах» или «преступниках» – да о них почти и не упоминали. (Мне трудно это себе представить, настолько это невыносимо горько – так много людей погибло в безжалостной и ошеломляющей атаке, их тела изуродованы ничуть не меньше, чем тела мирных жителей – и никто их даже не упоминает. Конечно же, их семьи полностью ощутили воздействие своей потери, которая для них не прошла незамеченной.)

Язык «свой-чужой» не только представляет в ложном свете жестокость и важность происходящего, но также создает самое что ни на есть простейшее выражение морального оправдания тому, что было бы неприемлемо, будь оно выражено другими словами. Со стороны Коалиции вступление войск на территорию другой страны и массированные бомбардировки городов и селений представлялись не как вторжение, но как акт освобождения. Те, кто сопротивлялись этому, выступали не как защитники, но как угнетатели. Я помню, каким шокированным выглядел некий британский журналист, когда сообщал, что в арабских СМИ силы Коалиции назывались «захватчиками», а иракские солдаты – «защитниками».

Не только язык и освещение войны использовались для маскировки ее истинной природы, но также и содержание того, о чем сообщалось, было в высшей степени заведомо избирательным. Например, те, кто смотрел новостные программы телевидения Аль-Джазира, видели репортажи, значительно отличающиеся от тех, что шли по эфирным каналам Великобритании или по Си-эн-эн. Там показывали гораздо больше кадров смерти и разрушения по сравнению с минутами очевидного триумфа «хороших парней». (Построение картинки само по себе тоже может быть весьма избирательным и, более того, создавать эффект преднамеренной фальсификации – например, снос статуи Саддама Хусейна в Багдаде был инсценирован для репортеров при участии небольшой группы «массовки», а кино- и фотокадры были подвергнуты фотошопу, чтобы создать впечатление присутствия большой толпы.)

Когда война уже началась, трудно избежать ее логики и динамики. С этого момента гораздо приятнее попытаться думать о происходящем позитивно. Противостоять этому означает, что о вас будут думать как о предателе. Однако здесь снова намечается некий сдвиг в том, что касается беспокойства по поводу потерь среди гражданского населения. По крайней мере, оно рассматривается как вполне легитимное. (Когда известного немецкого писателя Гюнтера Грасса (7) спросили о его новом романе, в котором он описывал страдания немецких мирных жителей во время Второй мировой войны, он сказал, что подобная тематика и по сей день считается неприемлемой для исследования или даже просто для публикации.)

Выступавшие в поддержку военных и правительственных кругов США и Великобритании самым прилежным образом выражали беспокойство и озабоченность относительно сохранения безопасности гражданских лиц в Ираке (что в немалой степени было обусловлено общемировыми антивоенными настроениями). Нам говорили, что делается все возможное для того, чтобы избежать поражения гражданских целей, но что «шок и трепет» не способен действовать избирательно. Когда дело доходило до выбора военных предпочтений, задача избежать гибели гражданских лиц перевешивалась желанием защитить «наших собственных» солдат. Отсюда – оправдание использования кассетных бомб, к примеру, или массированных бомбовых ударов, предшествовавших вводу сил Коалиции в Багдад. Отсюда и тот факт, что сравнительно немногочисленным случаям гибели солдат Коалиции уделили гораздо больше внимания, нежели многочисленным потерям среди гражданского населения Ирака.

Выражение «пропагандистская война» как нельзя лучше подходило к недавней войне в Ираке. Когда уже не удается представлять реальность в ложном свете с помощью языка, и когда эта реальность становится крайне неприемлемой и невыгодной, прибегают к прямым формам обмана. В начале 2003 года, по словам работника гуманитарной службы, которого я встретила вскоре после его возвращения из Афганистана, тела американских солдат, погибших в ходе схваток с полевыми командирами, просто складывали там же, на месте, чтобы минимизировать внимание общественности к продолжающимся потерям в армии США. В ходе подготовки к следующей войне становилось особенно важно искажать реалии продолжающихся сражений и хаоса, царящих на большей части территории этой разоренной страны уже после предполагаемого установления мира и демократии.

Бывает, что дезинформацию разоблачают только после окончания войны – но иногда и раньше, к примеру, когда лживо утверждали, что рынок в Багдаде бомбил, вероятнее всего, Саддам Хусейн, а вовсе не США. Но в разгар войны общественное мнение всегда склонно к тому, чтобы верить в лучшее, поскольку худшее так неприглядно и неприятно. Когда во время Фолклендской войны был потоплен аргентинский корабль «Белграно», отрицали тот факт, что корабль атаковали, когда он уже отступал, хотя позднее это и было признано. И все же, судя по всему, это не сделало британскую широкую публику менее легковерной, когда ей преподносили новые лживые сведения, например – о бомбардировках мостов и поездов в последующей войне в Сербии. (8)

В подобных случаях истина, в конечном итоге, всплывает, однако эффект ее нейтрализуется временем. В других ситуациях общественность одурачивают ретроспективной дезинформацией. Например, массовый исход албанских косоваров из Косово имел место после того, как начались бомбардировки Сербии, но (буквально через несколько дней) дело было представлено так, будто именно это послужило поводом для бомбежек. Еще один пример головокружительной манипуляции событиями сразу же после того, как они имели место: Тони Блэр утверждал, что дипломатическому решению, которое сделало бы войну в Ираке ненужной, помешала Франция, нацеленная на развязывание войны и выступившая против новой резолюции Совета Безопасности. В действительности, все дипломатические усилия британского Премьер-министра были направлены на создание поддержки войне, а не на то, чтобы избежать ее.

И если слушатели и зрители не будут сохранять бдительное и критическое отношение к тому, что им говорят и показывают, ложь, преподносимая громко и повторяемая часто, на удивление легко воспринимается как правда, невзирая на противоречащие свидетельства из недавнего или более отдаленного прошлого, или же проходящие мелким шрифтом в сегодняшних новостях. Как только подходят к концу интенсивные бои и драматические события, поток новостей сходит на нет.

В большинстве своем мы не осознаем, что Косово так и не стало мульти-этнической демократией, которую нам обещали, и все еще не имеет реального статуса, что бои и беззаконие по-прежнему продолжаются в Афганистане. И только благодаря тому, что масштаб противостояния войне в Ираке и вытекающая из этого факта событийная ценность происходящего, а также политическое воздействие той правды, которая просачивается понемногу, представление об ужасной сложившейся ситуации получило достаточно широкое распространение.

Остается надеяться на то, что это окажется поворотным пунктом в осознании общественностью – что же такое война, и усилит озабоченность ее последствиями. Несмотря на всю ложь, увертки и «благоразумное сокрытие» правды, по крайней мере, хоть что-то об ужасах войны появляется в наших гостиных. Как только потребность в репортажах такого рода проявит себя достаточно четко, средства массовой информации, как мне кажется, не замедлят предоставить их во все возрастающем количестве. Более того, те материалы, которые не предназначались для публикации в настоящее время, доходят до нас по электронной почте со всех уголков планеты, да и новые источники информации доступны в Интернете. Контроль за информацией выпал из рук правительства и медийных магнатов. Джина выпустили из бутылки. На данный момент аргументы чисто морально-нравственного свойства становятся более актуальными, чем когда-либо. Битва за умы и сердца стала настоящей войной.

2. На что годится война? Мифы и реальность

Я смертельно устал от войны. Вся ее слава – вздор. Война это ад.

Генерал Шерман, 1879 г.

Чаще всего она ведет к новым войнам. Создается впечатление, что подготовка к войне никогда не способствует ее предотвращению. Напротив, ввергает нас в ее пучину. И, если судить по результатам, война в равной степени гибельна как для победителя, так и для побежденного.

Фельдмаршал сэр Уильям Робертсон, 1929 г.

Война не похожа на землетрясение или торнадо. Она дело рук мужчин и женщин… Никому не позволяйте хотя бы на мгновение подводить вас к мысли, что война является необходимым институтом.

Джесси Уоллес

Из поколения в поколение мир оставался мечтой человечества. Это и моя мечта тоже. Почему же она по-прежнему столь иллюзорна? Я считаю, что война это, скорее, знак того, что нам не удалось достичь своей мечты, а не того, что она является неотъемлемой частью системы, делающей достижение мира невозможным. Если мы хотим, чтобы когда-нибудь мечта о мире воплотилась в реальность, нашей первой необходимостью должно стать разрушение мифа о том, что война необходима, закономерна и обладает благотворным влиянием.

МИФ О ВОЙНЕ

По мере приближения недавней войны в Ираке, нас целыми месяцами чуть ли не ежедневно бомбардировали вопросом – «Неужели война неизбежна?» Как будто эта война была не хорошо обдуманным и целенаправленным планом конкретных действий, а астероидом, неотвратимо приближающимся к нам. И, тем не менее, многие продолжают верить в то, что иногда война является морально неизбежной. Эта убежденность опирается на то, что я бы определила как миф: что война решает проблемы, что к войне прибегают в «самых крайних случаях», и что она остается последним и единственным надежным средством, когда все остальные усилия оказались тщетными. Этот миф базируется на трех неверных допущениях. Первое из них гласит, что лидеры стараются делать то, что реально необходимо делать. Согласно второму допущению, они действительно стараются использовать все иные возможности, прежде чем развязать войну, и что все альтернативные варианты решения проблемы исчерпаны. И в-третьих, что посредством войны можно эффективно достичь тех благородных целей, которые были объявлены в качестве ее причины.

Этот тройственный военный миф настолько устоялся, что едва ли подвергается сомнению на базовом уровне. Пропагандистские машины непрестанно работают над тем, чтобы навсегда его увековечить, а поскольку военный миф представляет собой структуру сложную, его трудно разрушить. Однако, если мы надеемся хоть когда-нибудь вырваться из цепких объятий этого мифа и войны как системы, нам необходимо его разъять и продемонстрировать, что внутри он пуст и ядовит. И пока это не сделано, мы никогда не сможем последовательно проводить политику мира. Именно этим я и собираюсь заняться в данной главе.

В настоящее время существует столь широко распространенное циничное отношение к оправданию Войны с террором и к результатам войн в Афганистане и Ираке, что я не буду вдаваться в подробности касательно этих тем. Но поскольку они, безусловно, наличествуют и вполне релевантны, я начну с них, прежде чем перейду к более широкому обсуждению трех четко выделенных элементов мифа.

Как в случае войны с Афганистаном, так и в случае войны с Ираком главной заявленной причиной послужила безопасность. В первом случае, однако, на обоснование причин не стали тратить много времени, и сложилось впечатление, что исходным мотивом стало желание дать кому-нибудь сдачи после разрушительного нападения на Башни-Близнецы и Пентагон. Даже предположив, что Аль-Каида на самом деле была группировкой, ответственной за нападение (а в этом уже никто не сомневается), и что уничтожение Аль-Каиды было основной задачей, само намерение представлялось непродуманным, поскольку группировка отнюдь не являлась ограниченной организацией локального характера, которую можно было бы стереть с лица земли в ходе точечной контратаки. Лица, ответственные за ужасы 11 сентября, не были выходцами из Афганистана, и «миссию» свою готовили не там. А даже если бы это было так, всеобщая война против режима Талибана не была наилучшим способом их уничтожения и, как показали дальнейшие события, она не принесла успеха даже на местном уровне.

Однако сразу после начала войны в Афганистане, была выдвинута новая причина для ее оправдания: устранение жестокого и деспотичного режима. О чем при этом не говорилось, так это о том, что в прошлом этому самому режиму оказывалась поддержка, поскольку он противостоял гегемонии России. Точно так же не упоминалось и то, что полевые командиры, сражающиеся на стороне США, были столь же жестокими, когда власть находилась в их руках. Единственной убедительной долгосрочной целью для выбора способа действий Соединенными Штатами Америки представляется усиление своего экономического и политического контроля в ключевом регионе будущих нефтяных поставок. (Я не буду здесь вдаваться в конспирологические теории, которые, тем не менее, не лишены убедительности и которые излагают и комментируют исключительно здравомыслящие люди). (1)

До начала войны в Афганистане предполагалось, что переговоры с режимом Талибана смогут привести к окончанию поддержки им активности Аль-Каиды в стране. Однако стало очевидно, что США отнюдь не заинтересованы в том, чтобы «исчерпать все возможные альтернативы» войне – скорее наоборот, по причинам, приведенным выше.

Исход военных действий, в терминах первоначально провозглашенной цели – безопасности, – оказался негативным. Осама бин Ладен остается иконой джихада против западного империализма. Нет свидетельств ослабления Аль-Каиды, и атаки террористов продолжаются по всему миру. Терроризм невозможно уничтожить бомбежками. Он является составной частью энергии насилия и неуважения, при этом требует совсем немногого в категориях личного состава и вооружения. Он может возникнуть где угодно и когда угодно.

Даже в терминах запоздалых умозаключений, привлеченных для оправдания войны, а именно, в описании «освобождения» Афганистана, картина остается безрадостной. В конце октября 2003 года сообщалось, что страна переживает наихудший период военных действий с момента свержения Талибана. (2) Продолжается нарушение прав человека – особенно прав женщин, и полевые командиры продолжают контролировать ситуацию. Едва ли это может кого-либо удивить. Модель человеческих отношений, предписанная США, не подразумевает демократизацию процесса и уважение прав человека. Напротив, она опирается на запугивание и насилие – на те самые проявления, на устранение которых война и нацелена.

Война в Ираке, подобно войне в Афганистане, первоначально оправдывалась целями безопасности. Когда же этот довод оказался неубедительным, и мы увидели, сколь мало обоснованными были заявления о непосредственной угрозе, исходящей от оружия массового поражения (ОМП), мотивы «смены режима» переиначили. Нам сообщили, что война идет для того, чтобы освободить иракский народ от жестокого тирана. И так же, как и в Афганистане, ничего не говорилось о потворстве, поддержке и военной помощи в прошлом. К этому можно добавить, что единственным правдоподобным объяснением, так же, как и в Афганистане, могут быть нефть и другие стратегические интересы – вместе с «национальной гордостью».

Что мы видели на самом деле, было весьма далеко от доблестных попыток исчерпать все возможные альтернативы военным действиям. То, что мы видели, было ничем иным, как беззастенчивой решимостью отметать все такие попытки прочь и неустанным стремлением к выбору войны, невзирая на подавляющее противостояние такому выбору мирового общественного мнения. Когда было объявлено об окончании военных действий, Джордж Буш сказал своей армии: «Благодаря вам восстановлено достоинство великой нации» (3) – пролив таким образом свет на то, что эта война, точно так же, как и война в Афганистане, послужила возможностью восстановить «господство по всему спектру». Неудивительно, что большая часть афганцев выступила против войны в Ираке.

Хотя один из представителей США заявил, что «очень трудно считать эту войну проваленной» (4), в очередной раз результат войны в плане безопасности оказался не совсем таким, как обещали. ОМП не было обнаружено. Страна осталась в высшей степени нестабильной, и превратилась в площадку международных нападок на США, тогда как ее собственные граждане несут на себе основную тяжесть страданий – сироты с трудом поддерживают существование, девочки не осмеливаются ходить в школы в страхе перед похищением и изнасилованием, повсюду слышны стрельба и взрывы. Нападениям подвергаются даже гуманитарные организации. Как раз когда я это пишу (конец ноября 2003 года), ООН вывела из страны последнего своего сотрудника, иностранного подданного, а потери среди американских военнослужащих после «окончания» войны оказались выше, чем были, пока она официально шла. Террористические акты, направленные против британских интересов в Турции, связаны с войной в Ираке и с очевидным пособничеством действиям США и Великобритании со стороны Турции.

С другой стороны, США получили возможность разместить несколько новых военных баз, компенсируя таким образом менее надежные связи в военной области с Саудовской Аравией и способствовать дальнейшему продвижению своей стратегической цели по укреплению региональной гегемонии. В настоящее время нефть курируют американские компании, Ирак в целом «открыт для бизнеса», и американские «оборонные» предприятия с тесными связями в администрации США объявили о значительном росте прибыльности.

Как в Афганистане, так и в Ираке мы наблюдали военную стратегию, намеренно избранную США и использованную для расширения американского контроля; стратегию, столь рискованную, что она может возыметь обратный эффект, стратегию, имеющую мало общего с противодействием терроризму или с тем, что большинство назвали бы миром. В обеих войнах преуспевала военная промышленность, и в течение обеих войн крупные, базирующиеся в США компании заключили выгодные контракты на выполнение многочисленных задач по восстановлению, появившихся в ходе многолетних военных действий, общей заброшенности и запустения, а также санкций (как в случае с Ираком) и продолжающихся вооруженных столкновений.

Итак, я бы хотела сосредоточить внимание на первом из трех лживых допущений, которые и создают военный миф, рассмотрев в общих чертах разные типы войны и причины, по которым они ведутся. Я начну с общего обсуждения того, что же такое война и каковы ее причины, а затем постараюсь более конкретно рассмотреть мотивацию военных лидеров.

ПРИЧИНЫ ВОЙНЫ

Слово «причина» в данном контексте имеет, по меньшей мере, два значения. Мы можем задать вопрос «Что послужило причиной этой войны?», имея в виду повод, обстоятельства, события, решения или действия, повлекшие за собой войну. Или же мы можем задать вопрос таким образом: «Каковы были побудительные мотивы к началу войны?», имея в виду цели тех, кто развязал войну. Сложно отчетливо разделить эти два понятия, поскольку причины во втором значении зачастую связаны с причинами в первом толковании. Кроме того, как я покажу позже, цели, заявленные воинственными лидерами в качестве поводов к войне, могут не совпадать с реальными, по крайней мере, частично. Да и сами они могут ввязаться в войну совсем не бодрым маршевым шагом, а нечаянно споткнувшись.

Войны – «враждебные конфликты посредством вооруженных сил» (5) – происходят между государствами и внутри государств, по самым разнообразным «причинам» в обоих смыслах этого слова, их масштабы могут значительно различаться и географически и в численном отношении, военные действия могут происходить с различной интенсивностью и длительностью, они могут в разной степени пользоваться широкой народной поддержкой и вестись посредством разных видов оружия. Однако есть у них нечто общее: все они разрушительны. По этой причине их нельзя смешивать с конфликтами, которые можно «вести» конструктивно и без насилия. Однако слишком часто конфликт обретает форму войны.

Войны можно делить на категории разнообразными способами. Существует привлекательно простая типология, согласно которой войны по существу делятся на «межгосударственные» и войны, таковыми не являющиеся. Согласно этой типологии, войны, не относящиеся к категории межгосударственных, делятся на три подгруппы. В первую из них входят войны революционные/идеологические за то, чтобы изменить государство – например, перейти от капитализма к коммунизму (или наоборот), от светского государства к религиозному (или наоборот), или же от диктатуры к демократии. Вторая группа включает в себя войны, возникающие на почве национального самосознания, включая борьбу за доступ к благосостоянию, праву на труд, а также за социальное и политическое соучастие, за автономию, за власть или за выход из состава государства. Третья категория обозначается, как война «фракционная», и включает в себя «государственный переворот, борьбу за власть внутри элиты, разбой, разгул преступности и военную диктатуру, при этом целью является узурпация, захват или удержание государственной власти исключительно для того, чтобы действовать в собственных конкретных интересах». (6)

Такая типология дает нам весьма приемлемую отправную точку и помогает провести различие между разными типами внутригосударственных войн. Но, подобно любой другой типологии, она неизбежно предлагает более четкие различия между типами войны, нежели те, которые существуют на самом деле, тем самым маскируя моменты, когда они перекрывают друг друга. Например, в ней не представлен феномен «опосредованной войны», в которой гражданская война ведется во имя интересов внешних сил, а различные мотивации для внутригосударственной войны зачастую смешиваются. Я начну общий обзор причин с рассмотрения мотивов внешних сил во «внутригосударственных» войнах, продолжу обсуждением их внутренних мотиваций, закончу кратким обзором межгосударственных войн как таковых и в постскриптуме коснусь проблемы терроризма.

Мы сосредоточим наше внимание на причинах войн и целях, для них заявленных – возможно ли описать их как справедливые или нравственные. Фракционные войны можно исключить по определению, поскольку они ведутся «противозаконно», по причинам алчности и своекорыстия. Я считаю, что термин «фракционная», или, по крайней мере, его нравственное наполнение, применимо равным образом к большинству войн, ведущихся между государствами и внутри них.

Как отмечают многие авторы, в последние десятилетия преобладают войны внутри государств. С момента развала Советской империи растет число гражданских войн в бывших коммунистических странах. Но во время Холодной войны две великие державы находились, по сути, в состоянии «опосредованной войны» в рамках «внутренних конфликтов» в различных регионах мира, в которых они были завуалированно вовлечены, преследуя при том свои политические цели и интересы. В настоящее время США и их союзники предприняли новую серию открытых военных актов в других государствах с тем, чтобы изменить их согласно собственной политической линии. Называются такие действия «интервенцией».

Подавляющее число недавних войн, которые ввелись внутри государств, разжигались заинтересованными лицами в слабых, коррумпированных, расколотых на фракции, «недееспособных» государствах. Зачастую, к таким неудачам и нестабильности приводит введение «Экономической реструктуризации» со стороны Международного валютного фонда с последующим обнищанием населения страны и ее инфраструктуры, не говоря уже о стоящих за этим человеческих страданиях. (Например, политика Международного валютного фонда в Сьерра-Леоне внесла свой вклад в процесс превращения страны из чистого экспортера риса в чистого импортера продукта). Крупные державы попеременно игнорировали гражданские войны, способствовали им (более или менее скрытно) или же осуждали их в зависимости от направленности собственных интересов. Если в общем и целом статус-кво благоприятен для Запада, тогда приветствуются «модерация» и «разрешение конфликта». В различных странах США проявляли особую активность по стимулированию массовых беспорядков, направленных против левых правительств, и оказывали военную помощь правым «мерами по борьбе с антиповстанческими силами», например в Анголе, Афганистане и Иране, на Филиппинах и в Индонезии, а также на большей части территории Латинской Америки. Президент Ганы Нкруме был свергнут из-за экономических интересов, и Запад дестабилизировал Конго по экономическим и политическим причинам.

Хотя подобные действия достигли своего пика в годы Холодной войны, они не прекратились и по сей день. Современным примером такой политики может служить программа США в Колумбии. Еще одним примером можно считать вовлеченность США в подавление партизанской борьбы в Минданао на Филиппинах – и это помимо вторжения в Афганистане и Ираке. Все эти интервенции носят «гегемонистский» характер. Во многих странах транснациональные корпорации используют свои частные армии, что делает их не только экономическими, но и крупными военными игроками.

В регионах, разоренных военными конфликтами, резко возрастает ввоз западных вооружений. Разжиганию войны в Конго, где на момент написания этих строк было убито более 4 миллионов человек (в основном гражданские лица), способствовали непрерывные поставки оружия извне. Такие действия представляют собой циничную и прибыльную форму интервенции. Затраты беднейших стран на покупку оружия не поддаются описанию, учитывая отвлеченные ресурсы, дезорганизацию производственной деятельности и прямые потери в людях – и снова гибнут по большей части мирные жители.

С момента падения коммунизма на территории бывшего Советского Союза быстро распространялись войны за выход из Союза. Поскольку они нарушают статус-кво – «дело обычное» – и не предлагают преимуществ Западу, стремление к независимости у борющихся сторон не вызывает озабоченности. При том, что США поддерживают (и даже разжигают) кровавые революции во многих странах с тем, чтобы устранить режимы, враждебные их собственным интересам, Запад поддерживает сохранение существующих государственных границ, заботясь о стабильности, необходимой для продвижения своих экономических интересов и политического влияния.

Когда произошла интервенция Запада в бывшую Югославию, она послужила ответом, продиктованным не только обеспокоенностью общественности войной, которая велась буквально на задних дворах, похожих на наши собственные дворики, но также и стратегическими интересами Запада на политическом и географическом стыке того, что обычно называется Западной Европой и арабским миром. (Насколько общеизвестным является тот факт, что в Косово сейчас располагается огромная военная база США с арендой на 99 лет?) Ситуация там резко отличалась от минимальной реакции Запада на ужасные гражданские войны, разрывающие на части пост-колониальную Африку. Судя по всему, эти события вызывают удивительно слабую реакцию на правительственном уровне. Предположительный анализ затрат и результатов показал, что интервенция не принесет выгоды, а посему не создалось заметного политического давления, способного привести к конкретным действиям.

Иногда и соседние государства преследуют свои собственные интересы в гражданских войнах, как, например, в Конго, где после смерти президента Мобуту соседние страны оказались вовлеченными в конфликт либо из-за того, что выступили против вооруженных группировок, представляющих угрозу их собственной безопасности, либо из-за претензий на обширные запасы полезных ископаемых в Конго.

В современной конфликтологии бурно обсуждается относительная важность «алчности» и «недовольства» в качестве поводов для войны. (7) Гражданские войны или «беспорядки» могут возникать по целому ряду причин, которые можно разместить на воображаемой шкале где-то между алчностью и недовольством. Очень часто (если не всегда), наличествует некая почва – неравноправие или угнетение – в которую брошены семена войны. Для тех, кто является объектом агрессии и репрессий, свобода и справедливый доступ к необходимым элементам благосостояния, безусловно, насущная необходимость, и они могут прибегнуть к партизанской тактике, что иногда перерастает в гражданскую войну. В других ситуациях неудовлетворенность может выражаться в спорадических террористических актах в течение многих лет.

Ресурсы представляют собой классический пример военных интересов: необходимость (или желание) получить землю, алмазы, нефть или воду. По мере роста населения и жизненных стандартов, дефицит, по всей видимости, тоже возрастает, а вместе с ним, бесспорно, и вероятность конфликтов. Однако, археологические находки свидетельствуют, что наличие дефицита является результатом неравномерного распределения ресурсов внутри общества. Как выразился один антрополог (Брайан Фергюсон) «это скорее проблема политическая и экономическая, а не проблема избыточного количества людей и нехватки на всех». (8) Печальная ирония заключается в том, что, если в «бедной» стране находят пригодные для экспорта ресурсы, то, скорее всего, эта находка приведет не к процветанию, а к тому, что страна превратится в объект яростного конфликта, а ее население будет нищать и дальше. (9)

Нацеленные на обретение политического и экономического контроля неоколониальные войны можно рассматривать как войны алчности. И «военно-промышленный комплекс», который наживается непосредственно на войне (а не на ее результате), руководствуется алчностью. Таким образом, нельзя предположить, что преимущественной целью участников войны всегда является только победа. Иногда они заинтересованы в том, чтобы война длилась. В Сьерра-Леоне и Уганде, например, многие из тех, кто участвовали в боях, получили финансовую прибыль либо за счет военных трофеев, либо за счет подконтрольной торговли и вступили в тайный сговор с тем, чтобы продолжить военные действия, дабы и дальше продолжать наживаться на войне. (10)

В то же время, ресурсы и справедливый доступ к ним также создают почву для юридической озабоченности правительств и различных слоев населения. Наряду с нарушениями прав человека, творимых деспотичными правительствами и теми, кого правительства нанимают для управления своими народами, нищета во многих странах является поводом для истинного и глубокого недовольства. Те, кто стремится понять и выразить динамику угнетения, делают это через идеологические концепции и ведут «освободительные войны» под политическими знаменами. И хотя развитие отношений внутри группы и личные амбиции способны затуманивать чистоту их мотивов, а методы, используемые такими движениями, могут оказаться ничуть не лучше приемов, к которым прибегают в других войнах, все же можно заметить, что в основе происходящего лежат проблемы справедливости.

Хотя гражданские войны зачастую рассматривают и описывают как «войны национального самосознания», сами по себе этнические, культурные и религиозные расхождения не могут служить «причиной» войны, как это убедительно показано в нижеследующем комментарии по поводу возобновления конфликта с применением силы в Бурунди:

«Если этническая ненависть и послужила изначальным поводом к развязыванию войны в Бурунди, то это давно осталось в прошлом. Все началось в 1993 году, когда первый президент страны, этнический хуту, был вероломно убит взбунтовавшимися солдатами тутси. За этим последовали кровавые племенные побоища, но с того времени конфликт трансформировался в борьбу за власть с последующим контролем над смехотворно скудными ресурсами Бурунди. Некоторые из наиболее ужасающих актов жестокости были совершены хуту против других хуту. Большинство мятежников хуту сейчас сражаются против правительства, возглавляемого хуту». (11)

В ряде случаев «идентичность» используется как объединяющий лозунг для амбициозных политиков; подчас это понятие реально способствует потере взаимопонимания, столкновению ценностных установок и отчуждению; а иногда дискриминация, неравноправие и насилие, взращенные на почве идентичности, могут создавать поводы для конфликта, предоставляющие растопку для тлеющего насилия или пожара войны.

В ситуациях резких и радикальных перемен с последующей потерей ранее существовавшей консолидирующей идентичности, а также наступлением политической и экономической нестабильности, создается в свою очередь возможность для того, чтобы демагоги, такие как Слободан Милошевич или Франьо Туджман, могли развязать войну в собственном стремлении к славе. Организация и активизация «этнических» войн в Югославии во имя освобождения от угнетения была достаточно оправданной. Остается открытым вопрос, насколько деспотичным был режим в Югославии по отношению к своим гражданам несербской национальности. Но судя по всему, можно с уверенностью сказать, что при наличии реальных причин для недовольства, относительно небольшие очаги негодования были намеренно раздуты в политических целях.

В своем ярком и тревожащем сборнике эссе «Культура лжи» (12) (переведенном на английский в 1996 году), Дубравка Угрешич, рожденная югославкой, но затем самоопределившаяся как хорватка, описывает, как создается идентичность, и как ею манипулируют в политических целях. В одном из эссе она пишет о различных видах символического «китча», используемого для культивирования идентичности, опирающейся с одной стороны на социализм, а с другой стороны на национализм. Далее она объясняет более глубокую разницу:

«Социалистический государственный китч создавался в мирное время, в стране с простиравшимся перед ней будущим. Нынешний китч иной, это «пряничная культура», ею, как сахарной глазурью, прикрывают ужасающую реальность войны».

О войнах на Балканах принято говорить как о «Войнах по соседству» (13), но для британцев самой близкой к дому войной, поскольку она (с правовой точки зрения) ведется непосредственно дома, является война в Северной Ирландии. Эта война также была обусловлена реальными поводами для недовольства, но в очередной раз трудно поверить в то, что эти причины конфликта нельзя было разрешить также продуктивно, но другими методами, и без ужасающих последствий затяжного межобщинного насилия.

Как это ни парадоксально, правительство Великобритании, наряду с громогласной поддержкой бомбежек Сербии, ратовало за продолжение мирного процесса в Северной Ирландии. В данном случае было решено, что для блага всех проживающих в Северной Ирландии необходимо включить в диалог «боевиков» и вовлечь их в политические процессы, направленные на достижение мира. Это было отважное решение, получившее подтверждение в ходе медленного и тернистого, но тем не менее обнадеживающего прогресса, достигнутого с того момента – большего, чем за многие годы силового подавления.

Существуют ли такие причины, по которым государства могут вступать в войну с другими государствами с достаточными на то основаниями? Возможно, в ответе на этот вопрос нам помогут категории внутригосударственных войн, которые предлагает наша исходная типология. Военные действия, в значительной мере обусловленные своекорыстием и алчностью, которые мы описывали ранее, можно поставить в один ряд с «фракционной» категорией. Зачастую, однако, им находят оправдание на идеологической почве, и, в самом деле, трудно и, пожалуй, неразумно отделять поступки от мировоззрения тех, кто содействовал этим поступкам и одобрял их. Категории идентичности, автономии и контроля для внутренних войн легко можно перенести на войны межгосударственные. Де-юре государства имеют право не подвергаться вмешательству и защищать свою независимость. На практике, однако, это право все чаще ставится под сомнение и признается «относительным», как убедительно продемонстрировали последние войны, войны, которые (помимо прочих причин) велись якобы для защиты прав народов, живущих в этих странах.

Многие искренне возразят, что государственные границы не есть нечто священное и неприкосновенное, и что если внутри них творятся ужасные вещи, «нужно что-то предпринять». Действующее международное право утверждает, что для государства неприемлемо принимать решение об объявлении войны против другого государства, за исключением случаев, когда имеет место вторжение или готовится нападение. Понятие «готовится» также само по себе относительно и открыто для интерпретаций (и, как мы уже видели – для злоумышленного использования). Во время Второй мировой войны сражения, вне всякого сомнения, шли по причинам безопасности, но кроме того – и по идеологическим причинам, во имя предотвращения экспансии режима, вызывающего возражения как практического, так и морального характера.

В общих чертах, следовательно, мы можем сказать, что причины для войн бывают справедливые и несправедливые, и что они часто перемешиваются. Краткий обзор причин, по которым велись войны за последнюю половину века, предполагают, что преимущественную роль в их развязывании сыграли корыстные интересы того или иного рода. Политики приводят иные причины для своих аудиторий.

Еще один завершающий, но важный момент, прежде чем я перейду к мотивам военных деятелей: террористические акты могут быть элементами внутригосударственного насилия. Они могут обретать также международный масштаб и быть нацеленными на государства как извне, так и изнутри. Терроризм такого рода не входит в нашу типологию и даже в наше определение войны, но он, несомненно, представляет собой вид военных действий, пересекающих государственные границы. Хотя к терроризму можно относиться как к фракционной деятельности, его мотивация, по всей видимости, носит идеологический характер, а также тесно связана с концепцией идентичности и оскорбленным чувством собственного достоинства.

Социальные антропологи скажут вам, что чувство собственного достоинства – гораздо более сильный мотивационный фактор в «традиционных», а не в «современных» культурах. (14) Принято считать, что в то время как западная идентичность строится в основном на материальной основе, в других культурах гораздо больший упор делается на понятия уважения и чести. Восстанавливая в памяти события последних лет, я прихожу к убеждению, что нам необходимо воспринимать это гораздо более серьезно.

ВОЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ И ИХ МОТИВАЦИИ

Согласно последним исследованиям, решения о начале войны принимаются политическими деятелями, и именно они наиболее активны в поисках оправданий для подобных решений. В «Зарождении войны» Брайан Фергюсон утверждает, что элиты используют в своих интересах тот факт, что сильное чувство групповой идентичности стимулирует настроения коллективной травмы и жажду коллективного возмездия, они развязывают войну, преследуя собственные интересы, зачастую используя людей из маргинальных слоев общества для того, чтобы сражаться вместо себя самих: «В большинстве случаев, – не в каждом отдельно взятом, – решение вести военные действия включает в себя преследование практического своекорыстного интереса тех, кто, собственно, и принимает решение… Лидеры благосклонно относятся к войне потому, что война благосклонно относится к лидерам». В действительности получается так, что они ввергают нас в войну, исходя из своих собственных соображений.

Вместе с тем, лидеры далеко не всемогущи, и события обладают собственной движущей силой. Историки, например, описывали, как в преддверии первой мировой войны правителей подхватил ход событий, динамика войны засосала их и захлопнула ловушку. (15) Иногда они сами подставляют себя своими собственными предыдущими решениями и заявлениями и, таким образом, оказываются вовлеченными в войну достаточно случайно, из-за того, что не оставили себе пути назад (такого, за который не было бы стыдно). Вслед за этим идет презентация причин и следствий – подобно тому, как Тони Блэр непрестанно модифицировал свои аргументы в пользу поддержки войны Джорджа Буша в Ираке, в отчаянной попытке оправдать не имеющее оправдания. Много слов было сказано об отношениях Джорджа Буша младшего со своим отцом и желании одного завершить дело, не законченное другим.

Мы можем констатировать, что Тони Блэр, будучи однажды пойманным в «братские» отношения с президентом США, уже не мог из них вырваться, как, вполне возможно, ни старался впоследствии. Также ему было бы чрезвычайно трудно выйти за рамки образа «принципиального человека, готового к борьбе», разве только при условии ухода со своего поста. С самого начала было ясно, что США полны решимости вступить в войну, и что было бы в высшей степени сложно противостоять инерции милитаризованного мышления (несмотря на обеспокоенность британского военного руководства вопросом законности этой войны).

Судя по всему, втягивание собственных стран в войну оказывает странный эффект на популярность лидеров. Фолклендская война послужила восстановлению популярности Маргарет Тэтчер. В кризисные времена потребность людей в обеспечении безопасности должна быть сфокусирована на ком-то. Поскольку лица, ответственные за кризис, одновременно являются единственными, кто обладает необходимой властью и авторитетом, самым парадоксальным образом именно на них и приходится полагаться, и зачастую выглядящие столь непривлекательно в мирное время качества, внезапно оказываются желательными сильными сторонами.

Очевидно, что возможность примерить на себя такую роль выглядит весьма привлекательно для тех, кому нравится руководить. И, по-видимому, приверженность Тони Блэра сознанию собственной важности и созданию коалиций сыграли ведущую роль в его решении строго придерживаться курса США и президента Буша, вопреки пожеланиям собственного народа и основных союзников в Европе. Праведное негодование тоже приятная эмоция, а наличие внешнего врага творит чудеса с самооценкой, вместе с тем, кстати, отвлекая внимание от всего, что может показаться неудовлетворительным дома.

Томас Мертон утверждал, что те, кто развязывает войны, поступают так из-за глубокой психологической расположенности к этому:

«/Война/… представляет собой приостановление действия разума. Это одновременно и опасно, и служит источником неимоверной притягательности…. Ужасная опасность войны заключается не столько в использовании силы, когда разум терпит поражение, сколько в том, что разум заранее бессознательно блокирует себя для того, чтобы он получал возможность потерпеть поражение, и для того, чтобы применение силы стало неизбежным». (16)

И пусть я не согласна с утверждением, что все войны можно свести к такому глубокому и всепоглощающему психологическому влечению, я убеждена, что оно играет определенную роль, по крайней мере, в некоторых случаях.

Я не хотела бы предположить, что люди, ввергающие свои страны в войны, – даже в те, которые, по общему мнению, совершенно не нужны, – более склонны к злодейству и к порокам, чем все прочие: просто они достигли такого положения в системе государственной власти, где их слабые стороны стали общественно опасны. Я полагаю, что они убеждают самих себя в собственной правоте, что они верят, хотя бы до некоторой степени, в тот миф, который сами и стремятся увековечить. Несомненно, у них имеется некая уверенность в выгодах, кои может принести им собственное главенство. (17) Не буду я также настаивать на том, что они полностью осознают ошибочность своих аргументов. Я прекрасно помню, как в детстве врала родителям, и какое болезненное негодование испытывала, будучи уличенной в нечестности, и как изобретала все новые и новые аргументы, чтобы убедить их и себя. В моем понимании, это общечеловеческий опыт. Но он чреват серьезными последствиями, когда такое представление разыгрывается на мировой сцене.

Личные побудительные мотивы и взаиморасположение лидеров может сослужить как хорошую, так и дурную службу. Говорят, что взаимная симпатия между Рональдом Рейганом и Михаилом Горбачевым (более того – между Михаилом Горбачевым и Маргарет Тэтчер), как бы невероятно это ни звучало, внесла решающий вклад в достижение политического ослабления международной напряженности. По мнению некоторых, тот факт, что сын Веллупилаи Прабхакарана приближался к призывному возрасту, повлиял на решение о прекращении огня в гражданской войне на Шри Ланке, принятое лидером «Тигров Тамил Илама». Личные интересы политиков, их карьерные запросы и желание произвести яркое впечатление в обществе, а также их убеждения, способности и здравый смысл играют жизненно важную роль в создании и разворачивании событий.

И хотя я полагаю важным признание огромного влияния личного мышления и поведения лидеров на течение событий, я бы не хотела высказывать предположение, что они действуют в вакууме, обладая всей властью и беря на себя всю ответственность. Все те, кто работает с ними, консультирует, поддерживает и лоббирует или же те, кто оказывается не в состоянии противостоять им – все они являются соучастниками в делах лидеров. И все они действуют в рамках существующих систем и культур. Я рассмотрю эти более широкие механизмы и влияния в главе 3.

«Гуманитарные поводы» для войны наиболее заманчивы, но опыт показывает, что именно они обычно являются прикрытием для гегемонистских устремлений и там, где эти интересы ослаблены, интервенция бывает незначительной или отсутствует вовсе. И не нужно быть заядлым циником, чтобы прийти к выводу о том, что в широком историческом контексте решения о начале войны (будь то гражданской или международной) обычно не опираются на чистый альтруизм и борьбу между «положительными» и «отрицательными» персонажами. Они, скорее, демонстрируют борьбу за власть, ведущуюся с переменным успехом между одной могущественной державой или одной группировкой или другой, при этом «обычные люди» втянуты в процесс как простые солдаты или становятся жертвами насилия, числящимися как потери среди гражданского населения.

Существуют проблемы справедливости, прав человека и самоопределения, которые мы в большинстве своем считаем достойными того, чтобы бороться за них или защищать их. В мире встречается также множество ситуаций, которые – вполне справедливо – вызывают у нас негодование и сочувствие. Все они призывают нас к действию. В подавляющем большинстве случаев внешний мир либо не предпринимает никаких действий, либо делает незначительные шаги. Например, не так давно Криса Паттена, комиссара по внешним связям Еврокомиссии, спросили в радиоинтервью, что следует сделать с Бирмой, где Аун Сан Су Чжи содержится под домашним арестом без суда и следствия за ее демократическую деятельность, а многие из ее последователей убиты. Его ответ, в сущности, сводился к утверждению, что мы не можем вмешиваться везде, где нарушения прав человека и деспотизм выходят из под контроля. (18) Война в Восточном Тиморе длилась десятилетиями, прежде чем «международное сообщество» решило вмешаться. Война в Конго унесла три миллиона жизней, пока мир взирал на происходящее – или отворачивался от него.

Вопрос, что можно или следует предпринимать в таких ситуациях, также будет обсуждаться в главе 5. Здесь же достаточно отметить, что пассивность и выступления против насилия не являются единственными возможностями. В бессчетном количестве ситуаций всех видов и на разных уровнях изменения имели место благодаря общественной и политической деятельности. Иногда разительные перемены наступают с удивительной скоростью, в других случаях на это уходит много времени, причем события по многу раз поворачиваются вспять. Именно так зачастую и происходят изменения – включая «смену режима». Даже хватка тиранов ослабевает. Доказательством тому служит пример Латинской Америки, пусть даже она и по сей день остается регионом неспокойным и страдающим от нищеты. Возьмем Южную Африку, где массовое движение гражданского неповиновения в городах и поселках оказало существенное влияние на преодоление апартеида. Несмотря на то, что всевозможные невоенные и ненасильственные альтернативы будут рассмотрены в книге позже, я тем временем проиллюстрирую второе из ложных допущений, на которых базируется военный миф, обратив особое внимание на ситуацию, в которой не были исчерпаны даже наиболее очевидные альтернативы.

«ИСЧЕРПАННЫЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ»: СИТУАЦИЯ КОСОВО

Как я утверждала в 1 главе, гегемонистские войны в Афганистане и Ираке велись не ради справедливых причин, хотя их и представляли как «войны гуманитарные». (19) Не были они и самым последним средством для разрешения ситуации. Однако аргументация в их пользу подкреплялась постоянными ссылками на войну в Косово, которая приводилась в качестве примера надлежащего использования военной мощи. В то время мы полагали, что это была война как «крайнее средство». По этой причине она остается ключевым элементом в полемике на Западе, ярким примером военного мифа в действии. Более того, трудно опровергнуть заявление, что «все прочее было испробовано», а именно доказать его несостоятельность иначе, нежели продемонстрировав в деталях, что же еще можно было попробовать сделать в том конкретном случае. Исходя их этих двух причин, я займусь данной проблемой, взяв войну в Косово в качестве типичного примера, и проанализирую его в подробностях. Хотя основное внимание будет сосредоточено на изучении того, что еще могло быть сделано, я начну с общего взгляда на правомерность заявленной цели войны, а закончу обзором ее результатов.

Эта война, подобно тем, что последовали за нею, была заявлена как война гуманитарная. Пропаганда велась довольно искусно и, за некоторыми исключениями, как во время войны, так и после нее, мало что было сделано в противопоставление этой пропаганде. Нам надолго врезались в память эти бесконечные, ужасающие картины отчаявшихся людей, старых и молодых, бредущих в страхе по плохим дорогам, в попытке избежать гибели в собственных квартирах и деревнях. Большинство будет помнить эти картины как причину ввода войска НАТО в Сербию, а не как один из непосредственных результатов этой войны (а ведь в действительности дело обстояло именно так). Известно, что многие отставные министры и военные предостерегали против войны в Косово, предсказывая, что планируемые действия НАТО не предотвратят, а наоборот спровоцируют кровавые бесчинства в широких масштабах. Почему же тогда война началась?

Представляется справедливым предположить, что необходимость предпринять реальные шаги послужила приоритетным фактором после всех нападок, обрушившихся на Запад за его замедленную реакцию на предшествующие войны на территории того, что когда-то было Югославией. Дейтонские соглашения положили им конец, пусть ненадежный и неудовлетворительный. И поскольку Слободан Милошевич был необходим для достижения этих соглашений, его положение укрепилось благодаря им, а ситуация в Косово так и осталась неразрешенной. Пренебрежение мнением Запада со стороны Милошевича сделало его продолжающуюся деятельность докучной, не только из-за его политики относительно Косово, но и по более широкому спектру политических вопросов. При том, что во многих частях света диктаторы процветают, терпеть такого человека у власти в Европе было неприемлемо.

Угнетение албанского населения в Косово было реальным и жестоким. Легко (и справедливо) было предположить, что ситуация неприемлема, и изложить доводы в пользу того, что имеется убедительный мотив для интервенции определенного рода. Однако, утверждение, что такое действие было предпринято как крайнее средство, не соответствовало действительности, и само по себе основывалось на двух ложных посылках. Согласно первой из них, все прочие меры были испробованы, согласно второй – все другие попытки решить проблему неоспоримо доказали невозможность добиться успеха и каким-то образом оказалось, что продолжать действовать в том же направлении было бесполезно. На самом деле сделано было очень немногое, причем делалось все с запозданием, плохо и неискренне. Поскольку этой войне отводится такая ключевая роль в оправдании последующих западных «интервенций» (слово само по себе недвусмысленно намекает на некие предположения), я проанализирую события, составившие кульминацию этой Натовской войны, и выделю некоторые из них, которые могли бы быть предприняты на каждом этапе с тем, чтобы перенаправить ситуацию в иное русло. Кризис, завершившийся бомбовыми ударами НАТО, смертями и разрушениями, изгнанием более миллиона албанцев из их домов и с их земли, назревал в течение более десяти лет. Слободан Милошевич пришел к власти во время крупного переворота после падения коммунизма, когда политика и национальное самосознание подвергались пересмотру. С 1974 года Косово было автономным регионом с самоуправлением в составе Югославии. Регион, однако, был доведен до нищеты, и лучшие рабочие места шли, по большей части, к представителям меньшинств – сербам и черногорцам. В 80-е годы нестабильность в регионе нарастала, и в 1989 году Милошевич использовал сложившуюся ситуацию для укрепления собственной политической позиции как националиста и защитника сербов, упразднив автономию Косово. Шаг за шагом были закрыты независимые институты Косово, албанцев убирали со всех властных постов, в общем и целом более 70% албанцев были уволены.

В ответ албанское население Косово под руководством Ибрагима Ругова начало широкомасштабную кампанию ненасильственного сопротивления, организуя «параллельные институты», открывая собственные школы и больницы. Вдобавок, были организованы многочисленные манифестации, хотя к середине 90-х годов публичные акции пошли на спад. (20)

Что же можно было сделать на этом этапе?

·       Оказать поддержку ненасильственной кампании на всех уровнях; организовать акции солидарности по всему миру; проявить межправительственное внимание к ситуации с правами человека и к необходимости развития в Косово.

·       Побудить сербское правительство восстановить права албанцев и других маргинализированных групп населения в Косово и заново обсудить конституциональный статус Косово.

·       Вести диалог на всех уровнях, включая политическое руководство.

·       Исследовать новые формы политических и конституционных отношений с тем, чтобы преодолеть тупик по вопросу суверенитета.

·       Установить более прочные связи между активистами борьбы за мир и права человека «непосредственно в Сербии» и в Косово.

·       Во всех переговорах и соглашениях, касающихся распада бывшей Югославии неуклонно придерживаться регионального подхода.

Нарушения прав человека по отношению к большинству албанского населения и к некоторым иным не-сербским меньшинствам, наряду с созданием параллельных структур и другими видами сопротивления, продолжались в бывшей Югославии на протяжении всей войны, начавшейся в 1991 году и официально закончившейся в 1995 году Дейтонскими соглашениями. На момент заключения этого соглашения не были предприняты меры по решению конфликта в Косова путем восстановления там прав человека и демократии. Хотя, как мы уже видели, это молчаливое признание укрепило власть Слободана Милошевича, которого западные правительства использовали для того, чтобы заставить Радована Караджича подписать соглашение, Сербия впоследствии превратилась в «государство-парию» и понесла экономическое и политическое наказание. При наличии собственного огромного числа беженцев из Хорватии и Боснии и массовой безработице, Сербия столкнулась с огромными трудностями, принесшими бесчисленные страдания ее народу. Несмотря на героические усилия движений за мир и демократию, процессы обретения прав человека и демократии в Сербии подвергались постоянным нападкам, и ситуация в Косово продолжала ухудшаться.

Что же можно было сделать на этом этапе?

·       Стимулировать демократизацию и децентрализацию в Сербии.

·       Поддерживать организации «гражданского общества» во всех частях Сербии, работающие на благо мира и демократии.

·       Поддерживать продолжающееся ненасильственное движение в Косово.

·       Развивать диалог между ненасильственным движением в Косово и оппозиционным движением в Сербии.

·       Всячески способствовать внутриэтническому диалогу на уровне народных масс и среди лидеров среднего уровня.

·       Создавать экономические и политические побудительные мотивы для всех партий для достижения мирового соглашения.

·       Обеспечить уважение и поддержку потенциального посредничества России, предпринятого в попытке убедить президента Сербии ввести реформы, обуздать свои вооруженные подразделения и допустить контроль за соблюдением прав человека.

·       Соблюдать последовательный региональный подход при проведении всех переговоров и заключении всех соглашений, связанных с распадом бывшей Югославии.

·       Согласовывать политическую деятельность, связанную с ситуацией в Косово, и переговоры касательно соглашения о будущем статусе региона с Дейтонскими соглашениями.

По мере активизации нарушений прав человека, кампания ненасильственных действий и ее лидеры испытывали все усиливающее давление, требовавшее оставить ненасильственное сопротивление в пользу вооруженной борьбы. Провал попыток со стороны Запада поддержать Ибрагима Ругова и его сторонников привел к созданию ситуации, в которой косовские албанцы могли утверждать, что ненасильственные действия провалились и прийти к выводу, что только насилие может обеспечить им требуемое внимание. В 1996 году была сформирована Армия освобождения Косово (АОК), что привело к раскручиванию спирали насилия, когда в ответ на убийства сербских полицейских и бойцов народного ополчения руками АОК наносились массовые удары по албанцам. После долгих лет предупреждений и игнорирования, по мере эскалации нападений на деревни, сопровождавшихся многими печально знаменитыми чудовищными преступлениями, а также менее масштабными актами мести и запугивания, международное внимание к происходящему обострилось. Сербское правительство дало разрешение на ввод в Косово «контрольной миссии» ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе) по контролю за соблюдением прав человека. Предполагалось, что прибудут две тысячи человек. На самом деле, было послано меньше 1300. И то, большая их часть прибыла с запозданием. Даже эта относительно немногочисленная группа наблюдателей разительно изменила ситуацию к лучшему, и, хотя бесчинства все-таки продолжались, они были уже далеко не такими многочисленными. Таким образом, вполне логичным представляется вывод, что, если бы было послано достаточное количество наблюдателей, и если бы они были хорошо подготовлены к выполнению своей задач (тогда как они оказались практически совсем не готовы), они могли бы сыграть важную роль в прекращении убийств.

Что же можно было сделать на этом этапе?

·       Незамедлительно отправить полный состав наблюдателей с надлежащей квалификацией и подготовкой, будь то от ООН или ОБСЕ; обеспечить им профессиональные консультации и безоговорочную поддержку в области логистики и позволить им выполнять свою работу.

·       Создать площадку для серьезных обсуждений и переговоров на всех уровнях и обеспечить согласованную международную поддержку для мирного промежуточного урегулирования конфликта: некий «модус вивенди», который обеспечил бы защиту прав человека, а также дальнейшее продвижение процесса по обсуждению конституционного вопроса.

·       Предоставить ООН право действовать в качестве посредника и использовать «добрые услуги» России.

·       Со всей определенностью заявить, что главная проблема – права человека, а не всеобщая враждебность по отношению к сербам или нежелание принять во внимание их интересы.

Вместо этого «контрольная миссия» ОБСЕ была неожиданно выведена из региона, установлены крайние сроки, и во время переговоров в Рамбуйе «международное сообщество» внезапно изменило позицию, впервые представив на обсуждение возможность разделения в соответствии с конституцией. Это было сделано с тем, чтобы убедить албанских косоваров принять участие в переговорах. Это означало, что Слободана Милошевича попросили «под дулом пистолета» согласиться с радикально новым предложением, к которому его электорат был совершенно не готов. Когда он отказался подписать предложенное ему соглашение, было объявлено, причем без обсуждения в ООН, что не осталось никакого иного выхода, кроме как предпринять наступление силами НАТО.

Для событий на территории бывшей Югославии не существовало легких решений. Мы не можем сказать: «Вот если бы то-то и то-то было сделано, тогда все было бы хорошо». Тем не менее, мы можем сказать, что имелись конструктивные обстоятельства, которые могли бы быть использованы, при условии наличия доброй воли и ресурсов, и что на разных этапах были допущены ошибки, обусловленные господствующими интересами Запада и нехваткой ясного подхода, недостатком уважения к местному населению, а также отсутствием серьезного анализа возможных последствий «военных решений». В данной ситуации, впрочем так же, как и всегда, слепая, ни на чем не основанная вера в то, что, мягко выражаясь, можно назвать «силовым решением», объединилась с нехваткой приверженности к невоенным действиям, к тому моменту в значительной степени находившимся в рамках компетенции правительств.

Уровень усилий, которые вкладывались в поиски решений для проблем в Косово посредством невоенных действий – иными словами, удивительно низкий уровень – не был таким уж необычным. Ситуация складывалась весьма типичная. Там, где, в конце концов, корыстные интересы или давление со стороны общественности требуют хоть каких-то действий, по всей видимости, выбор делается в пользу военных «решений». Это в свою очередь означает, что потенциальный арсенал невоенных ответных действий остается по большей части слаборазвитым. Война может быть хорошим методом для того, чтобы победить врага (при условии, что победитель – вы), но она остается в высшей степени неэффективным методом достижения мира, как я постараюсь сейчас доказать, анализируя третье допущение военного мифа, а именно, что война является действенным способом достижения хороших результатов во имя хороших целей.

ЭФФЕКТИВНОСТЬ ВОЙНЫ ВО БЛАГО

Давайте сначала взглянем на итоги войны НАТО в Косове. Как и предупреждали разнообразные военные эксперты, насилие против албанцев в Косово не прекратилось, но существенно возросло, и начался ужасающий массовый исход населения. Погибали представители гражданского населения всех этнических групп.

Был нанесен серьезный ущерб инфраструктуре Косово и остальной части Сербии, химическое загрязнение и радиация от обедненного урана из боеголовок отравили регион, смертоносные кассетные бомбы засорили землю, и все надежды на межэтническое мирное сосуществование в Косово были отложены на десятки лет в будущее. Ненависть, порожденная тем, что сотворили сербское ополчение и действия НАТО, была такой, что возможности для межэтнической толерантности были практически уничтожены. Албанское население, увидев, что его стремление к отделению получило поддержку, более не склонно было продолжать существование в единых с Сербией рамках, а потребовало полной государственности. Этнические меньшинства и толерантные албанцы были запуганы и убиты.

Большинство сербов вынудили бежать, а те, кто остались, могли продолжать жить на прежних местах только под защитой международных сил, не имея возможности выйти за пределы своих «анклавов».

Да и как могло быть иначе? В конечном итоге международные действия поощряли насилие, и это был их выбор. Как можно было ожидать, что, после того, как «международное сообщество» сделало сербов врагами албанского населения Косово, албанцы не начнут обращаться с ними точно так же? Я была в Приштине как раз тогда, когда проходили широкомасштабные и бурные демонстрации из-за того, что один из бывших бойцов АОК был привлечен к суду за преступления, совершенные во время войны или после нее. Люди были в ярости. Они говорили: «мы были вашими союзниками во время войны. А теперь с нашими лидерами обращаются как с преступниками». В очередной раз война самым очевидным образом провозгласила и приумножила агрессивное поведение, которое само по себе не имеет ничего общего с миром и его нормами.

Тем временем, местный потенциал самостоятельного экономического развития был серьезно подорван подавляющим международным присутствием в Косово, как военным, так и гуманитарным, поглотившим квалифицированные кадры для выполнения неквалифицированных работ. Местная экономика, и без того слабенькая, была разрушена, и на ее место пришла «черная» экономика, изворотливая и спекулятивная. (Как ни парадоксально, лица, задействованные в незаконных и беспринципных торговых сделках, не знают этнических границ, но работают вместе на удивление эффективно). Основная часть населения утратила все иллюзии и запугана. Мало кто осмеливается выступать против новой тирании тех, кто пришел к власти через войну, или тех, кто использовал социальное, политическое и экономическое затишье, вызванное ею, для того, чтобы создать свои собственные одиозные империи. Регион ничуть не ближе к демократическому плюрализму, чем был когда-либо и, подобно Боснии, возлагает надежды на вооруженные силы для поддержания хрупкой стабильности на годы вперед. И хотя суммарное международное присутствие понемногу сокращается, это происходит в основном благодаря тому, что фонды и персонал переводят в недавно разоренные войной страны – в Афганистан и Ирак.

НАТО легко было сказать «мы одержали победу», точно так же, как высказался и Джордж Буш-мл., когда объявил об окончании основных военных действий в Ираке. Но военная победа (в обоих случаях над «врагами», неспособными к активному военному сопротивлению) отнюдь не свидетельствует о достижении всего того хорошего, что было заявлено в качестве оправдания войны. Смена режима произошла, но достигнут ли мир? Пришел ли конец этническим чисткам? Добились ли мы этнического сосуществования и плюралистической демократии?

Можно ли рассматривать итоги войны в Косово как исключение? Какие результаты можно считать достаточным оправданием военных действий, если таковые вообще возможны? Войну обычно «продают» под тем или иным соусом, тайно или явно, чаще всего утверждая, что она несет мир. (21) Чтобы посмотреть каков ее коэффициент полезного действия в этом аспекте, нам потребуется рабочее определение. Будет полезно разделить его на две части: «негативный мир», (22) или отсутствие боевых действий, и «позитивный мир». Последний я бы определила как состояние дел, при котором удовлетворяются основные гуманитарные потребности населения – как физические, так и умственные, при этом существует политическая свобода для всех и справедливая доля участия в управлении, ответственности и благосостоянии. При этом наличествуют уважение и забота, которые находят отражение в законодательстве, государственных системах и поведении, и которые предоставляют возможность для конструктивного решения конфликтов. Поводы для войны, обусловленные «безопасностью», которые мы уже обсудили, соответствуют концепции «негативного мира», а «необходимость освобождения народа от диктатуры» соотносятся с концепцией «мира позитивного». Насколько эффективной может быть война, если рассмотреть ее с этой точки зрения?

Прежде всего, трудно со всей определенностью предсказать военные итоги войны – победу или поражение – что, по правде говоря, и есть непременное условие определения ее действенности. Эти итоги зависят от той относительной мощи, с которой одна сторона способна наносить ущерб посредством разнообразных насильственных действий, а другая – способна противостоять насилию, но в это уравнение привносятся и многие другие факторы. Гитлер мог бы выиграть Вторую мировую войну, и тогда миллионы жизней были бы принесены в жертву напрасно. Появление новых «игроков» и иные факторы могут изменить соотношение сил в ходе развития динамики войны. Могут появиться новые победоносные виды вооружений. И хотя в некоторых случаях, такие события могут сыграть решающую роль, тем не менее, превосходящей огневой силе может с успехом противостоять упорство сопротивляющейся стороны. Кто мог предвидеть поражение США во Вьетнаме? (И я пишу это в тот момент, когда начинают проводить параллели между Вьетнамом и Ираком).

Даже если военная победа обеспечена тем, кто утверждает, что развязал войну сугубо в «мирных целях», чего достигает война с этой точки зрения? Давайте взглянем на войну, чья «эффективность» едва ли подвергалась сомнению когда-либо. Итог Второй мировой войны обычно сводится к простой фразе «Гитлер и фашизм потерпели поражение», но реальность была гораздо более сложной. Произошли ужасные события, и многие последствия войны оказались непредсказуемыми. Безусловно, Гитлер был мертв и военная победа «Союзников» предотвратила создание фашистской Германской империи. Но за это время в лагерях смерти и по всему миру были убиты 6 миллионов евреев, а в пожаре войны, охватившем весь земной шар, умерли 40 миллионов человек. Были разработаны первые атомные бомбы и сброшены на Хиросиму и Нагасаки, а также не на шутку разгорелись «Холодная война» и гонка вооружений, как обычных, так и ядерных. Восточная Европа и Балтийские страны отошли к России и стали частью Советской Империи. Пока внимание мировой общественности было сосредоточено в другом направлении, Мао Цзе Дун восторжествовал и Китай также перешел под управление коммунистов.

В Великобритании среди непредвиденных последствий войны можно было наблюдать ослабление классовых структур и основание социально ориентированного государства под руководством правительства лейбористов. Но времена были нелегкие, а экономика значительно ослаблена. Она была не в состоянии и дальше поддерживать военный потенциал, необходимый для империи. Британская мощь во всемирном масштабе шла на убыль.

Германии был нанесен ужасающий урон. Ушло много лет на восстановление ее инфраструктуры и экономики. Япония также понесла тяжелый ущерб. Но поскольку действовал запрет на производство оружия и все усилия в этих странах были нацелены на технологические исследования и разработки сугубо в мирных целях, экономики, как в Германии, так и в Японии росли и крепли, и их промышленное превосходство было обеспечено.

Коротко говоря, долгосрочное воздействие Второй мировой войны было колоссальным и вышло из-под контроля участников этой войны – даже победителей. При том, что война достигла исходных анти-экспансионистских целей союзников, она была катастрофична в переводе на язык человеческих страданий. Она дала волю новым ужасным видам насилия, и одновременно с обузданием одного проявления тирании, она предоставила возможность экспансии для другого.

Возвращаясь к настоящему и к воздействию Войны против террора: со времен войны в Ираке имели место повторяющиеся публичные заявления о трудностях «победы мира», в противоположность легкости «победы в войне». Эта относительная трудность едва ли способна вызвать удивление. Война представляет собой процесс разрушения, в котором грубая сила способна достичь очень многого и очень быстро. Но, если она оставляет людей в живых, тем самым она оставляет в живых и возможность продолжения сопротивления, так, что даже безопасность победителя остается под угрозой, а местное население лишено безопасности, необходимой для установления мира.

Положительный мир, который также нуждается в безопасности, подразумевает всеобщее благосостояние населения, хотя этот показатель всегда остается относительным, что в свою очередь, включает в себя многое: например, экономическое стимулирование, гарантия возможности жить без чрезмерного вмешательства и угроз; право высказать собственное мнение в вопросах, касающихся тебя лично; душевный комфорт; позитивные связи с другими; помощь, когда она необходима; образование и положение в обществе. Невзирая на тот факт, что войны могут вестись с объявленной целью добиться таких «гуманитарных» целей, война оказывает катастрофическое влияние именно на все эти моменты. Британский министр иностранных дел Джек Стро был прав, когда недавно высказался в ходе дискуссии об израильско-палестинских отношениях: «Если людям нужен мир, единственным способом добиться его остается мирный прогресс».

Какой бы глянец не наводили на них, плоды войн, которые Запад вел в последнее время, в действительности оставляют на губах вкус пепла, не достигнув ни негативного, ни позитивного мира. Да и как могло бы быть иначе? Своими действиями мы попрали все принципы мира, демократии и международного права. Создается впечатление, как будто на месте былого «режима» раздался взрыв, и осталась огромная воронка, а на ее месте самым волшебным образом образовался оазис гармонии и демократической стабильности. Как будто было возможно в одно мгновение, или даже в течение нескольких месяцев, сплести сложную паутину требуемых отношений и систем, создание которых – процесс медленный и естественный. Как будто можно было привнести сверху и снаружи то, что должно было произрасти изнутри, стремясь ввысь. Как будто можно было ожидать, что люди будут радостно приветствовать вторжение «освободителя», несущего угнетение для страны, способствующего гибели более полумиллиона детей из-за санкций, и что ответом людей станет реальное проведение в жизнь тех ценностей, которые были грубо и полномасштабно попраны у них на глазах.

Помните того американского генерала, который сказал репортерам, что мародеры в Басре просто возвращали себе то, что им принадлежало? Помните грубые шутки, карты, списки на убийство, снос статуй? Это все неотъемлемая часть культуры войны – не мира. Неудивительно, что последовали мародерство, суды Линча и разрушение истории цивилизации. То, что происходило на улицах городов Ирака, когда все системы рухнули или приостановили функционирование, могло служить устрашающим символом нашей потребности в порядке и хрупкости этого самого порядка. Примером триумфа мужского шовинизма над гуманностью служит убийство одной из трех женщин, членов Совета Ирака, назначенного США. Другим таким примером стал захват власти в Косово новой мафией. Трансформировать уродливую диктатуру в свободное и справедливое общество - безусловно, достойное устремление, но пытаться проделать это посредством грубого, невежественного и диктаторского насилия демонстрирует весьма слабое понимание природы свободы, справедливости и общества.

Войны в значительной степени состоят из актов вражды, а не сотрудничества, наложения запретов, а не переговоров, казней без суда и следствия, а не ведения процессов должным образом, разрушения, а не созидания. Мир (позитивный мир), согласно моему определению, это состояние, в котором культура народа, структуры, в рамках которых этот народ живет, взаимоотношения, в которые люди вступают, взгляды людей, а также их поведение, характеризуются взаимным уважением. Если это описание достоверно, тогда попытка добиться мира посредством войны не что иное, как, прибегая к хорошо известной метафоре, попытка собирать с репейника смоквы. (23)

Более того, если одна форма насилия берет верх над другой, вполне вероятно, что та проявится вновь, но в ином виде, так, что даже негативный мир остается под угрозой. Всецело довериться войне как средству достижения более упорядоченного мира означает игнорировать фундаментальное отсутствие законности в мире, который управляется силой оружия и экономики. Это означает согласие с использованием неприкрытой агрессии для достижения господства. Закон, по контрасту, предназначен для регулирования использования власти. Законы войны могут стремиться обуздать власть, но логика войны не терпит ограничений. Можно проявлять сдержанность, когда имеется такая возможность, но основная движущая сила все-таки – это категорическое требование победы.

Благодаря своему превосходству в военной силе США в настоящее время могут игнорировать все международные институты, предназначенные для регулирования международных принципов поведения. Всемирный «международный жандарм» не соблюдает нормы международного права. Попытавшись дестабилизировать работу ООН путем подкупа и запугивания членов Совета Безопасности, США затем смогли игнорировать его предписания. (24) Неудивительно, в таком случае, что США отказались отвечать перед Международным судом. Никакой Гаагский Трибунал не привлечет Америку к ответственности. Более того, согласно законам войны пока что в руки правосудия попадали только побежденные, а победители – никогда. Система, в которой война рассматривается как верховный судья в последней инстанции, по природе своей несовместима с правопорядком и соглашениями, проводимыми через ООН. В такой системе ни одно способное «диктовать свои условия» благодаря собственной военной мощи государство не уступит свои прерогативы, поставив себя на один уровень с теми государствами, которые такой возможности не имеют.

Глава британской миссии в Ираке недавно заявил (и при этом слова его прозвучали невероятно благоразумно): «У нас есть возможность урегулировать ситуацию в данном регионе», таким образом выставив напоказ и весьма амбициозную и ошибочную теорию, что мир можно привнести извне через войну. Динамика войны сковывает и вытесняет конструктивные формы совместной деятельности, оттесняя их на задворки или же оставляя только те из них, что довольствуются крохами со стола войны. Мира в любой точке планеты могут достичь только люди, живущие там. В лучшем случае войны заканчиваются принудительным введением «мира» от победителей к побежденным или же сделкой, заключенной между различными воюющими партиями, в которой не учитываются пожелания тех, кто не принимал участия в военных действиях.

Всецелое доверие войне, как средству обеспечить права человека, так же представляется противоречивым. Война состоит из нарушений прав человека. Она основана на фундаментальном подразделении на «своих» и «чужих», что делает права человека, изначально основанные на равенстве, бессмысленными. Даже понятие защиты «невинных гражданских лиц» (противопоставляемых солдатам, по отношению к которым действует презумпция виновности), не имеет ничего общего с правами человека, не зависящими от понятий невинности и вины, но являющимися безоговорочными. Какими бы ни были законы войны, и, невзирая на гневные протесты, вызванные якобы имевшей место «казнью» британских солдат в Ираке, по сути своей, все убийства, которые война влечет за собой, представляют своего рода казнь без суда и следствия. «Операция по обезглавливанию» и список разыскиваемых «живыми или мертвыми», составили то, что Арундати Рой назвала «самым детально разработанным планом убийства по политическим мотивам в истории». (25) Однако же, живые враги могут говорить, тогда как мертвые уже не заговорят, а посему многие из списка объявленных в розыск были взяты в плен, а не убиты.

Обращение с пленными на базе США в Гуантанамо, причем среди них были и дети, повергло в шок всех имеющих отношение к вопросам гражданских свобод и к поддерживающему их законодательству. Но подавляющее военное превосходство, дающее США возможность навязывать свою волю по всему миру, дает им также возможность вступать в противоречие с нормами международного права, оставаясь при этом безнаказанными. Тем временем, «Война с террором» ограничила гражданские свободы во многих странах, включая Великобританию. Перевести страну на «военное положение» означает присвоить себе право ограничить свободу передвижения и информации, а также создать климат, в котором меры, в иных обстоятельствах показавшиеся бы немыслимыми, представляются вполне оправданными. Испанское правительство даже внесло законопроект, предусматривающий особый состав преступления, а именно «пораженчество», с тем, чтобы контролировать свободу антивоенных выступлений. И, сосредоточившись на контроле, мы теряем возможность наводить мосты, которые на самом деле могли бы укрепить нашу безопасность.

Атаки США на офис «Аль-Джазиры» в Кабуле и позже в Багдаде (а также на отель, где располагался международный пресс-центр), так же, как и бомбардировка ТВ-станции в Сербии, представляли собой недвусмысленное выражение враждебности военных лидеров по отношению к демократическому принципу свободы выражения мнений и распространения информации. Пропаганда – это орудие войны, она лжива, когда исходит от «них», и называется «новости», когда исходит от «нас».

При демократическом режиме решения принимаются посредством диалога и процесса согласования. Демократию нельзя навязать – ее можно только практиковать. Ее можно поддерживать, вдохновлять, ей можно учиться на примере других. Война противоречит ее основополагающим принципам. Даже в тех ситуациях, когда предпринимались искренние попытки (как это было, по моему мнению, в Косово) оказать поддержку установлению демократии, результат получался прямо противоположный, динамика войны и ее ценности упорно продолжают свое существование и остаются враждебными демократии.

Демократия также подразумевает открытое правительство. Но точно так же, как обман есть орудие войны, (26) военные лидеры обманывают свою аудиторию относительно реальности, с которой они сталкиваются. У них есть все основания, чтобы удерживать при себе свою аудиторию и своих союзников, прибегая к позитивному благоприятному толкованию происходящего. Таковыми представляются нынешние попытки в США свести к минимуму телевизионные материалы ежедневных убийств американских солдат в Ираке и фабрикование фальшивых писем, приходящих якобы от американских солдат и провозглашающих высокую степень решимости и оптимизма. Военные лидеры опускаются также до еще более вопиющих форм обмана общественности ради оправдания своей деятельности, как например «досье» Тони Блэра, содержащее «свидетельства» против Саддама Хусейна. Как стало широко известно позже, это «досье» было ни чем иным как (фальсифицированной и без ссылки на источник) устаревшей докторской диссертацией.

Но ведь может же война иметь положительные результаты? Сопротивление вторжению и избавление от тиранов – это положительные цели, которые можно достичь через войну, не так ли? И, конечно же, существуют ситуации, когда невмешательство – преступно, ведь верно? Здесь речь идет о двух спорных вопросах. Первый – это неспособность без войны справиться со сложной и устоявшейся ситуацией грубого насилия – такой как в Конго – даже при наличии доброй воли, чего в действительности нет вовсе. Второй – затраты на войну, которую ведут ради «правого дела» – даже в тех случаях, когда правое дело действительно таковым является. Затраты включают не только потери, понесенные населением охваченного войной региона, но и, как в войнах, которые мы уже упоминали, имеется в виду ущерб, нанесенный нарушением общечеловеческих ценностей, во имя которых такие войны и ведутся, что в свою очередь влияет на способ и на жестокость ведения этих войн. Все это и есть та цена, которая входит в итоговый результат таких войн, отражается во влиянии широкомасштабного насилия на последующее общество. Более того, до тех пор, пока военная сила тех, кто вызвался дать людям справедливость, больше, чем у тех, кому они противостоят, их война принесет только усиление репрессий или годы изнурения и потерь. Какими бы ни были ставки и риски, такие войны несут с собой все те же катастрофические последствия, что и другие войны. И это – единственные итоги войны, в которых можно быть уверенным.

НЕГАТИВНЫЕ ИТОГИ ВОЙНЫ

Вот чего нам никогда не обещают, когда война еще только в перспективе, так это ее совершенно определенных последствий, а именно, результатов, противоречащих цели установления мира и разрушающих все его ценности. И если военный исход бывает сомнителен, то совершено точно можно предсказать тот хаос, который сеет война. Каковы бы ни были цели, слишком высока цена. Сквозь века, история войн была полна невыразимых страданий как участников боевых действий, так и тех, кто в них не принимал непосредственного участия, когда судьба сражений решалась комбинацией удачи и силы. В этой истории даже победы влекут за собой неимоверные потери, бедствия и разрушение. Как написал мне в сообщении электронной почты мой сербский друг: «Победитель получает приз. А приз этот – кучка пепла». Уже стало избитой фразой высказывание, что, если бы инопланетяне прибыли на нашу планету, они бы не поверили насколько разрушительно наше поведение. И, тем не менее, мы не вносим этот аспект в нашу переоценку войны как института.

Может быть, одной из причин по которой мы не подвергаем радикальному пересмотру реалии войны, является то, что невыносимо размышлять о них и почти невозможно их вообразить. Пока война в Ираке была еще на стадии угрозы, наш маленький внук обжег руку над плитой. Его родители были убиты горем, а страдальческие вопли, длившиеся целых два часа, повергли всех нас в слезы и предобморочное состояние. А это был всего лишь неглубокий ожог. Укол морфия и внушительная повязка утешили и его и нас и вернули в состояние поколебленной было жизнерадостности. Но меня преследовал этот краткий экскурс в состояние глубокого страдания, и незначительное происшествие поставило меня лицом к лицу с истинной чудовищностью боли и мучений, которые несет с собой война, когда, увы, слишком часто нет ни морфина, ни бинтов, а те, кому удалось избегнуть ран и гибели, вынуждены беспомощно смотреть, как страдают люди вокруг них. Те виды причинения вреда, которые мы называем беспределом или грубым актом насилия (причем вполне справедливо), подобно разрушению Всемирного Торгового Центра или взрывам на Бали, являют собой события действительно ужасные. Но почему-то остается неочевидным, что точно такие же разрушения и смерти – самое обычное дело во время войн, ведомых теми, кто каким-то образом исключен из «оси зла».

Что можно сказать об ужасных сценах, которые описывали иракские врачи, работающие в разграбленных госпиталях, без воды и медикаментов? Или о воздевшем в жесте отчаяния руки к небесам мужчине в городе Хилла к югу от Багдада, чье фото было помещено на первой полосе «Джордан Таймс» в апреле 2003 года. У его ног гробы трех его детей, одному из которых не было еще и года. Мужчина рассказал, что он потерял 15 членов своей семьи, когда в пикап, в котором они ехали, попала ракета, выпущенная с американского вертолета Апач.

Когда я стояла в пикете во время той войны, прохожий крикнул: «Да он же серийный убийца!» И не стал дожидаться моего ответа, а я хотела сказать ему, что «мы» тоже были серийными убийцами. Когда война закончилась, некоторые комментаторы заявляли, что те, кто выступали против войны, сейчас должны изменить свое мнение, как будто то, о чем мы так ясно высказались: «Не от моего имени», вдруг станет вполне приемлемым. Друг сделал новый плакат с фотографией печально знаменитого иракского ребенка, потерявшего обе руки, большую часть кожи и 15 родственников. Под фотографией он написал: «Это сделано от вашего имени?» Когда война окончена, о ее жертвах, которые так далеко, быстро забывают. Не имея собственного голоса и права выступать от своего имени, те, кто был «освобожден» смертью или причислен к невидимым шеренгам покалеченных и членов их семей, уже не включаются в подсчеты. А те из нас, кто живет в безопасных местах, продолжают жить так, как будто ничего не случилось.

При том, что в основном я была сосредоточена на последних войнах Западной интервенции, все войны в прошлом и настоящем имеют ужасающую цену, каковы бы ни были их провозглашенные цели. Вторая мировая война стоила не поддающиеся воображению 40 миллионов жизней, и из этого числа большая часть погибших были сожжены или разорваны на куски.

Хотя те, кто несет на своих плечах основную тяжесть войны, являются в большинстве своем мирными жителями, не следует забывать и о страданиях солдат. Ну кто же окажется неспособным пожалеть молодых людей, патрулирующих улицы и дороги Ирака в настоящее время, которым запрещено говорить с репортерами о своем низком боевом духе, но ожидающим в любой момент, что окажутся в очередном взорванном джипе или в очередном сбитом вертолете. У тех, кто, в конце концов, вернется домой, душа будет обезображена тем, что они сделали и чему были свидетелями. С момента завершения последней Войны в Заливе, покончили жизнь самоубийством в пять раз больше солдат, чем погибли непосредственно в ходе военных действий. (27)

Гражданские войны, партизанская борьба и терроризм также оказывают ужасающее влияние на жизни тех, кому пришлось это пережить. Поколения молодых людей «отдают» свои жизни в ходе таких сражений и отнимают жизни многих других. И пока над ситуацией властвует смертоносное отсутствие стабильности, по-прежнему остаются нищета и обездоленность, зачастую лежащие в основе подобных конфликтов. Столь необходимое развитие оказывается невозможным или то и дело поворачивается вспять, даже если к нему прилагается политическая воля. Кормильцы отсутствуют, они в боях, многие убиты или покалечены. Женщины зачастую остаются одни, и им приходится справляться самим, обеспечивая своих детей и старших родственников всем необходимым в самых суровых обстоятельствах. Все общество опускается до звероподобного состояния, и кровавая бойня оставляет глубокие следы на поколениях.

Среди жестокостей войны присутствует и сексуальное насилие. Нельзя сказать, что оно происходит под покровом войны. Связь между ними носит отнюдь не случайный, а фундаментальный характер, скорее явный, а не завуалированный. Сексуальное насилие само по себе является актом агрессии. Оно направлено не только на женщин, но и на детей и мужчин, но наиболее частыми жертвами такого насилия становятся женщины. Сексуальное насилие – это нечто большее, нежели акт неудержимой похоти, управляемой животными инстинктами. Через сексуальное насилие против женщин, мужчины из одного сообщества «доказывают» свою маскулинность и сексуальное превосходство над своими врагами. При том, что сексуальное насилие в ходе войны в последние годы привлекает большее внимание, нежели в прошлом (например, применительно к войне в Боснии), и изнасилование сейчас определяется как военное преступление, унижение и насилие над женщинами остается неотъемлемой частью сущности войны и ее ведения. В следующей главе я постараюсь доказать, что понимание связи между гендерным неравенством и войной играет жизненно важную роль в освобождении людей от пагубного влияния и того, и другого.

Прямое насилие, увечья и смерть, конечно же, являются не единственными разрушительными воздействиями войны. Тяжелый урон наносит разрушение инфраструктуры. Когда применяются бомбы, бомбардировки и гибель людей сопровождается разрушением домов, дорог, мостов, заводов, продовольственных складов, электростанций, систем водоснабжения и так далее (как мы видели в Ираке). Потеря этих производственных сооружений и оборудования в дальнейшем – иногда многократно – усугубляет страдания и смерти. Такое воздействие может выходить далеко за пределы собственных границ страны. Так, бомбардировки сербских мостов через Дунай вызвали экономические лишения в нескольких странах, через которые он протекает.

Часто колоссальное количество тех, кто подвергся угрозе войны и ее последствиям, покидает свои дома, бывает вынуждено бросить урожай на полях и любые другие средства к существованию, предпринимая отчаянные путешествия к неведомым пунктам назначения, где жизнь являет собой непрекращающийся кошмар. Обычно им уже никогда не вернуться назад, им придется строить жизнь заново, наилучшим возможным образом в тяжелейших обстоятельствах, поскольку страны, в которые они могут бежать, сами чрезвычайно бедны, а те страны, которые могли бы с большими на то основаниями позволить себе принять беженцев, демонстрируют крайнее отсутствие гостеприимства.

В то время, когда защита земли и ее обитателей стала не терпящим отлагательства поводом для тревоги и озабоченности, воздействие войны на окружающую среду, похоже, почти не привлекает пристального внимания. При том, что наша планета обладает удивительной способностью к регенерации, уничтожение животного мира и загрязнение почвы и воды, вызванное современными средствами ведения войны, должны сами по себе стать причиной глубочайшей тревоги. Как сказал один друг (28): «Война – это худший загрязнитель окружающей среды». Может показаться, что он преувеличивает, но вспомните горящие нефтяные скважины (в Заливе), удаление растительного покрова (во Вьетнаме) и уничтожение дикой природы, мусор, оставшийся от разрушенных машин и механизмов, загрязнение водных ресурсов. За один день в апреле 1999 года бомбы НАТО разрушили нефтеперерабатывающее предприятие, завод по производству удобрений и построенный американцами нефтехимический комплекс в Панчево. И это всего лишь один эпизод из 78 дней воздушных атак, вызвавших экологические бедствия по всей территории Сербии.

Меньше бросается в глаза обыденное, беспрестанное загрязнение окружающей среды, вызываемое военными воздушными и наземными транспортными средствами, а также военным производством, но оно обладает колоссальным кумулятивным эффектом. Создание, хранение и транспортировка «оружия массового поражения» (а на самом деле всех современных средств ведения войны), не говоря уже об их использовании, представляют угрозу окружающей среде, и это происходит в тот самый момент, когда мы начинаем с ужасом осознавать, какое воздействие на нее оказываем.

Некоторые формы загрязнения окружающей среды, вызванного войной, напрямую оказывают катастрофическое воздействие на людей. Агент Оранж, дефолиант, который США использовали во Вьетнаме, вызывал (и продолжает вызывать) убийственные виды рака и врожденные пороки развития. Обедненный уран, использовавшийся для укрепления боеголовок, которыми обстреливали Ирак в 1991 году, имел сходные ужасающие, хорошо задокументированные последствия. Но никого не привлекли к ответственности. И, невзирая на весьма скромные результаты международной агитационной кампании, противопехотные мины и кассетные бомбы привели в непригодность большие земельные площади и продолжают отрывать конечности и разрушать жизни.

При любой попытке подсчитать действительную стоимость войны необходимо принимать в расчет не только разрушения и бедствия, причиненные непосредственно в ходе военных действий, но и все ресурсы, потребные для восстановления разоренных стран. Достаточно только взглянуть на ТВ видеоматериалы, снятые в Афганистане или Чечне, например, чтобы получить представление об объеме предстоящих задач. И, возвышаясь над всеми затратами на реконструкцию, стоит цена самой войны – ее материальной части и людских ресурсов, задействованных в процессе нанесения таких разрушений.

Просто неприличные суммы в миллиарды фунтов и долларов, по имеющимся данным выделенные на войну в Ираке, олицетворяют то грандиозное богатство, которое могло бы быть использовано для удовлетворения потребностей человека, а не для уничтожения человеческой жизни. (Безусловно, производители оружия наживутся на прибылях, но это уже другое дело). Очевидно, что трудностей в финансировании войн нет: деньги не имеют значения. «Оборонный» бюджет США вырос на 25% за последнее время, а на войну в Ираке Америка потратила сумму, равную четырем годовым бюджетам, предназначенным на помощь другим государствам. (29) Но когда речь заходит о восстановлении или даже о финансировании обычных отечественных служб первой необходимости, денег, похоже, всегда не хватает. Выражаясь словами Президента США Дуайта Д. Эйзенхауэра:

Каждая произведенная винтовка, каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета означают в конечном итоге кражу у тех, кто голодает и кому нечего есть, кто мерзнет и кому нечего надеть.

Такая кража есть не что иное, как безусловное отрицание справедливости и уважения, которые должны быть основным компонентом позитивного мира.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я не пытаюсь доказать, что хороших поводов для войны не бывает вообще. Я утверждаю, что в большинстве случаев войны ведутся по причинам сугубо своекорыстным, а не альтруистическим, и «выигрывают» войны те, у кого есть сила для того, чтобы одержать победу, а не те, кто правы. Я не утверждаю, что не бывает ситуаций, когда, по-видимому, альтернативы войне отсутствуют. Я убеждена, что попытки испробовать альтернативные варианты зачастую не предпринимаются и никогда не проверяются абсолютно все возможности. Я не утверждаю, что война не способна достичь ничего положительного. Я утверждаю, что она представляет собой стратегию непредсказуемую, с высоким уровнем риска, определенные неблагоприятные влияния которой неисчислимы, способность достичь «позитивного мира» остается, с региональной точки зрения, ничтожной, а в мировом масштабе нулевой. Маловероятно, чтобы даже «негативного мира» можно достичь через нарушение безопасности других.

Войны оживляют и укрепляют застарелую вражду. Их период полураспада длится в течение жизни поколений. Трудно представить себе, что войны на Балканах сделали менее вероятными войны здесь же в будущем. И я сомневаюсь, многие ли из нас чувствуют себя в большей безопасности от терроризма благодаря «Войне против террора». (По всей видимости, сотрудники разведки известили Тони Блэра, что война в Ираке сделает Великобританию скорее более, нежели менее уязвимой перед атаками террористов). С точки зрения безопасности все, чего достиг подход США «либо с нами, либо против нас», так это интенсификации поляризации и враждебности, из чего и зарождается терроризм. Такой подход укрепил реакционные движения, получающие поддержку от тех, кто ощущают себя униженными и беспомощными, чьими нуждами пренебрегают. Война, которую начинают, чтобы достичь негативного мира, зачастую становится лишь прелюдией к долгосрочному военному контролю, чтобы сдерживать возрождение насилия.

Жестокость и массовые убийства в ходе террористических атак говорят сами за себя. Нет ни малейших сомнений, что у людей, подобных Усаме бин Ладену, так же, как и у других военных лидеров, имеются смешанные мотивы к тому, что они делают, но совершенно определенно нет никаких причин полагать, что сами они, в отличие от своих методов, каким-то образом сохранили чистоту. Их демократические функции равны нулю. Но те, кто хоть в какой-то степени поддерживают их, поступают так, исходя из ощущения, что это единственный способ отомстить тем, кто видится им тиранами во всемирном масштабе, попирающими их чувство собственного достоинства, их национальную принадлежность, игнорирующими их нужды. В этом смысле прав был Питер Устинов, когда говорил: «Терроризм это война бедняков, а война – это терроризм богатых». Война есть архетип насилия; терроризм это ее бедный родственник. Война обеспечивает «оправдание» для терроризма. Но, в отличие от регулярных армий, терроризм невозможно победить, можно только устранить поддержку террора, решая проблемы, связанные с его мотивами и целями.

Хелен Кларк, премьер-министр Новой Зеландии, обсуждая ведение войны с террором и отмечая размер, населенность и экономический рост Китая, недавно заявила, что Великобритания и США могут еще пожалеть о том, что спустили с цепи «закон джунглей» в международных отношениях. Согласно ее утверждению, согласованные и соблюдаемые правила международного поведения обретают жизненную важность, если мы не хотим, чтобы более слабые страны зависели от милости самых сильных... (30)

Ни одна из империй прошлого не оказалась нерушимой, и было бы глупо думать, что США смогут достичь и удержать «господство по всему спектру». Атака 11 сентября символизировала (для чего она совершенно очевидно и предназначалась) уязвимость даже самой могущественной державы на земле, невзирая на ее огромный военный потенциал. В настоящее время позиция Запада представляется весьма слабой, несмотря на массированную огневую мощь. Те из нас, кто помнят 60-е годы, знают, насколько недолговечным все тогда казалось, включая и саму жизнь и будущее нашей планеты. С тех пор никаких значительных изменений не произошло. Угроза ядерного оружия остается такой же серьезной, как и всегда, более того, она еще усилилась, поскольку ядерное оружие распространилось, как и говорили те из нас, кто выступал против этого оружия. Мир, изобилующий таким потенциалом для собственного разрушения, вся «стабильность» которого зависит от угрозы применения этого потенциала, в действительности мир чрезвычайно хрупкий. Война как «последнее средство», могла придать значению слова «последнее» новый и финальный смысл.

А тем временем, война как институт продолжает доказывать, что она – враг любого вида позитивного мира и гибельна для людей и планеты. В наличии всегда имеется запас оружия для тех, кто желает сохранить контроль над беспокойным населением или построить собственное богатство и власть посредством военизированного устрашения – именно так, как Запад создал собственную власть и продолжает удерживать ее. Гражданские войны продолжают разорять большие куски мира, особенно в Африке и Юго-Восточной Азии. Большинство стран отмечены беспощадной бездной между богатством и бедностью – пропастью, разделяющей каждую нацию и определяющей отношение между Севером и Западом с одной стороны и Югом и Востоком – с другой. Развитию (тому, что я бы назвала скорее ростом человеческого благосостояния) препятствуют войны, экономическое превосходство Запада, опирающееся на военное превосходство, и те немногочисленные богачи внутри этих обществ, поддерживающие собственное положение сходными методами. Войны и расточительное потребление, ради которого войны и ведутся, опустошают землю.

Терроризм является частью динамики войны, какие бы оправдания не предъявлялись и каким бы ни было отчаяние тех, кто прибегает к нему. При том, что вероятность его полного искоренения равна нулю, вряд ли можно предположить, что терроризм достигает каких-либо целей помимо того, что он уничтожает жизни, ожесточает противостояние и углубляет ненависть. «Освободительные войны» могут вестись во имя справедливых целей, но, как следствие, влекут за собой великие страдания. Гибнут и «повстанцы», и правительственные бойцы, а вместе с ними и гражданские лица, вовлеченные в схватку. Крестьяне видят, что их скот захватывают, чтобы накормить тех, кто заявляет, что представляют их интересы, а «коллаборационистов» пытают и убивают. Сражения могут длиться десятилетиями, и, как правило, достигают весьма немногого, если вообще достигают хоть чего-то, чего нельзя было бы достичь другими методами.

Войны способны достичь определенных негативных результатов – что-то разрушить, а что-то ликвидировать – и безусловно, существуют такие вещи, которые следует разрушить и ликвидировать. Но даже самые богатые и самые милитаризированные державы не в состоянии навязать свою волю всему миру посредством военных действий – даже если этой самой воле можно довериться, чего явно делать не стоит. А если бы даже это было так, то результатом стала бы новая тирания, при которой власть и ответственность местного населения были бы узурпированы посторонними лицами, и при которой местные жители видели бы, как их культура и история отбрасываются прочь.

Война по своей природе воплощает ту самую тиранию, с которой она якобы борется. Войну редко ведут по уважительным причинам, и во всех случаях она несет с собой недопустимые страдания. К войне прибегают прежде, чем должным образом испробуют иные методы, а эти самые иные методы на самом деле существуют, как я покажу в главе 5.

Наихудшим следствием любой войны, даже более ужасным, нежели непосредственные бесчинства, которые она несет с собой, является то, что она разрушает основания для достижения мира, обесценивает его культуру и вызывает крушение его институтов, расчищая таким образом путь к новым войнам, новым страданиями и бесконечному, по всей видимости, процессу крушения судеб и разбазаривания ресурсов.

Для нас, для того, чтобы жить всем вместе в безопасности любого рода или для того, чтобы удовлетворять реальные человеческие потребности, например, ликвидировать нищету или бороться с болезнями, уничтожение войны есть необходимое предварительное условие. К тому же, война – весьма дурной способ упрочивать ценности, на которые мы предъявляем притязания, такие как права человека, толерантность, понимание, великодушие, сотрудничество и правопорядок. Миф о войне, как достаточно обоснованном, необходимом и эффективном средстве достижения чего бы то ни было гуманитарного, должен быть развеян раз и навсегда.

3. Война, насилие и человеческая природа

Терпи. В слезах явились мы на свет.

И в первый миг, едва вдохнули воздух,

Мы стали жаловаться и кричать.

Вильям Шекспир, Король Лир

А гордый человек,

Облекшись краткой и ничтожной властью,

Забыв о хрупкости своей стеклянной

И бренности, как обезьяна злая,

Такое перед небом вытворяет,

Что плачут ангелы...

Вильям Шекспир, Мера за меру

Душа – Звезда, что к жизни восстаёт,

Но мы не знаем, где её заход,

Издалека её явленье,

Не в полном забытье,

Не в полной наготе, –

Но странствуя, как Славы облака,

Снисходим мы от Бога, свысока.

Вильям Вордсворт, Откровения о бессмертии

Мы приходим к выводу, что биология не обрекает человечество на войну, и что человечество можно освободить от груза биологического пессимизма и придать ему уверенность для того, чтобы выполнить преобразования, необходимые в этом Международном Году Мира и в будущем. Хотя эти задачи носят институционный и коллективный характер, они также основываются на сознательности отдельных участников, для которых оптимизм и пессимизм – решающие факторы. Как «войны начинаются в умах людей», так и мир начинается в наших умах. Тот вид, который изобрел войну, способен изобрести и мир. Ответственность лежит на каждом из нас.

ЮНЕСКО (Севилья), «ЗАЯВЛЕНИЕ О НАСИЛИИ»

В ходе своей работы профессионального борца за мир и активиста, я встречалась со многими людьми, чья вера в неизбежность войн основывается не только на мифе, который обсуждался в предыдущей главе, но также на представлении о том, что людям по природе своей суждено уничтожать друг друга. В этой главе я хочу обсудить тему войны и человеческой природы и представить иную точку зрения касательно того, откуда же берутся войны. Начну с рассмотрения вопроса о власти.

ВЛАСТЬ КАК ДОМИНИРОВАНИЕ

Какой вид власти используется в войне? Несомненно, это военная сила; но оружие и стратегия войны это средства использования власти в рамках конкретной модели: модели доминирования (1) – контроля или победы над другими. Это не единственная имеющаяся модель, как я покажу ниже, но, как правило, именно эта модель первой приходит на ум, когда мы слышим слово «власть». (2) Вот почему зачастую нам становится не по себе при одной мысли о власти и обладании властью. И пусть втайне мы можем наслаждаться таким могуществом, но вряд ли признаемся в этом открыто. Отзывы о власти носят весьма нелестный характер.

По этой модели, кто-то один или группа приходит к власти, соперничая с другими и превосходя их в процессе борьбы за власть. По существу, сам процесс и заключается в таком соперничестве. В ходе его не обязательно всегда прибегать к насильственным методам, но замешана эта борьба на власти и желании брать верх над другими против их воли, на том, чтобы навязать им свою волю. Модель предполагает соотношение «победитель-побежденный» (или мы должны выиграть, и тогда вы должны проиграть, или наоборот). Обычно, сохраняются такие отношения либо насилием, либо угрозой оного. Они ущемляют независимость группы, попадающей в подчиненное положение.

Когда мы задумываемся о насилии, обычно имеем в виду поведение, преднамеренно рассчитанное на причинение вреда другим, будь то психологически или физически. Этого можно добиться посредством агрессивного воздействия определенного рода – например, испугать, причинить боль, оскорбить, унизить, ударить, покалечить или убить. Но подобное воздействие может также включать лишение того, что необходимо для человеческого благополучия: тюремное заключение либо ограничение свободы или свобод каким-то иным способом; лишение пищи, воды или медицинской помощи, или лишения в более широком экономическом смысле; или отказ в возможностях выражать свои основные ценности или свою самобытность.

СТРУКТУРЫ НАСИЛИЯ

Наряду с тем, что насильственное поведение – прямое насилие – представляет собой форму насилия, наиболее легко подчиняющуюся идентификации, такие видимые посягательства на базовые человеческие потребности поддерживаются «структурами» насилия: (3) то есть организациями и системами, причиняющими ущерб людям – и другим обитателям нашей планеты, и, более того, самой планете. Одну такую структуру составляют военные системы и организации. Они зарезервировали за собой возможность обеспечивать прямое насилие в отношении тех, кто угрожает или конкурирует с интересами тех, кто управляет ими самими. Через такую военную мощь, ее персонал и механизмы, в принудительном порядке навязываются экономические и политические системы, попирающие права и посягающие на нужды других людей.

Наша система государств основывается на насилии, поскольку государство практически по определению (за единственным исключением Коста-Рики) является территорией, защищаемой вооруженными силами под управлением правительства. В настоящее время применение вооруженной силы является средством навязывания западной гегемонии всему остальному миру, а в прошлом оно служило средством строительства и расширения европейской и других империй. В конечном счете, оно же использовалось также и для их свержения. Военная мощь позаботилась о том, чтобы насилие оказалось как бы встроенным в заменившие ее структуры.

Вооруженное насилие является также средством управления угнетенным населением в собственной стране, своего рода боевыми действиями низкой интенсивности против собственного населения. Если люди восстают против жестокости и несправедливости системы управления, в которой они вынуждены существовать, их оппозиция бывает раздавлена насилием государства или же частными армиями, или же ополчениями, принадлежащими компаниям. А бедняков нанимают пехотинцами в милитаризованную систему проведения действий принудительного характера.

В попытке свергнуть тех, кто управляет и жестоко эксплуатирует угнетенных людей, последние также прибегают к насилию, таким образом внося свой вклад в развитие динамики насилия и действуя скорее активно, нежели пассивно.

Демократия, напротив, представляет собой правление «народом и для народа», или же, по крайней мере, с его согласия. И все-таки, большинство государств, определяющих себя как демократические, видят окончательную гарантию сохранения контроля в руках собственного правительства в своих армиях. Парадоксально, но те страны, которые считают себя самыми демократичными, чаще всего и прибегают к военному насилию против других государств, с тем, чтобы навязать свои пожелания и соблюсти собственные интересы.

В триаде экономического, политического и военного насилия трудно выбрать что-то одно, с точки зрения способности навлекать бедствие на людей. По сути, все элементы нераздельны.

Использование и воздействие военно-насильственных действий мы обсудили в главе 2. Экономическое насильственное воздействие заключается в использовании существующего экономического превосходства в совокупности с политической властью и при поддержке военной мощи для того, чтобы подмять под себя системы экономики и организации труда других стран и, таким образом, эксплуатировать их. Само по себе это воздействие служит причиной большего числа смертей, нежели война, и вполне вероятно, несет гораздо больше лишений. Именно этот метод порождает бόльшую часть человеческой обездоленности. Военное насилие сдерживает насилие экономическое, но взимает собственную дань страданиями и обнищанием.

Утверждается, что экономика представляет собой науку описательную, которая сама по себе не несет какого-либо морального содержания, а просто дает описание того, как функционируют реальные объекты. Но экономисты выдают рекомендации, и раз уж экономический анализ помог нам понять, как создаются и управляются материальные ценности, у нас безусловно, возникают и моральные обязательства действовать на основе этого понимания. (4) Подобно тому, как войны не падают на нас с неба, как метеориты, а развязываются людьми, так и экономическая деятельность не случается сама по себе, но предпринимается людьми в рамках их собственного замысла. В экономической области человеческой деятельности и структур, некоторые лица используют свое относительное могущество при поддержке вооруженного насилия для того, чтобы управлять другими или эксплуатировать их.

В то время как некоторые делают это нелегально и называются «мафиози» или «гангстеры», самые влиятельные поступают таким же образом в рамках системы, попустительствующей им, поддерживающей их и наделяющей такими возможностями. Мало того, что военные структуры обеспечивают им поддержку – они богатеют на производстве и продаже товаров, потребляемых военными структурами, будь то официально или неофициально. Парадокс заключается в том, что большой бизнес поставляет не только оружие, используемое для его защиты и расширения власти, но также поставляет оружие и тем, кто использует это оружие для противостояния ему же. Военную промышленность кормят как алчность, так и недовольство. Термин «военно-промышленный комплекс» оказался удачным сочетанием слов. (5)

Нарастает тревога по поводу того, что транснациональные корпорации вторгаются на территорию политиков, ответственных за принятие решений, и, таким образом, подрывают демократические устои. Вполне возможно, что власть денег и в самом деле ограничивает демократический выбор, поскольку национальный доход и успех национальной экономики являются существенными ингредиентами успеха политического. Транснациональные корпорации обладают годовыми оборотами, значительно превосходящими «валовой национальный продукт» стран поменьше и победнее. Таким образом, может оказаться так, что экономические интересы смогут диктовать условия политикам.

Политиков можно «купить», на них можно надавить. Реальность такова, что они могут вступать в сговор с экономическими магнатами. Хорошо известна тенденция диктаторов к обретению личного громадного богатства. Корыстные интересы «демократических» политиков и те выгоды, которые они приобретают благодаря своей должности, пусть и не полностью скрыты, но заслуживают гораздо большего внимания. (Например, Джордж Буш и многие члены его администрации имеют тесные связи с магнатами в области военной и нефтяной промышленности.) (6)

«Современные демократии» слишком часто предоставляют военную поддержку самым отвратительным диктатурам с тем, чтобы упрочить и продвинуть собственные стратегические и экономические интересы. Случалось так, что они принимали участие в деятельности «дестабилизирующих» режимов, а также противодействовали политическим лидерам, враждебно относящимся к их интересам, либо убирали их. США, из-за «необходимости» обезопасить поставки нефти с тем, чтобы снабжать сырьем свое обширное и постоянно растущее потребление, активно участвовали в длительной гражданской войне в Анголе, печальной известностью пользуется вся история их участия в событиях на Ближнем Востоке. Британия и другие европейские страны также имеют бесславную историю вмешательства во многих странах.

В своем недавнем отчете (7) организация «Христианская помощь» показала, как обнаружение нефти и других полезных ископаемых в странах «развивающегося» мира привело не к росту благосостояния и ускорению развития, но к коррупции власть имущих, к обширным затратам на вооружение и к дальнейшему обнищанию простого народа.

Такая эксплуатация и злоупотребление властью ранее, по крайней мере, на Западе, тревожили только людей политически грамотных и составляющих (для «рядовых» граждан) несколько подозрительное меньшинство. Недавние события в глобальном масштабе, риторика США касательно «доминирования по всему спектру» и очевидное стремление к использованию подавляющего военного превосходства для достижения оного, выдвинули, однако, эти вопросы на передний план общественного сознания. В настоящее время наш мир описывается как «однополярный», как будто установление контроля США уже завершено.

Однако, «структуры», пусть и охарактеризованные таким образом, не зафиксированы. Системы и отношения, ставшие предметом нашего внимания, не просто сложны – они в динамике. Они находятся в постоянном процессе смещения и изменения. Вся глобальная «система» капитализма в действительности представляет собой мириады организаций, законов, людей, поступков, материалов, транзакций, обмена информацией и субъективных оценок. Невозможно себе представить, что все эти элементы, наряду с целым рядом других эпизодов, не поддающихся прогнозированию, таких как погода, или события, не зависимые от систем (например, когда аэропланы влетают в стратегически важные здания) могут объединиться каким бы то ни было зафиксированным или стабильным способом или же могут подчиниться контролю кого бы то ни было. Если думать исторически, то налицо изменчивость созданных человеком систем.

Арундати Рой (8) описывает эффекты «структурной корректировки» в Индии: программы приватизации и «трудовые реформы», вызвавшие массовую потерю средств к существованию и страшное обнищание. Рой говорит: «Пока элита уносится ввысь к своему воображаемому пункту назначения где-то вблизи вершины мира, обездоленные стремительно несутся вниз в пропасть преступлений и хаоса». Это не есть стабильность. Чтобы противостоять растущему недовольству, порожденному нищетой, правительство Индии попыталось восстановить бедняков друг против друга, в качестве отвлекающего маневра использовав примитивный национализм Хинди, и приняв участие в сговоре, повлекшем кровавые бесчинства, кошмарные как по сути своей, так и по масштабам. Запад проигнорировал это ужасное попрание прав человека, поскольку Индия открыла свой рынок для глобальных инвесторов. Засилье экономической мощи и военного контроля может быть жестким, но такое положение дел нельзя назвать ситуацией стабильной, а еще меньше – желательной.

США И ВСЕ ПРОЧИЕ

В главе 2 я утверждала, что одним из существенных элементов войны, действующим как квази-моральное оправдание для нее, является отделение «нас» от «всех прочих». Эта же дихотомия занимает центральное место в господствующей модели власти в более широком смысле, поскольку данный вид власти непосредственно связан с удержанием контроля перед лицом соперничества, с понятием победителей и побежденных, с теми, кто управляет и теми, кем управляют.

На уровне отдельного человека различные факторы, такие как внешний вид, деньги, образование или общественное положение могут повлиять на то, кем человек станет – победителем или побежденным. На уровне группы властные отношения складываются по нескольким различным направлениям: класс или каста, племя, клан, «этническая» группа или религия (а также половая принадлежность, но подробнее об этом позже). Подобные разграничения могут вводиться законодательно, а могут существовать и без закона, но даже в этом последнем случае их воздействие зачастую чувствуется. В Индии и Шри-Ланке где кастовая система объявлена вне закона, она по-прежнему мертвой хваткой держит миллионы судеб. В интервью на радио Би-би-си бывший республиканский губернатор Иллинойса Джордж Райан, говоря о законе как инструменте правосудия, заметил: «Если вы бедны и принадлежите к меньшинству в своей стране, у вас очень мало шансов». (9)

Архетипом разделения можно считать апартеид. Хотя режим в Южной Африке изменился и само понимание «расы» подверглось широкой дискредитации, все же не удалось самым волшебным образом убрать из истории или искоренить из существующих человеческих отношений и структур несправедливость и насилие, окружающие «расизм». К классификации ближних своих как неполноценных или недочеловеков прибегали с тем, чтобы оправдать самые чудовищные преступления, совершавшиеся в масштабах, которые ныне трудно себе представить (10) – учитывая, что они совершались не одномоментно, как скажем, при бомбардировке, а более медленными и «трудоемкими» методами.

Эти расистские войны прошлого и последующее разграбление целых континентов и их ресурсов, оставили отвратительное наследие. Во властных структурах сегодняшнего дня и в динамике их развития, былые колонизаторы по-прежнему удерживают экономическое, политическое и военное господство над теми, кого они колонизировали, в то время как расистские отношения и действия по-прежнему сохраняются на социальном и политическом уровнях, порождая негодование и ненависть.

Термин «глобальный апартеид» был введен в обращение (11) чтобы отразить результаты исследования о том, что разделение рас в конкретном контексте представляет собой микрокосм более глубокого разделения между богатыми и бедными, что в глобальных терминах означает разделение между Западом и «всеми прочими». Попытки контролировать передвижения населения предпринимаются не столько для того, чтобы сделать жизнь управляемой, но для того, чтобы сохранить это разделение.

Вопиющее неравенство между богатыми и бедными, подобно расизму и иным формам проявления угнетения по модели «мы-они», не является прерогативой Запада. Плохое обращение и жестокость встроены в культуры и структуры других обществ и невозможно списать все на последствия колониализма. Сексизм, внутригрупповое насилие и оккультные практики имеют гораздо более глубокие корни. Но, благодаря собственному неудержимому стремлению к доминированию и своим выдающимся достижениям в технологической и военной областях, страны Запада настолько прочно завладели ресурсами, политикой и экономикой Южного полушария, что они все еще способны сохранять доминирующее положение, дающее им такую нескончаемую власть угнетать других. А уж в военной поддержке такого господствующего влияния никогда не бывает недостатка.

В большей части мира отношение к войнам в Афганистане и Ираке было как к войнам расистским, а они, в свою очередь, подстрекали расистское отношение к «Западным державам». Такова пагубная динамика системы «мы-они». Проигравшие страдают, а победившие живут в постоянном страхе перед возмездием или радикальным изменением ситуации.

Таким образом, граждане США живут в страхе перед ответными ударами, точно так же, как другие живут в страхе перед нападением США. А тем временем, правительство США видит новые угрозы своему господству. Например, новая программа сотрудничества между США и Индией была запущена с тем, чтобы «сдерживать» Китай (при Клинтоне Китай считался «стратегическим партнером», но при Буше превратился в «стратегического конкурента»), чей собственный подход в последнее время был скорее умиротворяющим, нежели агрессивным. Ценой такого сотрудничества для Индии, страны страдающей от недоедания и безграмотности, станет резкий подъем ассигнований на «оборону», и так уже наносящий убыток. Отношения Индии с Китаем будут скорее более, чем менее напряженными. В то же самое время вероятность любой формы партнерства между США и Китаем станет более отдаленной.

Затраты на сохранение контроля над империями колоссальны и, в конце концов, ведут к их коллапсу или распаду. (12) Эта посылка остается справедливой для проекта по установлению доминирования в любой области. В бесконечной борьбе победы с поражением огромное количество энергии уходит на поддержание контроля, и тем самым наносится огромный вред.

Примечательно и крайне важно, что выгоды конкуренции так превозносят и с такой регулярностью, тогда как мы видим ее издержки в каждой сфере, от международной до внутренней. Как и в войне, жертвы системы «победа-поражение» не всегда выживают, чтобы поведать свою историю. Точно так же, невидимыми остаются отвлеченная энергия, разбазаренные ресурсы, недостаток взаимодействия и утраченный творческий потенциал.

НАСИЛИЕ И ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА

Неужели все-таки частью человеческой природы является безусловное стремление идентифицировать себя с некими группами, объединяясь против других, конкурировать, вступать в борьбу? Утверждается, что эгоизм и агрессия привели нас туда, где мы и находимся, как человеческая раса (13). Таким образом, мы обречены на то, чтобы и впредь продолжать таким же образом, а думать иначе означает обманывать себя.

Если так, то виды на будущее весьма мрачны для большинства населения нашего мира, а по большому счету – и для всех нас, поскольку мы уничтожаем способность своей планеты поддерживать наше существование и так или иначе нацеливаемся на самоуничтожение, которое случится раньше или позже, в результате какой-нибудь катастрофы, связанной с оружием массового уничтожения (ОМУ). Род человеческий будет не первым, исчезнувшим навсегда.

Но ведь подобный зловещий «детерминистский» взгляд упускает из вида другие качества человеческой природы, которые побуждают нас вести себя альтруистично, заботиться о других и быть добрыми, сотрудничать ради собственной пользы и на благо других? Нам присущи не только агрессивные наклонности, но также и нравственное чувство. (14) Оглядываясь назад на столетия войн и жестокости, мы видим, что способны также на любовь, отвагу и самоотверженность. В нашей человеческой природе изначально заложены моральные ресурсы, такие как альтруизм, уважение, сочувствие и желание – чтобы мы сами и другие – увидели, что мы поступили правильно. Эти ресурсы человечности способны обеспечить базу для обуздания и трансформации наших разрушительных способностей. Увы, мы создали обстоятельства, в которых наши моральные ресурсы зачастую блокированы и истощены, и в которых слишком легко впасть в динамику насилия. Но эти обстоятельства можно изменить.

Детерминизм игнорирует нашу развитую способность думать, понимать и выбирать. Другие животные приспосабливают свое поведение, каким бы инстинктивным оно ни было, чтобы соответствовать новым обстоятельствам. Они адаптируются – иногда достаточно радикально – чтобы выжить. Было бы печально, если бы мы, со своим большим мозгом, оказались не в состоянии поступать так же. Чем выше наш уровень осознанности, тем больше наша способность выбирать. Когда мой внук сможет сказать родителям, что он намочил свой памперс, он будет готов сделать выбор и воспользоваться горшком. Хорошо это или плохо, мышление, принятие решений и наши действия будут формировать наше будущее, которое представляет собой не жестко зафиксированное конечный результат, но процесс, разворачивающийся в соответствии с решениями, которые мы принимаем. В грандиозном размахе документированной истории мотивации и выборы реальных людей теряются из виду. Но каждый из нас, будь то активно или пассивно, положительно или отрицательно внесет свой вклад в развитие истории человечества, каким бы малым он ни был.

Мы делаем свой выбор не только как отдельные личности: мы видим, что люди вокруг нас поступают как альтруисты или как эгоисты, действуют конструктивно или деструктивно, мудро или глупо. И мы видим, как люди меняются в результате полученного опыта, от встреч с другими людьми, от прочитанных книг. Действительно, отдельные личности являются также частью большей реальности и неотделимы от нее. Но человеческий фактор остается. Мы вносим свой вклад в непрерывное течение реальности. И выборы, которые мы делаем, не определяются нашими биологическими и психологическими предрасположенностями, хотя они, безусловно, оказывают определенное влияние.

Сами ученые играют важную роль в формировании нашего понимания происходящего и, таким образом, влияют на поступки на многих уровнях. Они не только наблюдают, они вносят вклад в конструирование реальности на основе собственных предположений, а также на основе эмпирических данных. Их знание неполно и информация, которой они обладают, интерпретируется в свете существующего мировоззрения. По мере того, как возрастает объем знания, меняются интерпретации, что, в конечном счете, влечет изменения лежащих в их основе предположений.

Среди ученых-теоретиков – биологов, антропологов, историков, политологов и изучающих международные отношения существует масса расхождений во взглядах по поводу склонности человеческого рода к войне. Они остаются на противоположных позициях, но маятник качнулся прочь от последователей Фрейда и Лоренца, видящих нас замурованными в деструктивных сторонах нашей животной натуры, по направлению к пониманию того, что человеческая природа сложна и многогранна, и обладает способностью развивать альтернативные модели философии и поведения. В настоящее время наиболее общепринятым считается мнение, что институт войны служит связующим звеном и пронизывает культуру. (15)

РОЛЬ КУЛЬТУРЫ

Мы знаем, что, подобно тому, как на нашу жизнь воздействуют структуры, на нас (так же, как и на других) влияют образ мыслей, мнения и поведение, в которых мы живем. Такие наборы моделей можно назвать «культурными моделями». И хотя в настоящее время во многих обществах можно встретить людей самого разного культурного опыта, и, в любом случае, ни одна культура не представляет собой монолитное явление, но является предметом с мириадами видоизменений и противоречий, культура все же остается неоднозначным, но важным фактором, с которым приходится считаться. Структуры государства и армии находят свое культурное выражение в гимнах и флагах.

Согласно Йохану Галтунгу, (16) культуры, структуры и действия создают треугольник, основанный на обоюдном взаимовлиянии. Точно так же, как структуры (системы и встроенные в них отношения) – политические, экономические, военные и социальные – оказывают колоссальное влияние на жизни людей, они также играют заметную роль в формировании или изменении культур. А культуры, помогающие направлять то, как мы мыслим и поступаем, в свою очередь влияют на формирование структур. Так, в частности, агрессивные аспекты культуры – «культурное насилие» – «ведет к тому, что прямое и структурное насилие начинают выглядеть и восприниматься как справедливое, или, во всяком случае, недурное дело». (17) Вот так и получается, что мы принимаем доминантные модели власти, которые обсуждались выше, как норму. Таким вот образом и получается, что физическое насилие глубоко укоренилось в наших культурах.

Чтобы проиллюстрировать мысль Галтунга (которую я нахожу вполне убедительной), я возьму в качестве примера домашнее насилие: законы страны могут придавать женщине низший статус, лишая ее права собственности и позволяя мужу «наказывать» ее в определенных обстоятельствах (культурное насилие). Это побуждает его к жестокому обращению с ней (прямое насилие) и лишает ее возможности вырваться из-под его власти. Культура, которая делает такое положение дел приемлемым, подкрепляется поведением пары, наравне с воплощением такого положения дел в законах этой страны.

Во многих странах неуважение к детям и их правам приводит в итоге к тому, что их похищают, чтобы сделать из них малолетних бойцов, а для бедных и обездоленных, будь то взрослые или дети, война может стать единственным очевидным средством к выживанию. Торговля оружием, невзирая на то, что многие полагают ее аморальным занятием, санкционирована законом и оправдана с точки зрения прибыли и занятости. Для тех, кто занимается такой торговлей, она служит дорогой к богатству и власти, разжигая войны по всему миру и внося свой вклад в разработку их мотивации. Во всех этих случаях прямое насилие обеспечивается и закрепляется социальными факторами и нормами.

В «современном» обществе благосклонное отношение к войне и увлеченность ее технической стороной образуют часть более широкой картины «культурного насилия». Вспомните обилие фильмов, книг и игрушек, прославляющих насилие; вспомните культ огнестрельного оружия, эндемичный для США, но начавший внедряться в нравы британской молодежи; взлет популярности «Хамви», вездехода в армейском стиле, ставшего излюбленным автомобилем в США; тот факт, что юрист, специалист по товарным знакам в США, захотел запатентовать слова «Шок и трепет» как торговую марку; подумайте о встроенности насилия в наш язык до такой степени, что военные метафоры, встречающиеся настолько часто, уже не воспринимаются как таковые. (Я не перестану возражать против фразы «целевые группы», пусть кого-то это наверняка раздражает. Хотя никто и не думает об этой фразе, как о связанных с милитаризмом словах, само отношение, которое они символизируют, превращает названных этими словами в инструментарий для выполнения чьих-то поставленных задач).

За этими современными формами культурного насилия и сосуществующими с ними лежат ритуалы и символы, превозносящие неистовую маскулинность как архетип силы и отваги. Посмотрите, как соотносятся понятие чести и понятие борьбы. Подумайте о копьях как о символах власти; о статусе, придаваемом военной форме и о любви к военным парадам; обо всех этих флагах, памятниках и других символах военизированного национализма.

Вековая культура насилия не только выражается в системе верований и культур, но ниспровергает их, если они указывают иное направление. Иисус Христос проповедовал любовь, смирение и власть безвластных. И все же войны велись, солдат благословляли и корабли «крестили» именем его. (18) Несмотря на то, что пророк Мухаммед учил терпимости и отсутствию агрессивности, джихад как духовное противостояние, – подобно метафоре Св. Павла для обозначения морального сражения – «Подвизайся добрым подвигом веры», – зачастую подменялся силовыми военными действиями, направленными вовне. Буддизм, сущность которого заключается в ненасилии, нераздельности или единстве, использовался как платформа для национализма.

ПОЛ И НАСИЛИЕ

Концепция «мы-они», являющаяся составной частью культуры доминирования, находит свое самое широкое и возможно самое глубокое выражение в разделении между мужчинами и женщинами. Пример, который я привела для того, чтобы проиллюстрировать, как работает «треугольник» насилия, был примером домашнего насилия, в данном случае – насилия мужа по отношению к жене. Подобное явление представляет собой происшествие слишком рядовое, однако во всемирном масштабе оно равносильно повсеместной невидимой войне. В некоторых обществах основная «официальная» культура отошла от одобрения такого положения вещей, но подспудная культура продолжает существовать, а насилие и несправедливость продолжают свое существование вместе с ней. В некоторых других обществах такое положение дел все еще принимается как «нормальное». Женщин считают гражданами второго сорта или даже недочеловеками. Жизнь женщины или слово женщины не считаются равными мужским. К ним применяются разные моральные стандарты: от них ожидают большего, а им приходится ожидать меньшего. Мужчины говорят им, что они могут, а чего не могут делать. Их могут побить, если они «дадут повод» для раздражения, с ними могут обращаться как с «движимым имуществом» или собственностью. Их функция по жизни заключается в том, чтобы выполнять распоряжения мужчин и обслуживать их нужды. У них нет прав даже по отношению к детям, которых они вынашивают и вскармливают.

В Великобритании культурный климат и законодательство изменились, хотя насилие по отношению к женщинам и детям, зачастую с недвусмысленным сексуальным компонентом, остается слишком широко распространенным. В прошлом, однако, для мужчин было вполне «прилично» навязывать женщинам свою волю или контролировать женщин и прибегать к физическому насилию по отношению к ним. Церковь издала руководство касательно орудий наказания, оговаривая толщину палки и тому подобное. В Англии и сейчас все еще возможно выбрать церемонию венчания, во время которой женщина покоряется мужу, обещая подчиняться ему, а во многих других местах в мире такое соотношение доминирования и подчинения принимается как само собой разумеющееся.

Такие отношения базируются на модели власти, предполагающей, что «могущество» или физическая возможность тиранить других дает право именно так и поступать. (Дети тоже страдают от такого аморального допущения – иногда в руках женщин.)

Через свое господство над женщинами мужчины традиционно «доказывают» свою «мужественность». Доминантное положение мужчины является важным элементом в широко распространенных моделях маскулинности. На мужчину, не способного командовать женой смотрят как на посмешище, он смешон, потому что он не «настоящий мужчина». С точки зрения контроля он может, собственно говоря, вести себя «галантно», но это уже вопрос noblesse oblige – обладающий властью выбирает проявление великодушия.

Недаром в ведущем языке мира слово «мужчина» (man) эквивалентно слову «человек», и это отнюдь не лингвистическая случайность. (На самом деле это тождество мнимое. Попробуйте мысленно представить себе разницу между «мужчинами» и «людьми». Или попытайтесь подставить слово «женщины» вместо «мужчины» и вообразите язык, в котором слово «женщины» принято за эквивалент слову «люди».)

С немногочисленными, но примечательными исключениями – перечислить их легко, поскольку их немного – женщины невидимы в общественной жизни. (Такое положение дел меняется, но очень медленно, в некоторых странах и обществах заметнее, чем в других.) Пойдите, купите любую газету и посмотрите на фотографии: политика внутренняя и внешняя, бизнес, спорт. Может быть, там будет одна или две женщины, но все равно их будет немного. (В моей «культуре», возможно, это будет фотография в значительной степени раздетой женщины, чтобы мужчинам было на что полюбоваться.) Часто встречается утверждение, что женщинам и мужчинам не нужны одинаковые роли для того, чтобы считать друг друга равными или прочувствовать равенство. (Это должно зависеть от того, кто распределяет роли.) Однако, дело не только в том, кто что делает, а в том, какие действия и роли считаются ценными – например, достаточно важной считается работа в газете. А это, судя по всему, совсем не женское дело.

Незаметность женщин имеет свою историческую перспективу. Доминантная история, формировавшая наши представления о человечестве, есть не что иное, как история публичных действий доминантных членов доминантного пола – в которой война всегда была самой заслуживающей внимания и «блистательной» формой общественных действий.

В «современных» обществах, в мирной жизни агрессивное поведение взрослых людей менее приемлемо, нежели раньше. Однако же, поведение, считающееся агрессивным у женщин, остается приемлемым и описывается как, скажем, «волевое и решительное» у мужчин. Эти разные стандарты еще более удивительны, когда применяются к детям. Люди смеются, когда маленькие мальчики дерутся и говорят «мальчики есть мальчики», снова и снова воссоздавая представление о том, что быть настоящим мужчиной значит быть агрессивным. Если же дерутся маленькие девочки, на это смотрят как на отклонение от нормы. От девочек наоборот ожидают кротости и заботы. (Матери зачастую играют прискорбную роль в этом противоречии, так же как и школьные учителя.) (19)

В большинстве современных обществ агрессивное и антисоциальное поведение (некоторых) молодых людей создает проблемы. (На Западе подобное поведение все чаще встречается и среди молодых женщин, хотя его по-прежнему затмевает мужская агрессия.) Посему, думая об агрессии (в общем) мы в первую очередь думаем о мужчинах или о будущих мужчинах. Думая о войнах, об образах войны, мы поступаем аналогичным образом.

Общество готовит молодых мужчин для войны. И здесь я не могу устоять перед соблазном позаимствовать цитату у Джонатана Гловера (20), который в свою очередь приводит слова Тима Линча, ветерана Фолклендской войны Британии против Аргентины. Линч описывает, как моральные нормы повседневной жизни рушатся под напором глубоко укоренившегося представления том, что такое настоящая мужественность:

Возьмем молодого человека, отчаянно стремящегося обрести собственную идентичность во взрослом мире, заставим его поверить, что военная доблесть и есть совершенный образец мужественности, научим его безусловно признавать авторитет командира, дадим ему преувеличенное чувство собственной значимости, причислив его к элите, научим его ценить агрессивность и обезличивать тех, кто не входит в его группу, и разрешим ему использовать любой уровень насилия без моральных ограничений, руководящих им в иных обстоятельствах.

Принимая и применяя агрессивность как трактовку маскулинности, женщины временами подстрекают мужчин к еще большему насилию – например, в годы Первой мировой войны раздавая белые перья тем мужчинам, которые не были на военной службе, или указывая на потенциальные жертвы для резни во время геноцида хуту против тутси в Руанде. Через такую демонстрацию поддерживающей агрессии женщины как бы проигрывают «не-женский» аспект собственной личности, но тем самым они подчиняют свою собственную гендерную роль ролям своих мужчин.

Кстати, как подтверждает недавняя дискуссия о военной травме, люди, в большинстве своем, не склонны совершать чрезвычайные акты насилия. Для этого солдат приходится тренировать и «настраивать» психологически, поскольку такие действия вызывают внутренний протест и впоследствии солдаты переживают серьезные психические потрясения. Посттравматический стресс у солдат приобрел статус общепризнанного синдрома. Возможно, что в большинстве своем мы действительно никогда бы не отважились пойти на риск и сделать сами то, что просим их сделать от нашего имени. (В Великобритании, по крайней мере, стало труднее набирать новобранцев в армию на контрактной основе, несмотря на наличие большого количества маргиналов – молодых людей, которые в прошлом видели в службе в армии единственную надежду на получение постоянной занятости и приобретение специальности. Не так давно представитель военного ведомства приписал сложившуюся ситуацию необходимости «конкурировать» с другими потенциальными работодателями, явным образом не рассматривая суть работы, предлагаемой их ведомством, как изначально непривлекательной и выходящей за рамки гражданских норм). (21)

При том, что образ войны ассоциируется у нас с образом мужчин, когда мы думаем о жертвах войны, картина меняется: перед глазами предстают «женщины и дети». Такова их роль. (Мужчины более старшего возраста остаются невидимыми, не подходя ни на роль агрессора, ни на роль жертвы.) Наряду с тем, что многие мирные жители погибают «случайно», женщины также становятся объектами специфического и преднамеренного насилия. Как отмечалось во 2 главе, «применение» сексуального насилия – прежде всего по отношению к женщинам – является «актом агрессии», способом, которым преступник утверждает свое господство и унижает мужчину, которому женщина «принадлежит». Ее не просто унижают и насилуют в прямом смысле этих слов, она при этом используется как инструмент унижения. И после войны особо высок уровень домашнего насилия, а также сексуального насилия в отношении женщин и детей.

Модель мужской сексуальности, находящая отражение в таком положении дел, представляет собой модель агрессии и контроля и неразрывно связана с насилием на основе войны. Культуролог и историк Риан Айслер, с концепцией «доминирования» которой я согласна, указывает на глубокую связь между такой моделью сексуальных отношений и невзгодами, постигающими нас на всех уровнях общества – от семейных до международных. (22)

КАЧЕСТВА ВРОЖДЕННЫЕ И ВОСПИТАННЫЕ: СМЕНА ГЕНДЕРНЫХ РОЛЕЙ

Здесь мы возвращаемся к вопросу человеческой природы. Является ли эта модель отношений между мужчиной и женщиной «природной» и таким образом неизбежной? Должны ли мужчины быть агрессивными, а женщины покорными? Среди поборников женского равноправия ведутся нескончаемые дебаты между теми, кто видит мужчин и женщин разными «по существу» и теми, кто считает, что пропасть между ними создана в основном «социальной структурой» пола.

Во всех случаях, когда рассматривается баланс между врожденными свойствами и воспитанием, если перейти от мира теории к миру практического опыта, мы увидим, что значительную роль играет культура. Культура, невзирая на ее нескончаемость, в то же время способна меняться: вспомните наиболее важные перемены, свидетелями которых мы стали в течение нашей жизни. В прошлом также существовали разные модели. В «Кубке и клинке» Айслер утверждает, что существовали процветающие общества, которые строились на кооперативных эгалитарных отношениях. Примечательно, что в них отношения между мужчинами и женщинами характеризовались равенством. (23)

Важно отметить, что в примерах Рианы Айслер равенство полов является уникальным, в своем роде существенным и формообразующим аспектом культуры, опирающимся скорее на сотрудничество, а не на доминирование. Единственным прискорбным элементом, в процессе освобождения от которого женщины в «современных» обществах в общем и целом выиграли, является тот факт, что иногда женщины вовлекаются в культуру агрессии, которая является частью доминаторской модели человеческих взаимоотношений.

Я не вижу культурного прогресса в фактах вовлечения женщин в милитаризм (будь то в роли солдата государственной армии, партизана или террориста-смертника) или же роста антисоциального поведения среди молодых женщин и девушек. Такие факты подталкивают культуру в неверном направлении. Мы все окажемся в положении проигравших, если движение за равноправие и освобождение женщин упрочит, а не подорвет такую культуру доминатора, где сильные управляют слабыми, а большинство – меньшинством. Такое освобождение будет вовсе не освобождением, а всего лишь еще одним шагом по направлению к пропасти.

Парадоксально, но зачастую войны ускоряют перемены в женских ролях, поскольку в отсутствие мужчин, ушедших на войну, женщины берут на себя роли, в мирное время принадлежащие мужчинам. Они становятся главой семьи и единственным кормильцем, часто им приходится покидать свои дома, чтобы избежать насилия, угрожающего поглотить их.

После завершения войны ожидается, что они вернутся к былому статусу в качестве подчиненного партнера. А ведь они уже доказали, что функции, которые они выполняли в отсутствие мужчин, прекрасно вписываются в их возможности, и что отнюдь не природа, а всего лишь культура приписывает им их «обычную» роль.

Подобные сдвиги в типовых вариантах развития событий, независимо от того, являются ли они временными или постоянными, иллюстрируют способность людей воспринимать новые модели отношений и поведения. Я сознаю, что способна к высокому уровню агрессии. Но равным образом я знаю, что могу быть доброй и заботливой. Выражая или подавляя любую из этих способностей, я делаю выбор. При этом на меня оказывают влияние множество обстоятельств, которые в совокупности можно описать как культуру. Наряду с тем, что семейная культура, в которой я воспитывалась, сыграла заметную роль в моем развитии, культурные воздействия более широкого общества, в котором я живу, сыграли ведущую роль, даже когда я выступала против них. А ведь эти воздействия менялись на протяжении моей жизни. У нас есть сила, а также и ответственность за то, чтобы менять наши культуры к лучшему. И, принимая во внимание уже сложившуюся, имеющую первостепенное значение роль в воспитании детей, женщины играют в этом исключительную роль.

Пробуждать и вознаграждать брутальную сторону в любом человеческом существе и не поощрять более кроткие, более творческие и неравнодушные стремления, означает не уважать и преуменьшать человеческие качества и подавлять моральные ресурсы. Я полагаю, что культурно доминантные подходы к маскулинности и власти попирают человеческие качества как мужчин, так и женщин. В мужском мире существует огромное давление, заставляющее соблюдать правила и конкурировать. Для тех, чья натура не дает возможности добиваться в этом успеха, это означает постоянное давление, унижение и клеймо «неудачника».

Что нужно нам всем – так это возможность быть самими собой, чтобы выразить себя сполна. Речь идет не об эгоизме или отказе от ответственности перед обществом, что не приносит чувства самореализации. Речь идет о том, чтобы отдать все лучшее, что есть в нас, на службу нашим сообществам, какую бы форму они ни принимали.

РОСТ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ДЛЯ КУЛЬТУРНЫХ ИЗМЕНЕНИЙ

Культура и структуры насилия, приводящие к деградации столь многих, поджигающие и «оправдывающие» войну, отчаянно нуждаются в переменах. Я полагаю, что культурное изменение носит фундаментальный характер, если нам приходится иметь дело со структурами, поддерживающими неравенство, и объявлять вне закона войну как способ выражения индивидуальности и средство осуществления власти.

Культуры, подобно структурам, являются не объектами неизменными, но комплексными совокупностями позиций, процессов и типов поведения. Они меняются подобно тому, как меняются люди и их обстоятельства. Мы можем оказывать противодействие своей собственной культуре (хотя цена может быть высока) или же мы можем предпочесть, более или менее осознанно, ей соответствовать. В любом варианте наш выбор влияет на нас. Если, следуя своему выбору, мы предпочитаем жить по каким-то иным моделям или нормам, и если таких как мы набирается достаточное количество, тогда наше коллективное поведение и отношения можно описать как «контркультуру».

Даже без таких радикальных отклонений, все культуры открыты для перемен. Иногда изменения происходят очень быстро, а иногда неуловимо медленно. В любом случае перемены имеют место, потому что люди, живущие внутри этих культур, не только формируются ими, но и формируют их. Подобно тому, как врожденные качества влияют на ход наших жизней, но не определяют их, так и культура влияет на нас, но сама по себе не решает, как нам поступать и что нам думать. Люди сохраняют или меняют культуры и структуры, внутри которых живут, тем, как они думают, говорят и ведут себя. И при этом неважно, извлекают ли они из них пользу или страдают под их воздействием.

Давайте вернемся к примеру женщины, подвергшейся бытовому насилию. Если она решится реагировать по-иному, например, укрыться в убежище для женщин или найти хорошо оплачиваемую работу, или если кто-то заступится за нее, или же изменится законодательство и либо сделает действия мужа противозаконными, либо даст жене некоторую финансовую власть в их отношениях, а может быть, культурные нормы их общества более не будут одобрять его поведение по отношению к ней, тогда любое изменение из вышеперечисленного – поведенческое, структурное или культурное – повлияет на два других и разорвет мертвую хватку мужа. В конце концов, и его, вероятно, тоже можно изменить.

Меняются люди и обстоятельства – или их изменяют – на горе или на счастье. Мы рассматриваем историю с точки зрения ближайших результатов: с этой точки зрения войны и завоевания играют, по-видимому, неизменную роль. Но некоторые исследователи гуманитарных вопросов рисуют иную, более сложную (и более оптимистичную) картину. Историки, такие как Джон Кииган и Риан Айслер, социологи, такие как Элиза Боулдинг, показали, что не все общества использовали войну как средство управления человеческими отношениями. А антропологи, такие как Брайан Фергюсон (чью работу я уже цитировала в Главе 2) и Раймонд Келли (24), показали, что институт войны в человеческой эволюции появился относительно поздно. Даже в сегодняшней пугающей общемировой ситуации, на которую в значительной мере влияют насильственные структуры и культуры, иногда удается избежать войны или положить ей конец, а искоренять несправедливости посредством сотрудничества, не прибегая к насилию. (25) (подробнее об этом в главе 5)

Подобное развитие событий не должно нас удивлять, поскольку в общественной жизни Запада, как и во многих других культурах, многие обыденные дела, организации и действия основываются на сотрудничестве и уважении. Общество – не монолит, а сложная, меняющаяся сеть отношений, систем и динамики их развития. При том, что возможно наличие мощных тенденций в одном направлении, может быть многое (люди, институты, практические методы), ведущее в другом направлении – подобно приливу и отливу. И хотя общая картина способна создавать впечатление доминирования, возможно существование и иных обстоятельств, которые будут такими же «реальными», основанными на уважении и сотрудничестве, а не на конкуренции и эксплуатации.

Эти альтернативные, контркультурные тенденции и субструктуры базируются на иной модели власти, нежели «власть над кем-то». Власть может также означать способность делать – и создавать – обстоятельства добрые, жизнеутверждающие: власть чтобы делать что-то. Она может также означать возможность действовать вместе с другими, чтобы достичь общих целей: власть вместе с кем-то. Власть может быть дана нам кем-то, чтобы мы могли выполнять свои обязанности в их интересах: власть для. Сотрудничество само по себе может подразумевать наличие иерархий, но иерархий служения, а не доминирования, причем полномочия возложены на них по приглашению и по согласию. Эти подходы к пониманию природы власти ассоциируются с позитивными человеческими возможностями, особенно с нашей способностью к сотрудничеству.

Во многих странах мы видели, как наши гражданские порядки заметно сдвигаются от ситуации недвусмысленного доминирования, осуществляемого посредством насилия (даже если насильственные методы принудительного исполнения остаются за кулисами и иногда используются достаточно топорно). Например, в Великобритании ношение оружия практически вне закона, и в последнем опросе британских полицейских (несмотря на рост тяжелых преступлений) большинство из них заявили, что они предпочитают не носить оружие. При том, что всех нас чрезвычайно заботит рост популярности культуры пистолета (и ножа) в некоторых районах, я полагаю, что в большинстве своем британцы будут чувствовать себя скорее в меньшей, нежели в большей безопасности, если наша полиция начнет носить при себе оружие. И я думаю, что именно из-за таких позитивных культурных сдвигов так много людей все чаще и чаще начинают испытывать определенное беспокойство по отношению к войне. Они разрываются между привычным принятием войны как феномена необходимого в определенных обстоятельствах и растущим осознанием того, что война противоречит ценностям, которыми они живут в повседневной жизни.

Многие испытывают дискомфорт по поводу принудительного разделения между богатыми и бедными и стараются «внести свою лепту», покупая товары, произведенные в рамках «Справедливой торговли» и отдавая по крайней мере часть своего дохода на «благотворительность». Эти люди хотят голосовать за политику по распределению богатства и за заботу об окружающей среде, даже если им лично трудно отказаться от пользования унаследованными привилегиями. И, наконец, реально существует заметное, пусть и неустойчивое, антивоенное движение. На сегодняшний день все это может показаться недостаточно убедительным ответом на проблемы структурного и культурного насилия, но это означает, что их господство далеко не тотально и что есть базис для перемен. Как пишет об этом Айслер, «мы – со-творцы нашей социальной эволюции». (26)

ПСИХОЛОГИЯ И НРАВСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ

В конце книги «Человечество» Джонатан Гловер писал: «Слишком поздно остановить технологию. Сейчас мы должны обратиться именно к психологии». (27) Психологи разными способами описывали нравственное развитие человека от рождения до взросления. Однажды некий автор заявил, что способность к моральным суждениям развивается быстрее у мальчиков, чем у девочек. Однако, Кэрол Гиллиган, в своей книге «Иным голосом» (28) утверждала, что это происходит из-за того, что само моральное развитие рассматривается с мужской точки зрения. У девочек, по ее мнению, иной подход к оценке моральных проблем. В то время, как нравственное чувство у мальчиков сосредоточено на морали справедливости, главная моральная проблема у девочек – это забота. Мальчики склонны разъединять и выбирать, а девочки объединять и интегрировать.

Эти две тенденции представляются мне взаимодополняющими, неважно, рассматриваем ли мы их как «сущностно» либо культурно обусловленные. Способность дифференцировать и выбирать является важным аспектом в реализации нравственных обязательств. Более того, утверждалось, что эта способность имеет существенно значение для мышления в любом виде. (29) Однако, способность объединять разнообразные аргументы и потребности, интегрировать идеи и основы, также имеет большое значение. Причем ценность и стимул заботы жизненно важны для нашего благополучия – как для того, кто заботится, так и для того, о ком заботятся. (По мнению Айслер, существует общепризнанная положительная связь между заботой о других и здоровьем самого опекающего лица.) (30)

Более целостный и всеохватывающий подход к оценке происходящего и к принятию решений мог бы помочь нам модифицировать ныне существующие оппозиционные взгляды и системы в жизни общества. В Великобритании примером тому могут служить шумные прения в Парламенте, «уведомления с тремя подчеркиваниями» для голосования и мажоритарная система относительного простого большинства. Мы можем также увидеть это в принципе состязательности в наших судах. Более целостный подход мог бы помочь нам действовать более продуктивно и мудро; уйти от синдрома противопоставления «мы или они», самым ярким проявлением которого является война.

В главе 6 я вернусь к вопросу идентичности и принадлежности. Здесь же я хотела бы сосредоточиться на нашей очевидной «потребности» с самого детства делить людей на «плохих и хороших» таким образом, который поддерживает дихотомию «мы-они», лежащую в основе доминантных видов поведения, структур и культур. Эта тенденция находит выражение и одновременно укрепляется через мифы и архетипы (как религиозные, так и не религиозные), в которых добро и зло персонифицированы. Даже когда эта персонификация носит сугубо символический характер, я считаю, что она воплощает и побуждает нашу склонность классифицировать других упрощенными и искаженными способами. (В мой адрес было много нареканий, когда именно так я высказалась о широко распространенном энтузиазме по поводу «Властелина колец» Дж. Р.Р. Толкиена.)

В «Архипелаге ГУЛАГ» Александр Солженицын бросает вызов такому дуализму:

«Если б это так просто! – что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..» (31)

Возможно, мы опасаемся нашей собственной способности к злу, и таким образом переносим свои ощущения на других. Возможно, мы настолько недостаточно примиряемся с уделом человеческой хрупкости и смертности, что утешаем себя, обвиняя других, и изо всех сил стремимся управлять ими, поскольку не в состоянии управлять собственной жизнью и смертью. Возможно, каким-то образом, на некоей стадии нашего развития подобная паранойя внесла свой вклад в выживание тех, кто страдал ею.

Каким бы ни было объяснение наших психологических неполадок, мы можем принять решение управлять ими и адаптировать их с тем, чтобы они лучше служили нам в нынешних условиях. Все увеличивается количество мнений о развитии человечества, вдобавок к уже существующим теориям, описывающим как само собой разумеющееся развитие отдельных личностей из младенцев во взрослых. Поскольку мы получаем новый опыт, информацию и идеи, расширяются наши собственные понимание и кругозор. Последние исследования предполагают, что опыт и размышления способны изменить даже химические процессы в мозгу и его организацию. (32) Если мы признаем, что господствующие культурные концепции и модели влияют на нас, мы захотим их изменить, точно так же, как меняем себя.

В глазах многих секуляристов (более того, и людей религиозных) религия несет ответственность за многие несправедливости в мире. Действительно, религия использовалась для того, чтобы оправдать и поддержать многие жестокости и насилие. (33) Но материалистические идеологии также оставили свой собственный след человеческих страданий. Я бы хотела подчеркнуть, что религия, равно как и прочие культурные влияния, может быть источником поддержки как для творческих, так и для деструктивных мыслей и поступков. Какими бы ни были наши системы верований, нам необходимо брать на себя ответственность за них и соразмерять их с основополагающими и всеобщими стандартами, с нашими собственными глубочайшими ценностями и совестью. (34)

Тексты основных мировых религий содержат многочисленные призывы к своим читателям уважать и заботиться друг о друге и воздерживаться от насилия, но наравне с ними есть и отрывки, которые со всей очевидностью поддерживают доминирование и жестокость. Они отражают мировоззрение авторов и по-разному интерпретируются людьми, живущими в разное время и в разных обстоятельствах. При этом, разные люди выбирают разные отрывки, дабы поддержать собственные ценности. Религии, так же как и их адепты, одновременно помогают формировать культуру и формируются ею. Разными людьми они понимаются по-разному и используются для того, чтобы поддерживать или вдохновлять различные точки зрения.

Во имя религии люди мучили, убивали и шли на завоевания. Они угнетали женщин, учили ненависти и взрывали себя и других на куски. Но равным образом во имя религии люди посвящали свои жизни служению другим, уничтожению рабства, учили освобождению и выступали за справедливость. Религия – могущественная культурная сила, а иногда и серьезный мотиватор. Подобно другим идеологиям, религия предлагает прочную основу для размышлений и действий. Но, как однажды заметил мой друг мусульманин, озарение так же важно при интерпретации того, что написано, как оно было важно и при создании этого текста.

Айслер утверждает, что культура направляет нас скорее к поглощенности грехом и болью, нежели творчеством и удовольствиями. Она указывает на религиозные источники этой тенденции, а также на новое мышление, которое возвращает к жизни то, что наиболее позитивно в наших религиозных и прочих традициях, и заполняет наличествующие в них лакуны по отношению к женщинам и удовольствиям. (35)

Теория Айслер способна предложить некоторое объяснение той печальной реальности, в которой добродетель может показаться очень скучной. Может быть, кое-кто из читателей помнит экзаменационные вопросы к Милтоновскому «Потерянному раю»: почему Адам по сравнению с Сатаной выглядит таким скучным? (Ева показана полной простушкой, хотя, по правде говоря, ее довод в пользу того, чтобы съесть яблоко, имеет свою «изюминку»!) Недавно я услышала такую пословицу: «Лучше прожить один день львом, чем сто лет овцой». Хотя это высказывание пришло к нам из другой культуры, оно напомнило мне мой периодически повторявшийся детский сон, что я оказалась в раю, приговоренная к вечности быть хорошей девочкой в обществе хороших людей!

Похоже, что возбуждение нам необходимо, и, безусловно, тому есть весомые эволюционные причины. Война, вне всякого сомнения, событие волнующее. Она приводит участников на грань жизни и смерти, и дает воюющим возможность испытать обладание божественной силой. Во время войны в Ираке я слышала, как телевизионный репортер, задыхаясь, оживленно говорил: «Чтобы вообразить себе нечто столь же неистовое, мне пришлось вспомнить о Вьетнаме». (36)

Неужели современная жизнь представляет некоторым из нас слишком мало задач повышенной сложности? Неужели ей не удается давать выход нашей потребности действовать отважно и решительно – потребности, описываемой как «агрессия», ведь латинский корень этого слова означает скорее продвижение вперед, а не нападение, полагая тем самым, что это энергия, которую можно направить в позитивное русло. Может быть, нам нужно больше задач такого рода. Возможно также, что наша максимальная неспособность контролировать свою собственную судьбу или победить бренность бытия делает разрушение столь привлекательным, поскольку именно оно дает нам власть «решать проблемы», а это гораздо легче созидания. Вот почему победить в войне легче, чем выиграть мир. Может быть, военный миф черпает силу из нашей неспособности принять реалии человеческого существования, смириться с чувством безысходности от того, что силы наши ограничены и что мы беззащитны – так подростку, от которого все отвернулись, лучше сжечь школу или застрелить нескольких одноклассников, чем оставаться беспомощным.

Может быть. Но, снова хочу повторить, что нам необходимо найти безвредные способы удовлетворения этой потребности. Преодоление ощущения отчужденности, отторжения и беспомощности могло бы стать началом. Есть масса вариантов для проявления героизма и возможности рисковать без войны. Если в нас живет потребность рисковать, доходить до той точки, где жизнь и смерть находятся в равновесии, то для этого имеется несколько очень хороших каналов – например, спасать других людей, пострадавших в разного рода бедствиях. Ведь такие события будут и дальше оставаться частью нашего человеческого существования, даже если мы избавимся от катастроф, созданных нашими руками.

Мы можем и должны раскрыть и развить собственные творческие силы и обрести возбуждение и удовольствие в том, что можем делать и в чем можем участвовать вместе с другими. Мы должны дать нашим детям и нашей молодежи ощущение их собственной ценности и места в обществе. Мы должны обеспечить их заботой и поддержкой, показывая, как мы их любим, и создать новые формы общины, где общество преодолеет свою раздробленность. Мы должны научиться крепить собственное чувство идентичности и благополучия, оценивая по достоинству и укрепляя благополучие других. И мы можем смягчать чувство безысходности, обусловленное нашими ограничениями и страхом смерти, смиряясь с тем, кто мы и что мы во вселенной. Мы можем научиться находить трансцендентальность в стойкости и общечеловеческих реалиях, которые мы открываем для себя даже в быстротечности нашего собственного меняющегося мира и коротких жизней.

Для того, чтобы жить согласно тем ценностям, которые мы, что особенно важно, называем «гуманитарными», и ради выживания нас и нашей планеты, нам необходимо развивать другие способности, которые также являются частью нас самих, а именно: эмпатию, информационное взаимодействие и сотрудничество. Нам нужно использовать свои интеллектуальные способности в служении друг другу, в общении друг с другом.

Точно так же, как люди могут научиться думать и действовать жестоко, также они могут научиться думать и действовать с заботой и уважением. Детей можно воспитать готовыми к борьбе и конкуренции, или готовыми играть и сотрудничать. Границы между этими двумя подходами никогда не станут постоянными или закрытыми наглухо – иначе их невозможно будет изменить. Но мы можем избрать путь отхода от акцентирования различий и антагонизма и направить наше внимание на поиск общей платформы и взаимно поддерживающих методов работы.

Системы, которые мы разработали (например, глобальный капитализм и милитаризм) настолько устоявшиеся, что трудно увидеть выход. Наша собственная человеческая природа всегда может ниспровергнуть наши утопические устремления. Но точно так же, как мы в своей мирной жизни ухитряемся управлять собственными «антисоциальными» побуждениями, мы можем – вне всякого сомнения – научиться более справедливо и конструктивно управлять нашими экономическими и международными отношениями. История рассказывает нам о самых разнообразных переменах, и вызваны они были – по крайней мере, частично – человеческим фактором. Политики могут эволюционировать в соответствии с меняющимися ценностями и в свою очередь модифицировать или строить системы заново. И поскольку все мы являемся частью целого, каждый из нас может внести свой вклад в перемены.

«Если нас разделить, мы погибнем». Так сказал бывший Генеральный секретарь НАТО Джордж Робертсон. (37) Его слова относились к выживанию НАТО, но он высказал гораздо более великую истину.

4. Мир, война и этика

Война всегда означает поражение человечества.

Папа Иоанн Павел II, весна 2003 г.

Война … остается аномалией в цивилизованном мире.

Комитет Международного Красного Креста, 1945 г.

Войны должны перестать быть приемлемым институтом.

Профессор Джозеф Ротблат, Нобелевский лауреат, 1996

Но разум с высоты морально законодательствующей власти, безусловно, осуждает войну как правовую процедуру и, напротив, непосредственно вменяет в обязанность мирное состояние.

Иммануил Кант, К вечному миру.

То, чем мы занимаемся во время войны, – которая, в конце концов, длится сравнительно недолго – влияет на итоговый характер мира, который длится значительно дольше.

Епископ Джордж Белл в речи перед палатой лордов,

9 февраля 1944 г.

Этика может казаться всего лишь интеллектуальной абстракцией, но все мы, каждый по-своему, являемся специалистами по этике. В этой главе я намереваюсь детально проанализировать моральные допущения, которые периодически делаются относительно войны, и соотнести их с этическими нормами, лежащими в основе мира.

ЭТИКА, ИНДИВИД И ОБЩЕСТВО

То, что мы – существа нравственные, является принципиально значимым для человечества. Для большинства из нас важно чувствовать, что мы вели себя хорошо, и что другие видели, что мы поступали именно так. Даже когда люди ведут себя плохо и предпочитают не сознаваться себе в этом, они делают все возможное, чтобы оправдать свои поступки. Сам факт, что споры о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», так часты и бывают такими жаркими, служит свидетельством нашей внутренней обеспокоенности – что же есть правильно, а что неправильно.

Наше суждение о том, что считать этичным и моральным, тесно связано с тем, что мы ценим или считаем важным. В настоящее время, особенно в западных обществах, быстрые перемены в технологии, экономике и социальном развитии повлекли за собой кризис ценностей, в котором многие ощутили потерю всякого смысла моральных принципов и «значения». Независимо от того, является ли смысл жизни чем-то находящимся вне нас, или же чем-то, что мы сами конструируем для себя, он представляется нам важным, и, хотя доказать это мы не можем, похоже, что резкий и не снижающийся рост числа самоубийств связан с растущим ощущением «бессмысленности» – особенно среди молодежи. Для нашего душевного здоровья хорошо иметь четкие этические рамки наряду с крепкими моральными критериями.

Этические рамки важны не только для нашего психологического благополучия как отдельных личностей, но также и для благополучия обществ, которые мы создаем совместно и на поддержку которых рассчитываем в нашем каждодневном существовании, в вопросах безопасности и самоидентификации. Если мы собираемся жить вместе в относительном комфорте, нам нужны согласованные моральные нормы, будь то в виде законов или же принятых всеми членами социума стандартов поведения. Наши моральные ресурсы делают сосуществование возможным и создают основу для той самой толики мира, которой мы способны пользоваться. Сфера этики, вопрос применения моральных принципов в человеческом обществе – есть вопрос философский, но в то же самое время он, безусловно, и вопрос практический. Этика, которая не работает – совсем и не этика вовсе. Подобным же образом, прагматизм, отодвигающий в сторону этические соображения, на самом деле, совсем не прагматический, поскольку общество, лишенное этической основы, было бы нежизнеспособным.

Размышляя об этике войны и мира, мы выходим за рамки локальных сообществ на уровень глобального общества. Наберется ли достаточно человеческих оснований для того, чтобы прийти к соглашению касательно основных моральных принципов? Я верю в то, что так оно и есть. Хотя наше чувство морали тесно связано с культурами и структурами конкретных обществ, в которых мы живем, я лично проработала всю свою жизнь, постоянно пересекая культурные границы, и убеждена, что существуют ценности и жизненный опыт, которые выходят за пределы границ культурных различий и могут обеспечить фундамент для мирного сосуществования.

Время, место и обстоятельства со всей очевидностью несут с собой разные задачи, извлеченные уроки и интерпретации. Что же в таком случае, может обеспечить необходимый моральный базис для этики, которая способна работать в постоянно сокращающемся мире? Ответ Иммануила Канта на этот вопрос был однозначным. Он считал, что люди «обязаны практически признавать достоинство человечества во всех других людях (имея в виду отдельного человека)». (1) Данное утверждение представляется прекрасной основой для этики человеческих взаимоотношений, которая подразумевает как безусловное уважение, так и практическую заботу или человеколюбие. (И в самом деле, это могло бы стать великолепной основой для нашего отношения ко всем живым существам.)

ЭТИКА И ВОЙНА

Те, кто поддерживают войну, будь то с энтузиазмом или с неохотой, делают это с точки зрения морали. И все же, этические нормы и границы, которые в сумме своей делают нашу повседневную жизнь поддающейся регулированию, не сочетаются с действиями, вкупе составляющими войну. В войне, когда разыгрывается и интенсифицируется культура насилия, мирные ценности гражданской жизни игнорируются самыми экстремальными способами, при этом одинаково попирается человеческая природа как мирных граждан, так и солдат. Вот почему одним из побочных эффектов войны становится очень высокая частота самоубийств среди тех, кто был непосредственно вовлечен в нее, как только они возвращаются к «мирной» жизни. В Британии, согласно цифрам Министерства Обороны, число самоубийц среди ветеранов первой Войны в Заливе, почти в пять раз превысило число тех, кто погиб непосредственно во время военных действий, а среди бездомных один из четырех – бывший «военный».

Подобное происходит исключительно из-за того, что война – это яростная атака на все общечеловеческие гуманитарные ценности, а теории «справедливых войн» как раз и были сформулированы для того, чтобы оправдать ее. В то же самое время, как мы видели, миф о военном героизме, неизбежности и действенности внедрен так глубоко, а культура и структуры доминирования настолько сильны, что это противоречие глубоко похоронено. По моему мнению, теории справедливых войн, в результате, слишком легко получают доверие. Те, кто не отвергают войну однозначно, составляют комфортабельное большинство и не часто подвергаются давлению с целью привлечь их внимание к моральным противоречиям, присущим такой позиции. Те, кто отвергают войну из принципа, наоборот, постоянно обнаруживают, что их прижали спиной к стене и ожидают от них ответа на все дилеммы и на все ужасающие ситуации, которые производит война. Я считаю, что война есть феномен, развивающий в каждом из нас все наши моральные способности до того уровня, когда мы вынуждаем сами себя искать из нее выход. И пока мы будем поступать таким образом, наше благожелательное отношение к войне, как к событию «нормальному» и «неизбежному» будет по-прежнему наносить не поддающиеся оценке потери. Именно такое благожелательное отношение увековечивает войну как институт, а вместе с ней и все невзгоды, которые она несет с собой, как прямо и непосредственно, так и косвенно. Обнищание, приходящее вслед за войной в результате отвлечения ресурсов, затянутых в военную машину, неравенство, которое война создает и сохраняет, все это причиняет великие бедствия тем, кто страдает от них, и глубокое моральное беспокойство всем нам остальным – если мы пока еще не умерли морально. И в то время как повседневная жизнь бедняков уныла и небезопасна, существование тех, кому «повезло больше», тоже подпорчено чувством уязвимости и незащищенности: это и страх нападения неизвестно откуда и гнетущая неуверенность в будущем.

Неуверенность в собственной безопасности – одно из условий человеческого существования. Но чувство такого уровня неуверенности в век, когда мы, более чем когда-либо, обладаем возможностями удовлетворения человеческих потребностей, служит знаком того, что наши собственные жизненные позиции и системы обращаются против нас самих. А именно: те отношения и системы, что натравливают нас друг на друга вместо того, чтобы обеспечить нам возможность совместного созидания и гарантировать безопасность и благополучие друг друга. Милитаризм являет собой апофеоз тех неэтичных аспектов наших культур и структур, которые серьезно угрожают нашему благополучию и благосостоянию: личному, социальному, финансовому, экологическому и политическому. Он подрывает ту заботу и уважение, которые единственно только и способны сделать жизнь безопасной и приносящей удовлетворение.

ЭТИКА И ВЛАСТЬ

Как я утверждала в главе 3, война есть выражение власти, как способности управлять другими: власть над. Власть такого рода основывается скорее на «силе», а не на «праве». Такая концепция власти по сути своей является аморальной. Философ Ницше (2), внесший, по мнению многих, значительный вклад в моральную атмосферу, сделавшую возможным нацизм, прославлял обнаженную, неистовую (маскулинную) власть и видел моральные принципы и заботу (женское начало) как слабость и преграду на пути к величию. Напротив, большинство из нас, даже соглашаясь с тем, что в определенных обстоятельствах определенные люди должны обладать властью над другими, все же понимает, что такой властью могут злоупотребить, и в моменты особо идеалистического настроения мы склонны полагать, что власть стоит использовать только на службе добру. Мы также хотим застраховаться от ее возможных вредных воздействий. Другими словами, мы подвергаем ее тщательному этическому рассмотрению и не считаем, что к ней следует стремиться ради нее самой.

Иногда может понадобиться употребить эффективное управление для защиты благополучия кого-то или чего-то. Власть можно применять через социальное давление, или же прибегая к поддержке полномочных органов правовой защиты, имеющих высокий моральный авторитет, обладающих широким признанием и пользующихся уважением. (3) Такая власть, в идеале, опирается на коллективную волю или согласие и осуществляется совместно с другими или от имени других ради какой-то хорошей цели. Когда общество, в любом масштабе, работает хорошо, тогда редко приходится прибегать к использованию этой управляющей власти, поскольку все то, что делается внутри системы и от имени коллектива, обычно получает поддержку. Если же по какой-либо причине, согласие исчезает, первое, что надлежит сделать, это выяснить, почему подобное произошло и постараться восстановить статус-кво. Если в качестве временного средства или в исключительных обстоятельствах потребуется принуждение (власть над) для всеобщего блага, тогда основной принцип для такого принуждения будет заключаться в том, чтобы ограничивать его до абсолютно необходимого минимума и избегать посягательства на права человека или группы людей, к которым это принуждение будет прилагаться. Целью же будет последующее восстановление отношения этого индивида или группы с остальным обществом. Когда общество работает нормально, обеспечение порядка выполняется таким образом, чтобы поддержать соблюдение тех юридических и социальных норм, которые мы желаем защитить, при этом не нарушая их. Общество способно добиться своего и соответствовать моральным нормам, поскольку пользуется поддержкой подавляющего большинства.

Когда власть над используется по отношению к обществу иного рода, к обществу несогласных, тогда меняется вся динамика. «Принуждение» перерастает в насилие в массовых масштабах против общества в целом (каким бы ни было противодействие). Война представляет собой массовое нарушение гражданских норм, она отбрасывает прочь следование предусмотренным законом процедурам по соблюдению справедливости и прав человека. Ее эквивалентом в мирное время могут служить массовые убийства и казни без суда и следствия. Наше оружие массового поражения способно убить гораздо больше людей, нежели газовые камеры Гитлера, и оно готово к использованию. Мы так давно живем в этой шокирующей реальности, что наша этическая чувствительность притупилась. Война и военная машина подрывают и искажают нашу способность различать между добром и злом. Война вольготно расположилась как уродливый колосс прямо посреди нашего якобы цивилизованного общества и служит для того, чтобы закрепить и сохранить те самые в высшей степени нецивилизованные глобальные проявления несправедливости, которые лишают столь многих наших собратьев допустимого минимума, необходимого для сохранения человеческого облика.

ЛОГИКА (И НЕЛОГИЧНОСТЬ) ВОЙНЫ

Вне контекста согласия, власть навязать свою волю какой-то другой группе опирается исключительно на насилие – причем насилие «высшего порядка». Логика войны делает невозможным применение ценностей мирного времени. Решения должны приниматься в первую очередь на основе того, что может принести военное преимущество – выигрыш контроля над территорией, создание новых баз, уничтожение или захват оружия, «устранение» потенциальной оппозиции.

Во время войны плохо быть слабым. Иракские друзья рассказывали мне, как им было стыдно, что иракские войска были не в состоянии «задать хорошую взбучку» захватчикам. В течение всей иракской войны российские националисты вели кампанию за причисление к лику блаженных Ивана Грозного, считая главной его «заслугой» то, что он был сильным лидером и принес России славу и почести. И Саддам Хусейн и Иван Грозный были тиранами, но один из них потерпел поражение, а посему оказался обесчещенным. (А поскольку сила всегда права, то ответственность за кровавые военные преступления всегда несут проигравшие, а не победители). В «террористических актах, совершенных смертниками» успех означает гибель как можно большего количества людей. Логика, основанная на успехе в делах, идущих вразрез с повседневной моралью, неизбежно подрывает этические нормы. В рамках логики войны, люди, которым следовало бы быть в центре внимания этической заботы, теряются в общей картине милитаристской стратегии.

Война полностью уничтожает моральные границы (4) и показывает ложность тех моральных ограничений, которые мы пытаемся наложить на нее. Поскольку, как мы уже видели, ее логика требует чтобы потери на «своей» стороне были умеренными, это требование слишком часто означает, что гражданские лица приносятся в жертву как «сопряженный ущерб». Это означает, что обычные и кассетные бомбы используются из-за их эффективности с военной точки зрения, несмотря на их губительность для мирных граждан, и что боеголовки усилены радиоактивным ураном для того, чтобы гарантировать их проникновение в заданную цель, невзирая на то, что последствиями их использования могут стать врожденные пороки развития и разные виды раковых заболеваний. Это означает, что, скорее всего, при допросах пленных гуманитарные соображения будут приняты во внимание в последнюю очередь (если вообще о них вспомнят), поскольку пленные – важные источники информации.

Парадоксально то, что война столь неразрывно связана с понятием чести, при том, что в военной действительности рудименты «игры по правилам» потеряли всякий смысл. Ирак был разрушен санкциями, а его самое мощное оружие было уничтожено до начала военных действий. Как едко заметила Арундати Рой «Операция Освобождение Ирака» была больше похожа на операцию «Давай побежим наперегонки, но сначала я переломаю тебе ноги». (5) И когда у Ум-Касра 100 иракских солдат оказывали упорное сопротивление в сражении с 500 американскими солдатами, американцы их попросту разбомбили. Такие действия противоречат чувству справедливости, составляющему моральный ресурс нашей повседневной жизни.

Подобным образом, правдивость, считающаяся достоинством, высоко ценимым во многих обществах, превращается в обузу во время войны. Коммуникация становится оружием, применяемым в целях завоевания стратегического преимущества. Манипуляция фактами и изложением вытесняют открытое освещение событий. Обман и всяческие уловки становятся необходимыми, как с политической, так и с военной точки зрения.

Для богатого Запада контраст между массовыми расправами во время войны и исключительными усилиями, к которым мы прибегаем, чтобы сохранить жизнь в мирное время (а иногда даже и во время войны), столь велик, что его бывает трудно осознать. Мы считаем, что общий ущерб и смертность настолько неприемлемы, что готовы пойти практически на любые шаги, чтобы компенсировать их. Достижения в области хирургии и медицинской техники сделали возможными все виды спасательных операций, включая трансплантацию человеческих органов. Врачи готовы потратить годы на подготовку к разъединению сиамских близнецов, и затем, в случае успеха, еще годы на обеспечение их выздоровления. Новые возможности пластической хирургии вывели нас на тот уровень, когда стало возможным реконструировать целое лицо или даже заменить его. И все же, уже через мгновенье, мы готовы наносить раны столь глубокие и такие ужасные, что об этом страшно даже подумать.

Пропасть между логикой войны и логикой повседневной порядочности и справедливости порождает моральную неразбериху и противоречивость. При том, что слабость врага представляется поводом для презрения, а успех в уничтожении врага – поводом для торжества, но, если им удается убить кого-то из «наших» воинов, то такое событие становится поводом для негодования, а не уважения. Мы сражаемся за человечество и честь, а они дерутся, влекомые фанатическим национализмом. Мы носим камуфляж, чтобы укрыть себя, но если им не хватает «настоящей» формы, что мешает нам обнаруживать их, то это уже жульничество с их стороны. Они должны придерживаться концепции «честной и открытой схватки», в которой нам легко будет положить их всех посредством нашего огромного «преимущества» в огневых средствах. Фактически, они вообще не должны сопротивляться, потому что это мешает доставке гуманитарной помощи. У них должно хватить здравого ума, чтобы сдаться, скрыться и перейти на нашу сторону (хотя «дезертирство» с нашей стороны было бы непростительно).

«Женщины-и-дети» во время войны парадоксально считаются более человечными, нежели мужчины, достойными особой защиты, даже невзирая на их второсортный статус «мирного времени» и тот отвратительный факт, что они подвергались сексуальному насилию. Должна признаться, я сама думаю так же, но не нахожу подтверждения этому с позиций этики, если считать, что этика опирается на общечеловеческие понятия. Та самая уязвимость, которая злобно высмеивается в их солдатах, в их «женщинах-и-детях» становится предметом морального статуса. Но тогда почему же мы требуем от наших соотечественников отбросить свою человечность и вступить в битву от нашего имени? И как же получается, что мы придаем более высокую ценность жизни и безопасности наших солдат, нежели жизни и безопасности «вражеских» мирных граждан?

Война поставит с ног на голову любую этическую систему, опирающуюся на безусловное признание человечности. Если люди несут угрозу вашей стороне или вам лично как солдату, то их придется убивать. В сущности, невозможно вести войну, не говоря уже о том, чтобы победить в войне, без необходимости временно отрешиться от осознания человеческой природы вражеских солдат и рассматривать их как удобную мишень для убийства. Вот так работает война. Но не это является этической причиной для убийства. И не является этической причиной тот факт, что они сражаются за кого-то, обозначенного как «Враг».

Подобные действия не просто выходят за рамки наших нравственных норм не убивать людей преднамеренно – даже если они совершают преступления. Ведь у этих людей могут быть причины для борьбы, и эти причины, согласно логике войны должны быть приняты во внимание. Они могут действовать по принуждению или руководствоваться чувством национальной чести, или защищать родину и своих соотечественников, или воевать потому, что они думают, что надо подчиняться приказам, или же они делают то, за что им платят – точно так же, как и наши солдаты.

Наше отношение к своим собственным военнослужащим, как к мужчинам, так и к женщинам, само по себе весьма запутано. Даже если мы придаем большое значение их физической безопасности, мы отказываем им в человечности нравственной и эмоциональной, судя по характеру их действий, выполнения которых от них требуют от нашего имени, – действий, травматический эффект которых наконец-то начали признавать.

Вступить в армию означает лишиться морального выбора. Солдат не может отказаться от участия в конкретной войне, потому что он или она считает эту войну злом, или же не подчиниться приказу, будучи на службе. Двоих британских солдат отослали домой с войны в Персидском Заливе за неподчинение приказу. Свой отказ они объяснили тем, что не могли ослушаться голоса совести. Представитель военного ведомства в интервью Би-би-си отметил, что во время войны они не имели права подвергать сомнению приказы своего командира. По всей вероятности, за исключением вариантов, когда речь идет о «военных преступлениях» - поступков несущих смерть и жестокость в отличие от прочего, что приказано совершать. В такой ситуации подчинение само по себе превращается в преступление. (Но, как я уже сказала, победителей не часто привлекают к ответственности. Если даже таковое происходит, то брать вину на себя приходится «простым людям».)

Система управления международными отношениями, которая требует от вовлеченных в нее личностей подавлять или отрицать веления собственной совести, преодолевать собственные человеческие импульсы и преступать этические нормы гражданского общества, не может, по моему мнению, считаться нравственным институтом, вносящим положительный вклад в долгосрочные усилия на благо человечества.

ВОЙНА КАК СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Риторика наказания, используемая в Войне с террором – «мы должны преследовать их и предавать правосудию» – совпадает с одним из старейших оправданий войны. Это расширенная версия кровной мести, несущая те же коннотации чести и возмездия. Эти понятия раскрывают этические концепции, но те ли они, с которыми нам следует согласиться? Совпадают ли они с общим понятием человечности – уважения и заботы о людях? И имеют ли они хоть какое-то отношение к понятию «игры по правилам»?

Когда речь идет о войне Америки с Афганистаном и Ираком, то понятие «козлов отпущения» кажется более подходящим к случаю, нежели концепция справедливости. Против США было совершено преступление, и кто-то должен быть наказан – как если бы нужно было умилостивить бога и подыскать подходящие жертвы. Возможно, Афганистан укрывал террористов, но те, кто послужили причиной стольких смертей 11 сентября, готовили свои преступления и совершили их изнутри США и были связаны с группами, действовавшими в европейских странах. Аналогичным образом, в случае с Ираком не было установлено никакой убедительной или достоверной связи с Аль-Каидой, не говоря уже о тех конкретных кровавых преступлениях.

В любом случае, неужели сугубо специфическое отмщение, «без суда и следствия», является частью той этики, которую мы хотим отстаивать? И справедливо ли это – включать в безжалостную форму коллективного наказания людей, никоим образом не участвовавших в инкриминируемом преступлении? Не так давно мне довелось услышать, как кто-то заметил: «Чтобы избавиться от мафии, не нужно бомбить Сицилию!». Неужели бомбежки городов и деревень, разрушение земель и инфраструктуры, уничтожение культурного наследия является подобающей случаю формой наказания за действия правительства (особенно деспотов) или неких конкретных групп, действующих независимо от них? Оправдано ли нацеленное Западом на СССР геноцидное ядерное оружие только потому, что правящий там режим был репрессивным? Особым извращением представляется уничтожение людей потому, что они угнетены. Неизбирательные акты мести, совершаемые террористами, морально неприемлемы исключительно по тем же самым причинам.

Война, по самой своей природе носит весьма общий характер, то есть, она не ограничивается убийством конкретных личностей. Она налагает наказание, которое ни одно государство не сочтет этичным и ни одна правовая система не санкционирует. Даже страны, где все еще сохраняется смертная казнь, не будут делать этого такими бесчеловечными способами, а ведь многие уже отошли от легализации убийства. Если правительства многих стран считают аморальной смертную казнь человека после беспристрастного судебного разбирательства, как же тогда получается, что широкомасштабные повальные убийства, выполняемые с поистине звериной жесткостью, без всякого суда над умерщвляемыми, следует считать морально приемлемыми?

Странно, что раскапывание массовых захоронений убитых тиранией Саддама Хусейна выглядело как оправдание деяниям США и Великобритании в Ираке. Он зверски уничтожал тех, кто восставал против него и зачастую, по-видимому, любого, кто был с ними связан. Подобные действия совершенно справедливо рассматриваются как из ряда вон выходящие с точки зрения морали. Но если бы всех разорванных на куски «нашими» бомбами собрать, закопать в братские могилы, а потом выкопать обратно, в чем была бы разница? Жестокость войны выровняла моральные основания морали. Говоря с этической точки зрения, война служит великим уравнителем.

ТЕОРИИ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ

Большинство хороших и искренних людей, тем не менее, поддерживают войну как институт. Поступают они таким образом, поскольку верят, что при определенных обстоятельствах последствия отказа от войны будут хуже, нежели последствия от самой войны. Со времен св. Августина (6), а возможно, и с более отдаленных времен, люди прилагали все усилия, чтобы распространить этические стандарты на ведение войны, устанавливая критерии «справедливости» для ведения боевых действий и разрабатывая правила, регулирующие обращение с гражданскими лицами и пленными. (7) С наступлением эпохи современных технологических методов и способов ведения войны, концепции «Справедливой войны» были закреплены законодательно в различных Женевских и Гаагских конвенциях.

Хотя многие положения «Справедливой войны» уходят корнями в христианство (хотя и не имеют ничего общего с заповедями Иисуса), другие вероисповедания также имеют свои собственные учения о войне. Коран устанавливает правила войны для мусульман и предостерегает против фальшивого бога национализма. Слово джихад часто используется в смысле «священная война», хотя его более глубокое и общее значение означает «борьба» – прежде всего в духовном смысле.

Выработанные критерии Справедливой войны включают следующие элементы:

·       Законная власть

·       Убедительный мотив (такой как защита от неспровоцированного нападения или свержение тиранов)

·       Исчерпанность всех прочих возможностей

·       Пропорциональность – вероятность того, что война будет успешной, и что достигнутое добро перевесит тяжелую цену (говоря о морали), а также использование наименее разрушительного оружия, необходимого для достижения целей войны

·       Неодинаковое отношение к участникам боевых действий и мирным гражданам, с запрещением преднамеренного убийства последних

Понятие законности власти, по всей видимости, само по себе особого веса не имеет, здесь возникают нерешенные проблемы справедливости и истины, которые и делают власть законной. За последние годы регулярно поступали и с той же регулярностью отвергались предложения сделать ООН необходимой и достаточной инстанцией по вопросам войны. Те, кто утверждают, что их война идет за правое дело, будут так или иначе утверждать, что справедливость на их стороне. Логика доминирования, частью которой является война, решительно выступает против того, чтобы ООН вообще получила полномочия брать верх над национальными своекорыстными интересами. А те, кто замышляет развязать гражданскую войну или свергнуть существующие национальные органы власти, будут отрицать легитимность тех, кому они противостоят и провозглашать обладание моральными полномочиями на то, что они делают.

Концепция правого дела является фундаментальной для теории Справедливой войны, и именно она заставляет многих добропорядочных людей принимать войну как необходимость. Хотя я и предположила, что большинство войн ведутся по очень скверным поводам, я охотно соглашусь с тем, что существуют ситуации, в которых покажется не просто желаемым, но даже безотлагательным предотвратить определенные действия некоторых правителей, групп или армий. Традиционно «уважительной причиной» является самозащита государства от вторжения или агрессии. Постепенно список расширялся, и теперь включает войны против тиранов или правительств, угнетающих собственный народ, проводящих геноцид или нападающих на другие страны, чтобы завоевать их. Утверждалось также, что оправданным можно считать присоединение к уже ведущейся войне с целью гарантировать победу «правильной» стороны. (8)

Но наряду с моим согласием с тем, что концепция «правого дела» правомерна и убедительна для действия, я не верю в этическую правомочность войны, как средства достижения такой цели. Это происходит, прежде всего, из-за того, что мирных граждан на практике защитить невозможно. Точно также невозможно защитить их окружающую среду – хотя в этом направлении могут быть предприняты более или менее эффективные усилия. Во-вторых, поскольку «неодинаковое отношение» на любой основе (в данном случае в пользу гражданских лиц) противоречит самой природе прав человека, чья этическая основа и есть их безусловность. Массовое уничтожение солдат противоречит глубинной сути прав человека. Я вернусь к обсуждению этих тем позже в главе «Цели и средства».

В главах 1 и 2 я писала, что, независимо от столь частых утверждений или намеков, подразумевающих, что все другие возможности были исчерпаны, чаще всего прилагалось мало серьезных усилий к тому, чтобы попробовать решить проблему иными способами. Слишком немногое предпринималось для того, чтобы разработать такие альтернативы серьезным образом и на уровне, сравнимом с масштабом милитаризма.

Природа успеха, который требуется в качестве вероятного исхода войны, с точки зрения ее «справедливых причин» (а не просто военная победа, которая им понадобится) противоречит самой природе войны, как я показала в главах 2 и 3. Война не является подходящим инструментом для предотвращения убийств и тому подобного, потому что она как раз из таких вещей и состоит. Не подходит она ни для построения демократии, поскольку является тоталитарным механизмом, ни для установления и развития хороших отношений – по той же причине. Более гуманные и в долгосрочной перспективе более эффективные средства для достижения гуманных и справедливых целей обсуждаются в главе 5.

Я уважаю попытки, предпринятые для того, чтобы ограничить ужасы войны и предотвратить возможность того, что война целиком и полностью выйдет из сдерживающей ее сети нравственных принципов. Я полагаю, что люди, более достойные и смелые, нежели я, сражались в войнах и поддерживали их. Я согласна с тем, что войны могут вестись по причинам более или менее благородным, и с большим или меньшим уровнем жестокости, и что пытаться принимать нравственные решения в ходе войны – это лучше, чем не делать этого. И все же я хочу заявить, что логика войны делает такие правила нежизнеспособными, и что теории справедливой войны этически несостоятельны. При том, что в определенные моменты в ходе войны они способны принести некую пользу, тем не менее, у них есть огромный недостаток – они делают войну выглядящей более приемлемо, таким образом отвлекая нас от противостояния ей во всей ее чудовищности. (9)

ЗАЩИТА МИРНЫХ ГРАЖДАН – ПОДВИЖНЫЕ ГРАНИЦЫ

Как я уже предполагала, в рамках логики войны, запрещение убийств мирных жителей неприемлемо. Если термин «человечество» принять за всеобъемлющий, тогда единственным оправданием, которое я могу придумать в качестве объяснения, почему гражданских лиц выделяют в особую группу для гуманного с ними обращения, это то, что убивать их нет необходимости (поскольку они не представляют никакой угрозы). Но зачастую логика военного превосходства постановляет, что это необходимо.

Во-вторых, я не верю, что в самой природе войны присутствует установка на запрет убийства мирных граждан, ни намеренно, ни случайно. Нереально предположить, что, уже «настроившись» на войну и в состоянии гипер-агрессивности или страха, солдаты будут подчиняться этому правилу при любых обстоятельствах, хотя вполне можно согласиться с тем, что это их долг. Такое может произойти «в разгаре сражения», или по ошибке, или можно просто не отличить одних от других. (США, судя по всему, с удовлетворением сообщили о том, что во время встречи в Багдаде были убиты 200 членов партии Баас. В заявлении не утверждалось, что все они были военнослужащими). В ходе войны те, кто ответственен за ее ведение, с особым энтузиазмом стремятся отстаивать правильность поведения своей стороны. Но сообщения, которые начинают мало-помалу появляться впоследствии, раскрывают, как далека от идеала была действительность (а в контексте войны само слово «идеал» представляется неуместным).

Ментальное стирание различий между военнослужащими и штатскими представляется частью эмоциональной динамики войны, каким бы ни было оружие. Но там, где используют бомбы и ракеты, сама мысль о том, чтобы не убивать штатских представляется все менее и менее применимой. При современном ведении войны погибает больше мирных граждан, нежели солдат. В начале XX века число погибших штатских составляло 20% от общего числа погибших; в начале этого века эта цифра составляет 80%. (10)

Мы пытаемся обойти этот факт, называя убийства мирных граждан обезличенным образом, как побочный эффект, как «сопутствующий ущерб». Мы говорим, что не желали смерти мирных граждан – что это не было целью наших действий. Нашим намерением было «уничтожить» своими бомбами некую военную цель, и что мирные граждане погибли случайно, пусть даже мы знали, что так оно и будет. (Это называется теорией «двойного эффекта».) (11)

При поддержке этого аргумента правительство Израиля может утверждать, что взрывать дома вместе с их обитателями – поступок оправданный. Оно говорит, что разрушение домов и убийство людей, не имеющих ничего общего с актами насилия против Израиля, не являлось задачей, а истинной целью было уничтожение «террориста». (Подходящим словом здесь было бы «убийство по политическим мотивам», но оно не употребляется, ибо – как ни странно – политические убийства не допустимы, хотя то, что в обычной жизни считалось бы казнью без суда и следствия является самым обычным происшествием во время войны.) С другой стороны, террорист-смертник, у которого нет определенной мишени или военной цели, не может убить больше людей, чем пилот, сбросивший бомбу на город, но его рассматривают как преступника, поскольку он или она не могут сослаться на «двойной эффект».

У меня нет желания защищать преднамеренное убийство гражданских лиц. Но вне всяких сомнений, теория «двойного эффекта» в корне ошибочна – независимо от того, используют ли этот термин правительства или «борцы за свободу», убивающие мирных жителей (например, взрывающие солдат в местах, где присутствуют и мирные граждане). Если я делаю что-то, прекрасно понимая, каковы будут последствия моих действий, мне следует ожидать, что придется за эти последствия ответить. Пренебрежение убийством гражданских лиц, мотивированным военными или политическими целями, или даже оценка их в сопоставлении, с выводом, что гибель мирных граждан – резон незначительный, делает подобное отношение моральным эквивалентом убийству мирных граждан с той же самой целью, которой, по их утверждению, руководствуются и террористы-смертники.

Те, кто убивает гражданских лиц, не считая их объектом военного назначения, могут ставить перед собой вполне военную цель: использовать насилие для запугивания и деморализации населения с тем, чтобы «запугать» своих оппонентов и добиться от них уступок. Подобные действия выглядят удивительно схожими с логикой, нашедшей свое отражение в бомбардировках Багдада. «Шок и трепет» существенно схож с «Террором и устрашением», и гибель тысяч мирных граждан была неотвратима (более того, во многих случаях выбирались именно гражданские цели). Оправданием бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки, служило то, что, согласно доводам сторонников такого решения, они должны были подвести императора Японии к решению о капитуляции (каковое он, возможно, уже принял), и ускорить окончание Второй мировой войны. Хамас, Исламский Джихад и Бригады мучеников Аль-Аксы оправдывают свои бомбовые атаки на мирных граждан, утверждая, что они должны противостоять тирании, направленной против народа Палестины и указывая на ограниченность военных вариантов. Теория Справедливой войны не допустила бы подобных жестокостей, но логика войны одержала сокрушительную победу над теорией.

Гражданских лиц убивают также в качестве предупреждения другим мирным гражданам, дабы они не осмеливались поддерживать врага. Так часто происходит, когда речь идет о «выступлениях против режима» или об «освободительной борьбе». В Перу тысячи мирных жителей были убиты Sendero Luminoso («Сияющий путь» – партизанская организация), а также и правительственными силами. И по сей день, штатские постоянно погибают от рук ФАРК, правительства и частных армий в Колумбии. Теоретики Справедливой войны возражают против «инструментализации» гражданских лиц подобным образом – а именно против использования их как средств для достижения цели. Но, по всей видимости, логика войны предоставляет «оправдания» даже для этого. В своей книге «Войны справедливые и несправедливые», Майкл Вальцер утверждает, что в определенных обстоятельствах, при отсутствии других военных возможностей, цель победы может оправдать средства для ее достижения, в иных обстоятельствах неприемлемые. (12) Если мы посмотрим на то, как реально ведутся войны в последнее время, трудно не заметить, что моральные границы теории Справедливой войны весьма и весьма податливы.

ЦЕЛИ И СРЕДСТВА: ПРИНЦИП РЕЗУЛЬТАТИВНОСТИ

Подобные «оправдания» вводят нас в более широкий круг того, что специалисты по этике называют «принципом результативности». Он является своего рода боковой ветвью «утилитаризма», этики, основанной на убеждении, что фундаментальный этический тест для всего, что угодно, заключается в том, вносит ли обсуждаемое явление вклад в создание наибольшего счастья для наибольшего числа людей. (13) (В течение долгого времени вопрос измерения результата теста служил предметом для споров). Логика данного утверждения заключается в том, что этический выбор может привести к появлению плохих (или, по крайней мере, не совсем хороших) последствий для меньшинства. Приверженец «принципа результативности» утверждает, что действия, дурные сами по себе, могут быть оправданы, если желательность их результата перевешивает их побочный эффект (принцип пропорциональности).

Понять принцип пропорциональности легко, применить его сложно. Можно рассуждать о применении этого принципа в конкретных ситуациях – например, использование атомных бомб во Второй мировой войне, разрушение плотин, бомбардировка города на том или ином этапе войны. Можно спорить о том, насколько важной должна быть политическая цель, во имя которой можно оправдать убийства мирных жителей боевиками в конкретных обстоятельствах, и какое количество смертей можно рассматривать как число, пропорциональное заявленной цели.

Что может послужить основой для оценки подобных фактов? Сравнивать наши потери с потерями другой стороны – штатских с солдатами, солдат с солдатами, штатских со штатскими? Считать один к одному? Но если так, и все имеют равную ценность, тогда подрывается основной принцип войны – мы против них. Если же дело обстоит по-другому, тогда какое оправдание можно подобрать к выбранному стандарту? Как можно соразмерить необходимость получить военное преимущество с «императивом» защиты гражданских лиц, и во сколько жизней можно оценить оперативно-стратегический выигрыш? Что можно сказать по поводу «побочных эффектов», таких как смерти от голода или недостатка чистой воды или медицинской помощи, или же об отдаленных последствиях разрушенной инфраструктуры и отравленной почвы?

Какими бы расчетами мы при этом ни пользовались, «принцип результативности» не имеет логических ограничений. Вот почему сторонники этого принципа, начинающие с утверждения, что штатские ни в коем случае не должны быть «инструментализованы», в конечном счете заявляют, что в определенных условиях этим принципом можно пренебречь. На практике, как только появляется оружие еще страшнее, еще смертоноснее, военная логика делает весьма маловероятным, что им не воспользуются его обладатели, что мы и наблюдали.

Атомные бомбы по праву считаются особо ужасными и безнравственными, не только потому, что они способны уничтожить огромное число людей одномоментно, но также и потому, что их воздействие не ограничено местом и временем и они влекут за собой радиоактивное загрязнение окружающей среды в огромных масштабах. Тем не менее, разрабатываются новые виды «тактического» ядерного оружия, скорее для использования, нежели как «средство сдерживания». Это имеет смысл, так как одним из ключевых принципов справедливой войны (или, собственно, любой войны) является победа, но тогда теряет всякий смысл требование избегать гибели мирных жителей – а именно их убивали осколочные бомбы в Афганистане. Нравственный закон превратился в Буриданову ослицу. Собственно, как мне кажется, он всегда был таким.

«Оружие массового уничтожения» любого вида по природе своей действует безо всякого разбора. Большая часть такого оружия принадлежит «крупным державам», которые оправдывают тот факт, что изначально начали производить такое оружие и продолжают его усовершенствовать тем, что это делается во имя «сдерживания» и предотвращения войны. Но они не предотвращают войны, ведущиеся этими державами против других; более того, во время Холодной войны, непрямые войны между двумя основными мощными блоками унесли миллионы жизней. К этому можно добавить, что, согласно собственной теории, сдерживание зависит от достоверности того, чем угрожают. Готовность выполнить угрозу является самым основным элементом. Моральный статус сдерживания, таким образом, эквивалентен тому ущербу, который предвещает угроза.

ОЦЕНКА БОЛЕЕ ШИРОКИХ ПОСЛЕДСТВИЙ

Действенность «принципа результативности» как этического критерия предполагает способность взвешивать последствия во всей их полноте и достоверности. Когда стоит выбор – предпринимать какие-то действия или не предпринимать, не выбранные варианты не будут испробованы, и их последствия так и останутся поводом для догадок. Даже если, не заглядывая далеко, подумать исключительно о сиюминутных физических последствиях, связанный с этим риск может признаваться приемлемым и, более того, необходимым. Если бы действие само по себе посчитали бы неэтичным, тогда единственное, что было бы известно наверняка, – изначально присущее ему зло.

Можно утверждать, что необходимо нести моральную ответственность за неизбежную неточность расчетов и непредсказуемость. Но безответственно подходить к вопросу так близоруко, и чем дальше заглядывать в перспективу, тем ниже становится адекватность уровня достоверности и тем отдаленнее правдоподобная вероятность. Даже если посредством совершения действий, нарушающих фундаментальные этические нормы, достигнуто некое сиюминутное «добро», в сложном социальном и политическом контекстах невозможно предугадать, какими будут более широкие последствия любого конкретного выбора, если не считать самые ближайшие.

Каковы же были и будут последствия войн в Афганистане и Ираке, не только для этих стран и их населения, но для отношений внутри регионов, где они расположены? Для отношений между этими и другими регионами? Для международных отношений в более широком смысле? Для будущего Объединенных Наций? Для привычных путей производства и использования оружия массового поражения? Для растущего влияния милитаризма на международное право? Я бы сказала, что недостаточно внимания уделялось более широкой картине, даже в рамках логики принципа результативности. Последние события подчеркивают важность и потенциальное воздействие подобного упущения.

Но даже если мы были бы способны завершить балансовую сводку логической последовательности, неужели сведение морального суждения к математическим величинам воздаст должное основополагающей природе этики, или же тому человеколюбию и уважению, которые и служат ей основой. Основным изъяном, внутренне присущим «принципу результативности», является тот факт, что, оправдывая действия, которые в иной ситуации воспринимались бы как посягающие на основные моральные устои, он подрывает те самые ценности, от которых это обоснование зависит. Он опровергает то, что Кант называл «категорическим императивом», безусловным моральным требованием уважать достоинство всех людей. И поступая так, он поражает в самое сердце ту самую концепцию, на которой основывается само понятие прав человека. (14)

Моральное воздействие экстремальных форм «принципа результативности» (я бы сказала, что война и есть экстремальная форма) рассчитать невозможно. В последнее время в Германии начались дебаты по вопросу безусловного запрещения пыток. (15) Такое запрещение, основополагающее для понятия прав человека, может быть подвергнуто сомнению с позиций «принципа результативности». В течение довольно долгого времени я думала, что гораздо легче оправдать пытки, нежели войну. Если схвачен некто, о котором, при отсутствии разумных оснований для сомнения, известно, что он является частью плана по взрыву здания, где находятся сотни человек, и если этот субъект отказывается дать информацию, которая могла бы спасти эти жизни, то неужели не будет вполне разумно и оправданно пытать его или ее? В такой ситуации «плохое» действие будет применяться только к отдельному лицу, в чьей виновности, пусть даже недоказанной законным порядком, мы едва ли сомневаемся, и результат можно предсказать с высокой степенью уверенности. Принцип «пропорциональности» будет соблюден, по крайней мере, в пересчете на количество пострадавших людей.

При более тщательном рассмотрении можно заметить, что «информация», полученная под пытками, более чем вероятно, окажется вымышленной, ибо, скорее всего, человек под пыткой расскажет все, что угодно, лишь бы положить конец происходящему. Но в любом случае, каковы будут последствия решения о том, что использование пыток в определенных обстоятельствах допустимо с моральной точки зрения и будет принято соответствующее законодательство? Каким образом это повлияет на палача, на соблюдение более широкого запрета на пытки и на наше всеобщее понимание основных прав человека, которые мы полагаем безусловными? Акты тирании – это и есть тирания.

Мысль о том, чтобы мучить кого-то ради получения спасительной информации, может показаться весьма привлекательной в краткосрочной перспективе или же в узких рамках принципа результативности, но она глубоко унизительна. Ее более широкие и долгосрочные последствия огромны. С чисто утилитарной точки зрения можно санкционировать убийство, например, всех хронически больных, аргументируя, что таким образом высвободятся ресурсы для медицинского обслуживания большинства тех, кто еще здоровы. Нарушение наших морально-нравственных норм было бы столь основательным, что такой поступок кажется невообразимым – но, как известно, у Гитлера была программа по убийству инвалидов. Тирания отбрасывает прочь все категорические императивы, точно также поступает и война.

Опираясь на принцип уважения человечества и жизни, запрещение убийства per se (само по себе) представляется основополагающим (не говоря уже о тех массовых крупномасштабных убийствах мирных жителей, о которых уже упоминалось). Убийство не есть некое пренебрежимо малое и поправимое посягательство, незначительный акт неуважения, нечто временное, что можно возвратить в прежнее состояние. Нет, убийство – это действие решающее и окончательное.

В Великобритании запрет на убийство уходит корнями глубоко в гражданское право. Даже если грабитель ворвется в дом, выстрелы в грабителя будут оправданы только в том случае, если жизнь человека находится в непосредственной опасности. Мало кому позволено иметь собственное оружие, да и воспользоваться им для самозащиты не разрешается. За немногими исключениями, владение оружием рассматривается здесь как нарушение норм общественного порядка и спокойствия.

Для полиции или для рядового гражданина предпринять смертоносное нападение на какой-то населенный пункт в целом было бы совершенно недопустимо, даже если бы прозвучали заявления по поводу того, что люди данного сообщества не являлись мишенью атаки.

Война есть не только серьезнейшее нарушение запрета на убийство, являющегося основополагающим принципом нашего сосуществования: она идет вразрез с нашими базовыми понятиями о справедливости. Она представляет собой коллективное наказание без суда и следствия такого рода, которое в любых других обстоятельствах посчитали бы грубым нарушением закона – более того, такое нарушение сочли бы поводом для войны!

Философ Исайя Берлин утверждал, что наша этика должна справиться с тем фактом, что зачастую разные «добродетели» или благие намерения конкурируют друг с другом – безопасность и гражданские свободы, например. (16) Но необходимость иметь дело с ситуациями, где требуется управляться с различными моральными стремлениями и требованиями, делает принципиально значимым сохранение некоторых фундаментальных, не подлежащих обсуждению ценностей. Как недавно сказал по радио полицейский из отдела по борьбе с коррупцией, для полиции профессиональная этика не может быть предметом торга – даже если это означает проигранное дело – иначе теряется сам дух полицейской работы. И точно так же уважение к жизни и человечеству должны сохраняться в самом сердце наших этических систем, или же они потеряют всякое значение.

ГРЕХИ ПОПУСТИТЕЛЬСТВА

Можно возразить, что, сосредотачиваясь на слабостях «принципа результативности», я тем самым игнорирую его моральные проблемы и упускаю возможность признать, что иногда действовать нужно обязательно, и что грехи попустительства также внушают опасения, как и грехи деянием. Этот довод меня чрезвычайно заботит. Именно он заставил многих бывших пацифистов присоединиться к борьбе во Второй мировой войне. Он расколол движение сторонников мира в бывшей Югославии – особенно в Боснии. (17) Он поднимает мучительные вопросы по ситуации в Бурунди, Руанде, Сьерра-Леоне и Конго. Ведь в таких случаях военная интервенция представляет собой моральный долг?

Давайте вернемся назад, к классическому доводу, который обычно приводят в дискуссии с пацифистами: Вот если бы кто-то беззащитный из ваших домочадцев подвергся нападению, то тогда вашим правом и обязанностью было бы одолеть нападающего, убив его, если будет необходимо. Я всегда чувствовала, что этот аргумент слишком крут и далеко не реалистичен. Если только я окажусь очень сильной – сильнее атакующего – или если у меня будет пистолет (который мне иметь не полагается), и если при этом я буду обучена им пользоваться, а пистолет этот будет удачно припрятан неподалеку, а я, понятное дело, буду действовать ловко и быстро (и при этом очки будут у меня на носу), иначе вариант ожесточенной защиты кажется мне заранее проигранным пари.

Мои шансы добиться успеха были бы гораздо больше, при этом ощущая себя менее оскверненной в моральном отношении, если бы прибегла к какой-нибудь другой стратегии, к примеру, удивить, отвлечь, выиграть время, поднять тревогу или попытаться установить контакт с нападающим на человеческом уровне. Что касается меня, трата ценного времени и ресурсов на подготовку к силовым решениям таких случаев не поможет мне спасти своих близких, прибегнув к насилию. Все равно, в конечном счете, я, скорее всего, потерплю неудачу. Уж лучше я понадеюсь на свое умение общаться с людьми, как поступает наша полиция, когда ведет переговоры с теми, кто угрожает насилием другим или склоняет их на свою сторону.

Если я начну готовиться к совершению эффективных насильственных действий, это скажется отрицательно на других аспектах моей жизни, вытесняя полезные действия и поступки, такие как изучение техники спасения или отработка своих умений по смягчению насилия, или же забота о своей семье какими-то иными способами.

Наша полиция – непревзойденный мастер в обращении с теми, кто угрожает насилием третьей стороне. Они способны проявить экстраординарное терпение, и кажется, что им по плечу уболтать кого угодно. Они стараются во что бы то ни стало избежать насилия, потому что знают, если начнется перестрелка, то существует серьезная опасность, что будут ранены или убиты совсем посторонние люди. (Когда для третьих сторон опасности нет, полиция иногда ведет себя менее сдержанно.) Приемы, которыми они пользуются, доступны для всех и основаны на психологическом понимании и умении установить контакт, убедить или отвлечь.

За последние годы были предприняты энергичные усилия по уменьшению количества оружия в частных руках и по противостоянию культуре насилия. И все же воинственное, основанное на силе поведение Великобритании в мире представляется враждебным такой программе действий. Оно поглощает большую часть необходимых ресурсов и учит насилию на собственном примере. Поступая таким образом, оно делает меня и моих сограждан менее, а не более защищенными от доморощенного насилия или террористических атак из-за границы, при этом оно приводит в упадок нашу морально-нравственную репутацию в мире. Неудивительно, что среди большей части населения Земли, исключенного из мира богатства, которым наслаждается Запад, оскорбленного экономическим и культурным высокомерием, кое-кто будет поддерживать ответный терроризм и другие преступления. (18) Они являются частью все той же динамики развития насилия.

Что бы я хотела проиллюстрировать здесь и особо отметить, так это то, что насильственные решения для вмешательств основываются на потенциальных возможностях совершать насилие и на более широкой системе и структурах милитаризма. А они, в свою очередь, выражают и укрепляют культуру насилия и доминирования, описанные в главе 3. Они оставляют у власти тех, кто обладает наибольшим потенциалом насилия, кем бы они ни были и какими бы ни были их мотивы, и истощают ресурсы позитивных коллективных устремлений, нужных миру: тех, кто выражает и поддерживает наше уважение к достоинству друг друга и дает нам возможность удовлетворять потребности друг друга.

Действительно, в рамках современного милитаристского мироустройства существуют моменты и обстоятельства, которые, судя по всему, отчаянно призывают нас к вмешательству некоего рода – а мы плохо подготовлены и малоопытны для немилитаристских решений. Но, как я утверждала в главе 2, благотворное влияние войны никоим образом не равно ее репутации мощной силы, способной разрушать и уничтожать.

ПРИНИМАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА СЕБЯ

Я понимаю, что я сама в каком-то роде последователь «принципа результативности», то есть рассматриваю не только сиюминутные результаты милитаризма, но также и его основополагающие долгосрочные последствия. Как человек, который не поддерживает существование международного военного потенциала и его роль в мире, я должна признать, что, если бы все было по-моему, военная интервенция где бы то ни было стала бы невозможна. Но, принимая во внимание ситуацию, сложившуюся на сегодняшний день, это может означать, что в некоторых данных обстоятельствах, умерло бы больше людей. Это может также означать, что начало уменьшаться число ситуаций, в которых может случиться подобное; что начали высвобождаться ресурсы на борьбу с нищетой, невежеством и несправедливостью, которые делают их возможными; что другие формы более своевременной, ненасильственной интервенции были обеспечены ресурсами в реалистичном объеме.

А тем временем, я хочу, чтобы те, кто выступают в пользу военной интервенции в таких обстоятельствах, признали, что они не могут быть случайными, «необходимыми» интервенциями без всей милитаристской машины, которая делает их возможными – машины, топливом для которой являются гонка вооружений, военная промышленность и торговля оружием; которая делает одних людей интервентами, а других – жертвами интервенции, кого-то – победителями, а кого-то проигравшими; которая по природе своей отдает всю власть неистово сильным и стремится передать остальным роли жертвы или лица зависимого; которая учит людей совершать поступки, попирающие их собственную человечность; которая отвлекает огромное богатство от полезных, жизнеутверждающих целей и разрушает все, что растет или было построено, каким бы старым или красивым все это ни было; которая ставит слабых в извечно невыгодное положение и которая подрывает те самые ценности, которые она якобы защищает. Я хочу, чтобы они признали, что институт для убийства ничем не лучше института для пыток.

Я также хочу, чтобы они признали, что сами ситуации, которые, казалось бы, взывают к военной интервенции, явились результатом милитаризма, прошлого или настоящего, и более широкой системы доминирования, частью которой он является, независимо от того, создана ли эта система государствами, племенами, партизанами или сепаратистами.

Я хочу, чтобы они признали, что это неразумно – ожидать от тех, кто противостоял всему происходящему и самой системе, породившей это – волшебных путей решения всех негативных последствий, в то время как у тех, кто изначально все это затеял, такого решения нет.

Я хочу, чтобы они согласились с тем, что милитаризм в общем и целом не содержит в своем послужном списке честной борьбы и благополучных исходов, нет там и действий, нацеленных на добро. Скорее, он всегда был бедствием для человечества, несущим семена гибели любого гуманного начинания и, с точки зрения морали, выдавал карт-бланш будущей тирании. Я хочу, чтобы они признали, что обучать людей убивать и жестоко калечить других от нашего имени несправедливо и негуманно. Я хочу, чтобы они согласились с тем, что отыскать выход из системы само по себе является моральным императивом, чьи дилеммы мы все разделяем. Я хочу, чтобы они присоединились к поискам других путей решения проблем насилия сразу же и сейчас, но также и в долгосрочной перспективе.

Над теми, кто защищают коммунизм как идею, все еще имеющую силу, но так никогда и не опробованную всерьез, обычно смеются. С милитаризмом так резко не обращаются. А следовало бы, по моему мнению. Я думаю, нам пора решить, что ему было предоставлено достаточно шансов, и что он неспособен на реформы; что пора подумать о других способах постоять за добро и защитить друг друга.

Когда мы думаем о войне, слишком легко думать о ней обобщенно, как об абстрактном понятии. Но даже самые общие категории человеческих устремлений (или чего-нибудь еще) состоят из конкретных поступков и живых существ, на которых эти поступки оказывают влияние. Хотя обобщения могут быть необходимыми для нашего мышления, но, если мы упускаем из виду конкретику, то упускаем вместе с ней истинную природу целого. Когда мы говорим о «потерях среди мирного населения» (не говоря уже о «сопутствующем ущербе»), мы не придерживаемся последовательности – от команды к действиям, и далее к множественным результатам этих действий. Мы не видим людей, каждого по отдельности. Мы не заглядываем в их жизни и не представляем себе последствия их смерти. Нам нужно видеть человечество не просто как «толпу на марше» (19), но как отдельных личностей, из которых эта толпа состоит.

«Войны прекратятся, когда люди откажутся воевать». Так гласит старая пацифистская поговорка. Сейчас большинство из нас, тех, кто живет на Западе, не призовут принять участие в сражениях. Все, что от нас требуется – это наше согласие. Все мы, солдаты и штатские, несем свою долю ответственности за свершения той социальной и политической системы, в которой мы живем. У нас есть моральное обязательство использовать всю власть, которая есть в нашем распоряжении, на благо того, что мы считаем правильным.

Институт войны по природе своей противоречит моральным нормам, необходимым для человеческого общества. Он является неотъемлемой частью более широкой системы доминирования и изоляции. Он представляет собой бедствие для человечества и надругательство над большинством его членов, живущих в нужде, а также совершенно неприемлемое наступление на экологию нашей планеты. Сама природа и внутренняя логика делают институт войны неспособным к реформам. Моральным принципам, санкционирующим войну, не удается обеспечить основу для благополучия человечества или же защитить будущее Земли. Если правильные моральные принципы являются полезными принципами, тогда принципы «справедливой войны» не прошли тест. Они должны уступить место моральным принципам, отстаивающим ценности мира.

УПРОЧЕНИЕ ЭТИКИ МИРА

Как сказал президент Бразилии Луис Инасиу Лула да Силва «Принцип многостороннего подхода представляет на уровне международных отношений продвижение вперед, сравнимое с демократией на национальном уровне». Многосторонний подход означает поиск совместных решений для международных проблем: решений, основанных на признании взаимозависимости и на согласии. Он также означает сопричастность. Речь Лула да Силва была посвящена отчаянному положению не допущенных к преимуществам, которыми обладают представители богатого и могущественного меньшинства в мировом масштабе, а также растущая нестабильность, которая, по-видимому, из этого и проистекает (для богатых; бедняки и так уже живут с ощущением нестабильности). Одним из величайших привлекательных моментов демократии является то, что чем она сильнее, тем крепче чувство стабильности, которым наслаждаются ее участники.

Мир, как состояние, в котором преобладает уважение, подразумевает удовлетворение потребности в ощущении защищенности, сохранения чувства собственного достоинства, соучастия и самобытности всех и каждого в его пределах. (20) Мир требует включения всех в коллективное использование власти для общего блага. Он обеспечивает благополучие коллектива, не игнорируя достоинство отдельных личностей, но воздавая ему должное. Он призывает нас к социальной и политической ответственности, которая подразумевает как соблюдение установленных и необходимых норм, так и критическое рассмотрение (а если необходимо, то и конфликт) со всем, что нарушает ценностные параметры мира.

В то же самое время, этика мира через утверждение коллективной ответственности противостоит атомизированному эгоизму, позволяющему процветать сильнейшему, в то время как слабейший терпит поражение. Часто говорят, что война предлагает людям повышенное ощущение общности. В эпоху, когда мы жаждем обрести ту самую общность, разрушению которой мы сами приложили все усилия, война оказывается занятием будоражащим и отвратительно коллективным. Она создает возможности для проявления героизма и самопожертвования именно того рода, который помогает людям осознать значение своего существования. Конечно же, мы можем изобретать созидательные каналы для таких качеств. Важно здесь то, что они существуют. Они являются моральным ресурсом для строительства позитивного мира.

Если мы желаем обрести безопасность, сопровождающую истинную демократию, систему, включающую и уважающую всех, кто разделяет общую территорию, нам нужно работать на ее проникновение в международные дела. В настоящее время те из нас, кто живет на Западе, пользуются определенным уровнем мира и демократии у себя дома. Внутри страны мы не санкционируем кричащую дискриминацию, у нас не бывает массовых убийств на религиозной почве или насилия по отношению к детям. И все же мы выносим всю эту бесчеловечность вовне, в технологические войны в местах отдаленных.

Война – это процесс, мир – точно так же. Хотя важно думать о том, куда нас может завести наш выбор, различие, которое зачастую проводится между действиями и результатами, бывает неверным. «Последствия» это то, что происходит после того, как мы покинули место действия – или думаем, что покинули. Они не имеют фиксированного статуса. Не бывает так, чтобы что-то произошло, и тут же все прекратилось. Теория хаоса и теория сложности (21) безусловно, сделали нас несколько скромнее касательно нашей способности к предсказаниям. Как же нам тогда действовать, сохраняя чувство ответственности? Я полагаю, что мы можем поступать так, делая только то, что хорошо само по себе, причем делать это, опираясь на самую лучшую подготовку, на которую мы только способны, как относительно понимания, так и относительно воображения.

Какие бы дилеммы не возникали в связи с отказом от массового насилия, бессмысленно выбирать его как путь к тому миру, который больше, чем просто эпизод в цикле войн. И какой бы негативной не казалась сосредоточенность на отрицании войны, разрушение нашей веры в полезность войны есть важный шаг по дороге к миру. (22) В следующей главе я намереваюсь проанализировать источники и формы сил, направленных на действия против насилия и борьбу за мир.

5. Сопротивляясь злу и защищая добро

Скажите миру "Нет",

когда под этим словом имеются в виду

смиренные голодные страдания,

заледеневшая от страха неподвижность,

молчание сломленного духа,

и нерожденные надежды угнетенных.

Скажите им, что мир –

Это когда кричат детишки разыгравшись

и вольный лепет языков свободных,

и топот ног танцующих

и песенка отца.

Брайан Рен, «Скажите миру «Нет»

Заметьте, что на всем протяжении истории люди чувствовали себя беспомощными перед властью, но в какие-то моменты эти бесправные люди организовавшись, начав действовать, рискуя, настаивая на своем, создавали достаточную власть, позволявшую им менять мир вокруг себя, пусть даже самую малость… Помните, что стоящие у власти и кажущиеся такими неуязвимыми, на самом деле весьма уязвимы, и их власть зависит от послушания других, а когда те, другие отказывают им в послушании, оказывают открытое неповиновение, власть на самом верху оказывается очень хрупкой.

Говард Зинн, «Не сбиться с пути», 7 апреля 2003

Мир невозможно удержать силой. Его можно достичь лишь пониманием.

Альберт Эйнштейн

Если единственный инструмент, который у вас есть – молоток, то любую проблему вы будете рассматривать как гвоздь.

Абрахам Маслоу

До сих пор в основе моей аргументации лежала мысль, что противостоять тирании посредством встречного насилия означает впасть в зависимость от насильственных структур и технологий и узаконить их, и таким образом законсервировать культуру и цикличность насилия. Любые временные преимущества войны значительно перевешиваются ее ценой в смысле страданий и разрушений и тем фактом, что каждая война придает новый импульс системе, чье влияние в истории и так невероятно ужасно, и чье будущее обещает быть еще более ужасным. Я также утверждала, что война этически не имеет оправдания, и что попытки найти ей обоснования подрывают основные человеческие ценности, необходимые для мира.

Но подобное рассуждение ставит перед нами глубокую моральную дилемму. Эти ценности ежедневно подвергаются надругательствам со стороны яростной несправедливости, тирании и агрессии. Что же, мы должны стоять в сторонке и ничего не делать? Как нам сопротивляться давлению со стороны насилия, не пренебрегая при этом этикой мира? Неужели приходится отказываться от миростроительства перед лицом насилия? Начну с вопроса, в котором заключается эта дилемма.

КАК БЫТЬ С ГИТЛЕРОМ?

Именно этот вопрос чаще всего звучит в адрес тех, кто выступает против любой войны, не говоря уже о войне в общем смысле. Те, кто задают этот вопрос, рассматривают его как аргумент неопровержимой силы. Оставив в стороне тот факт, что параллель, которую проводит вопрошающий, абсолютно ошибочна, я полагаю, что важно начать обсуждение альтернатив именно с этого, часто повторяющегося вопроса.

В начале ответа нужно сказать, что тирания не появляется ниоткуда, но склонна к зарождению в определенных условиях. Гитлер, сын отца-тирана, тоже был продуктом войны. Он стал специфическим проявлением культуры власти, национализма и насилия, а почва для его прихода к власти и для Второй мировой войны была заложена Первой мировой войной, унижением и карательным мировым соглашением, наложенным тогда на Германию. Эти события, вкупе с последующей политикой «соглашательства», подготовили путь для неумолимого продвижения Гитлера к воплощению честолюбивых замыслов.

Невозможно обвинить в росте милитаризма и «соглашательства» тех, кто противостоял обеим тенденциям. И все же, как можно было бороться с реальностью, появившейся в 1930-х годах? Неужели нам придется смириться с тем, что наилучшим выбором в момент, когда Гитлер вошел в Польшу, было ввергнуть мир в войну, которая не сможет воспрепятствовать убийству 6 миллионов евреев и уничтожению 40 миллионов жизней? Считаем ли мы успехом установление беспощадной формы коммунизма на обширной части территории Европы? Устраивает ли нас последовавшая гонка вооружений? Живем ли мы с вами в мирном мире в настоящее время? Такова негативная сторона довода против войны, который поддерживают «буквально все». Но каковы были другие варианты, если таковые вообще имелись?

Естественно, в момент наивысшего кризиса в развитии конфликта возможности выбора сужаются. Их гораздо больше до и после войны. Относительное пространство для маневра описывается в виде песочных часов, с широкими верхней и нижней частями и узкой перемычкой посередине. (1) За годы между двумя мировыми войнами, например, учитывая экономическую разруху немецкой экономики и воздействие этого на немецкий народ, те, кто вводили условия соглашения в действие, могли изменить их. Европейские правительства могли заявить Гитлеру резкие протесты, возражая против направления его политики, и в то же время искать пути для построения позитивных отношений с ним и облегчить бедственное положение тех, кто следовал за ним.

Гитлер был жесток и неотразимо притягателен, но даже он зависел от народной поддержки. Эту поддержку можно было отнять, и можно было оказывать ей противодействие. На уровне низов можно было создать массовое интернациональное антимилитаристское движение и развернуть сети транснациональной солидарности. Такое движение могло бы поддержать тех людей в Германии и других странах, которые хотели противостоять зарождению фашизма, он могло бы оказать давление на все европейские правительства с целью поддержать цивилизованные нормы и ценности и построить новый вид взаимопонимания между народами. Для содействия возрождению Германии и созданию такого движения потребовались бы умение видеть перспективу, а также самоотверженность большого числа людей. Но, при наличии доброй воли, это не было бы невозможным. Только представьте себе объемы ресурсов и целеустремленность, уходящие на создание армий и ведение войн.

Принимая во внимание то, что случилось (и то, чего не произошло), после того, как Гитлер вцепился во власть мертвой хваткой и начались его экспансионистские авантюры, что оставалось делать, кроме как вступить в бой? Когда песок в песочных часах уже почти весь вышел, можно ли было предпринять что-нибудь еще? Хотя вторжение не удалось предотвратить, оставалось еще много возможностей для ненасильственного сопротивления. На самом деле в оккупированных странах цивилизация не погибла, хотя ей и был брошен смертельный вызов. Многие по-прежнему поддерживали принципы свободы и равенства. В самой Германии в 1943 году тысячи жен и друзей арестованных евреев собрались у здания тюрьмы, где содержали заключенных. Их протест был настолько яростным и решительным, что 1700 человек были отпущены на свободу – включая и многих, кого уже отправили в лагеря смерти.

Граждане оккупированной Дании, ведомые своим королем, прибегали к ненасильственному сопротивлению, отказываясь выдавать нацистам евреев, живших среди них, и нашивая Звезду Давида в знак солидарности. Норвежцы также сопротивлялись приказам оккупантов и отказывались преподавать в школах нацизм. Ненасильственное сопротивление немецкой оккупации (наряду с насильственным) имело место во Франции, многих евреев укрывали в домах французов, спасая их таким образом от депортации. Так поступали, например, жители Шамбон-сюр-Линьон по инициативе местного пастора Андрэ Трокме и его жены Магды. (2)

ТИРАНИЯ И «НАРОДОВЛАСТИЕ»

Эти формы сопротивления нацизму не были организованы заранее. Они были попросту плодом высоких моральных качеств и отваги людей, живших в странах, оккупированных Гитлером. В сравнении с масштабностью войны такие поступки могли показаться относительно незначительными, но это просто-напросто отражает тот факт, что, в отличие от ненасильственных форм отношений и от обороны там, где необходимо, почти все наши усилия за последнее тысячелетие уходили на войну. С той поры много размышлений было посвящено возможностям систематической обороны «формированиями из гражданского населения» или «общественной» обороне. (3)

Сила принуждения войны опирается на военный потенциал, нацеленный на разрушение. Способность «общественной» обороны сопротивляться принуждению лежит в абсолютной зависимости тех, кто стремится контролировать общество, от готовности его членов подчиняться контролю. Ненасильственное сопротивление означает, прежде всего, отказ в сотрудничестве с теми, кто захватил власть, и независимые действия населения наперекор этой власти. Такое сопротивление эффективно при условии, что большое количество людей нарушают границы правил, установленных порабощающей их системой, и при этом им удается успешно переманить на свою сторону лиц, занимающих ведущие административные или военные посты.

Если бы мы попробовали истолковать некоторые ключевые идеи общественной защиты и приложили их, для примера, к Ираку в период после вторжения, а также к стремлению многих иракцев сопротивляться оккупации со стороны США, тогда, вместо яростных демонстраций и снайперов, выбирающих цели среди американских солдат и взрывающих их машины, мы бы увидели, например:

·       Согласованную программу отказа от сотрудничества с оккупационной администрацией.

·       Невыход на работу государственных служащих.

·       Забастовки рабочих нефтедобывающей отрасли.

·       Упорные и ширящиеся публичные манифестации, организованные и сугубо ненасильственные, так что любое применение насилия против них вызвало бы глобальное осуждение оккупантов.

·       Использование символики для того, чтобы донести свою идею через средства массовой информации, как на местном, так и на международном уровне.

·       Создание систем параллельного правительства – разумеется, на местном уровне – и «неофициальных» государственных услуг.

·       Организацию непрекращающегося общественного обсуждения будущего Ирака, информируя о возникающих идеях и требованиях весь мир в целом и Генерального Секретаря ООН.

Несмотря на наличие некоего ненасильственного сопротивления существующей оккупации Ирака, оно практически тонет в насилии. Я полагаю, что согласованная кампания ненасильственного сопротивления не просто помогла бы избежать жестокости, причиненной как иракцам, так и иностранцам. Она оказалась бы более эффективной, нежели широко распространенное применение силы, исходящее из многочисленных источников, которое (во время написания) принесло столько страданий и составило основную форму сопротивления. Такая кампания также завершила бы моральную изоляцию США.

Можно возразить, что такая программа была бы невозможна из-за того, что разнообразные политические и религиозные группировки в Ираке не смогли бы или не пожелали работать вместе. Может быть, это и так, а возможно и нет. В краткосрочной перспективе перед лицом внешнего врага любое общество обычно оказывается на удивление единым. Ненасильственная кампания сопротивления могла бы сфокусировать усилия на строительстве широкой коалиции и на создании механизма для развития общественного участия в восстановлении страны.

Можно также возразить, что нам бы следовало рассматривать не то, как иракцы могли бы избавиться от оккупантов «Коалиции», но то, как они могли бы отстранить от власти Саддама Хусейна. На самом деле, методы сопротивления были бы сходными, но психологический контекст совсем другим. Действительно, очень трудно противостоять тирании, существовавшей в течение долгого времени благодаря систематической жестокости. Однако это никоим образом не является недостижимым – такое уже случалось.

Откуда бы ни приходила тирания – извне или изнутри, по природе своей она ведет к концентрации власти у очень ограниченного круга лиц. Чтобы функционировать, им необходимо опираться на согласие – и работу – основной массы населения, а чтобы добиться этого, они прибегают в основном к запугиванию, поддерживаемому спорадическими кровавыми преступлениями, создающими атмосферу страха. Несмотря на то, что такая стратегия может оказаться чрезвычайно эффективной, позиции тиранов всегда уязвимы. В качестве первого шага служит создание, пусть и самым скрытным образом, альтернативного навязанному дискурса. (4) Далее следует признание коллективного влияния населения. В-третьих, отдельные отважные личности должны начинать действовать и побуждать других делать то же самое.

Сопротивлению нет необходимости с самого начала принимать форму открытого неповиновения. Его можно выразить через действия и решения, «нормальные» и легальные даже при тирании – например, заболеть в один день с остальными, так что рабочие места лишаются трудоспособных работников; или же преднамеренно завалить экзамены и, как следствие, стать непригодным для выполнения определенных видов работы; или выехать на своей машине одновременно с другими, ехать медленно и создавать пробки на дорогах; или в назначенное время включить все электроприборы и, таким образом, парализовать всю страну.

В обществе, которое долгое время страдало от жестоких репрессий, тяжело пробить стену молчания и страха, принуждающих к соучастию. Исходным ингредиентом становятся несколько изобретательных и отважных людей, осмеливающихся предпринять согласованные действия – или бездействовать – либо изустно, либо посредством некоей позиции, отважной и неординарной, запустить процесс изменений в настроении общества.

Я помню, как много лет назад я увлеченно слушала захватывающий рассказ друга из Уганды, на теле которого сохранились следы пыток. Он вместе с двумя собратьями-священниками организовал публичную голодовку против существовавшей тогда диктатуры. Когда они объявили о последнем дне голодовки, в то самое время, когда она должна была закончиться, толпы людей вышли на улицы и во дворы и в течение нескольких минут стучали в горшки и сковородки. За этой какофонией последовали две минуты молчания, остановились заводы и движение на улицах. Демонстрация силы и выражение народного мнения были подготовлены «сарафанным радио», когда информация передавалась от одного к другому, из одного дома в другой, и каждый знал кого-то, кто подвергался пытками или попросту «исчез». Вот так был возвещен конец диктатуры. Бурно нарастающий общественный протест принудил диктатуру объявить всеобщие выборы, и гражданское правительство сместило военную хунту.

Ненасильственное свержение возможно не только по отношению к тиранам. Поскольку любой потенциальный захватчик нуждается, по крайней мере, в признании и покорности населения, которым он стремится управлять, то разумным было бы предположить наличие мощного сдерживающего фактора в осведомленности о готовности населения страны к сопротивлению власти захватчика. Как на собственной шкуре убедились США, победа в войне отнюдь не означает «победу в мире». Тщательно разработанные планы, ставящие целью недопущение такой победы, информация о которых получала бы широкое распространение, заставили бы захватчика хорошенько подумать.

НЕНАСИЛЬСТВЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ В НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

Сам факт построения империй доказывает слабость традиционной военной обороны против вторжения более мощных сил. В то же время исторический обзор предполагает, что невозможно бесконечно удерживать в порабощении нежелающее того население. Упорное насильственное или ненасильственное сопротивление оккупации способно противостоять и, в конце концов, одолеть даже устойчивую власть самых что ни на есть могучих армий.

Антиколониальная кампания Мохандаса Ганди (5) против британцев была поразительна по размаху, дисциплине и успеху. Иногда (британцы) утверждают, что она сработала только благодаря тому, что британцы были столь «цивилизованы». Но каждый, кто видел фильм «Ганди», или читал сообщения о кровавой резне при Амритсаре, откажутся от этого аргумента.

Много лет тому назад в Йоханнесбурге я встретила священника – пацифиста и противника апартеида (Роба Робертсона). Он провел исследование ненасильственной кампании Ганди, ставившей целью освобождение Индии из-под гнета британского владычества, в сравнении с войной за независимость Алжира от Франции под руководством Ахмеда бен Белла. Его исследование никогда не было опубликовано, но из него видно, что, несмотря на то, что война бен Беллы закончилась несколько быстрее, нежели кампания Ганди, число смертей в алжирской войне было намного больше. Отдаленные последствия также наверняка были совсем иными, хотя насилие продолжало омрачать жизнь в обеих странах и соответствующих регионах.

В течение долгого времени казалось, что триумф ненасилия в Индии стоит особняком, как пример того, что можно достичь в данном масштабе. Когда, в начале 1990-х коллапс советской империи случился за поразительно короткое время и практически без применения насилия (пусть и с несколькими немногочисленными случаями гибели протестующих), нашему общему пониманию власти и власть имущих пришлось измениться. Зависимость любого режима от покорности народных масс было продемонстрировано самым драматическим и впечатляющим образом.

Стоит отметить, что движение, скорый и поразительный подъем которого привел в результате к кончине коммунизма в Европе, основывалось на «неудавшихся» попытках переворота в прошлом – особенно на восстании в Восточной Германии 1953 года, восстании 1956 года в Венгрии и Пражской весне 1968 года. На протяжении 1960-х и 70-х годов (6) бесперебойно возникали идеи, сотрудничающие группировки и отдельные личности. Диссиденты продолжали продвигать идеи свободы, зачастую используя церкви как места проведения постоянных дискуссий. В некоторых случаях они получали поддержку от западных движений сторонников мира.

Поворотный пункт обозначило зарождение и рост «Солидарности» в Польше в 1980-81 годах сначала как профсоюза, а затем и как политической партии. Окончательный развал коммунизма в Польше начался забастовками и массовыми демонстрациями, организованными членами «Солидарности» совместно с группой, называвшей себя «Свобода и мир». В Венгрии, начиная с 1987 года, наблюдался все ускоряющийся процесс правительственных реформ и массовых акций, что осенью 1989 года привело к одобрению многопартийной системы. В тот же год произошла «бархатная революция» в Чехословакии, когда тысячи демонстрантов вышли ночью с факелами в руках на площадь Венцеслава в Праге. В Восточной Германии настойчивость широчайшего движения сторонников мира привело к уходу в отставку Эрика Хоннекера и падению Берлинской стены. В том же году пришло к концу правление коммунизма в Болгарии, а 25 декабря в Румынии в ходе революции, во всем остальном остававшейся мирной, были казнены Чаушеску. (7)

Следующими на очереди были балтийские государства, «присоединенные» к России после Второй мировой войны. Там тоже действия отважных отдельных личностей привели к грандиозным народным восстаниям. Изменения произошли при поразительно малом числе погибших, несколько человек были убиты правительственными силами, прежде чем те были подавлены и признали свое поражение. В самой России гнет старого режима ослабел при правлении Михаила Горбачева и граждане ринулись на просторы, которые он распахнул перед ними. Захватывающие столкновения между демонстрантами и танками, штурм Думы (российского парламента) стали свидетельствами поражения старого коммунистического режима. (Публичное унижение Горбачева Борисом Ельциным в конце этой операции было одним из менее поучительных моментов всего процесса.)

Пока я писала эту книгу, произошла «бархатная революция» в Грузии, отстранившая от власти Эдуарда Шеварднадзе после победы на выборах, которые, по общему мнению, были фальсифицированы. Ирония ситуации заключается в том, что человек, сыгравший такую позитивную роль в качестве министра иностранных дел при Горбачеве, и ставший позже президентом Грузии уже в постсоветский период, сам пал жертвой «народовластия». И в данном случае, как и в некоторых других, имевших место ранее, легко увидеть, что «власть народа» может быть использована в разных целях и вовсе не обязательно возвещает появление хороших правительств и решение глобальных проблем. (8) И все же важно усвоить тот существенный факт, что правительства зависят от покорности тех, кем они управляют, и что армии и полиция, которых они нанимают для собственной защиты и поддержки своей власти, тоже люди, чья лояльность может измениться. И то, что природа и масштаб этих ошеломляющих событий оказались несущественными для нашего отношения к войне и ее альтернативам, свидетельствует о мощи и долговечности мифа, культуры и структур насилия.

По существу, новый феномен «народовластия», который низложил советскую империю, уже появлялся (и получил свое имя) ранее, далеко-далеко на Филиппинах, где упорство и смелость организаторов и народных толп привели в 1986 году к свержению деспотического правления президента Маркоса. Генералу Рамосу противостояли толпы людей, запрудившие улицы Манилы, и он отказался атаковать их. Он и его солдаты перешли на сторону оппозиции и диктатор бежал.

Хотя зачастую считается, что религия поддерживает войну и действует в сговоре с государственной властью, как на Филиппинах, так и в Восточной Европе церкви сыграли важную роль, обеспечивая как вдохновляющие идеи, так и концепцию коллективных ненасильственных действий, направленных на обретение освобождения. Изображения монашек с крестами, сидящих перед танками в Маниле, предлагающих солдатам еду, цветы и сигареты, стали убедительным символом могущества отказа от применения насильственных методов.

В 1989 в мире появились берущие за душу с такой же силой фотографии из Китая – студенты на площади Тяньаньмэнь в Пекине, дерзко стоящие перед танками. На сей раз, однако, танки проехали по студентам – отвратительное напоминание о том, что ненасильственная, равно как и насильственная оппозиция может время от времени потерпеть неудачу и придется заплатить за нее высокую цену. Провал восстания китайских студентов указал также на важность организации и создания общенародной поддержки – чего студенческое движение не сделало. Комбинация бескомпромиссных требований и относительно ничтожный размер их движения, а также его изолированность делали успех весьма маловероятным. И все-таки они добились успеха, в том смысле, что их отвага остается источником вдохновения. Память о дерзкой смелости одинокого студента переживет и танки, и их водителей. Китай не сможет вечно противостоять переменам.

После ошеломляющих событий конца 80-х – начала 90-х годов следующим событием мирового значения, которое должно было разрушить наши устоявшиеся понятия о власти, стало падение режима «апартеида» в Южной Африке. То, что начиналось как ненасильственная кампания под руководством Альберта Лутули, а после кровавой бойни при Шарпевиле «дополнилось» созданием вооруженного крыла движения АНК, в итоге было доведено до конца бунтом безоружных жителей городов и поселков. Все началось с бойкотов школьников, затем последовали бойкоты арендаторов и экономические бойкоты (например, в магазинах) и «неослабевающее упорство» (9) массовых демонстраций (часто по поводу похорон, что превраща поражение в триумф сопротивления). Хотя церкви в Африке в течение долгого времени поддерживали апартеид, в целом церковь сыграла жизненно важную роль, вдохновляя и поддерживая своих прихожан в борьбе с апартеидом. (Священник пацифист, изучавший Ганди и бен Беллу, возглавлял церковь, в которой несколько прихожан постоянно сидели в тюрьме.) И хотя Нельсон Манделла, которого освободили в 1994 году, был посажен в тюрьму за то, что планировал насильственные действия против государства, история его пребывания в заключении на острове Роббен демонстрирует величие души, гуманные просветительские устремления и всепрощение. Он стал героем не партизанской войны, а примирения.

НАРОДОВЛАСТИЕ В МИРЕ

Представляется важным более подробно изложить потрясающую последовательность событий, вне всякого сомнения продемонстрировавших способность народовластия влиять на смену режима. Это убедительно доказывает несостоятельность установившегося мнения, что только военная мощь способна противостоять тирании и свергнуть ее. Далее я хотела бы с помощью примеров со всего мира показать, что ненасильственное сопротивление и действия, нацеленные на перемены, имеют гораздо более пространную историю, охватывая целые континенты.

Начнем с Ближнего Востока. Ситуация, сложившаяся между Израилем и Палестиной во многом отражает отношения, которые в течение столь долгого времени искажали ситуацию в Южной Африке. Во время моей последней поездки в Иерусалим и на Западный Берег я посмотрела видео о ненасильственном сопротивлении в Африке. (10) Эпизоды, когда танки входили в города для подавления бунтов, были удивительно схожи с эпизодами с танками в городах и деревнях на оккупированных палестинских территориях. Во время первой «интифады» или восстания насильственные действия были минимальны. Силу движения составляла решительность явно бесправных людей в их противостоянии военной оккупации. Вид молодых людей, вооруженных камнями, смело встречающих солдат с автоматами и танками, стал символом скорее открытой отваги, нежели применения силы. Хотя это движение, несомненно, не являлось знаковым показателем принципиального ненасилия, оно продемонстрировало силу невоенизированного сопротивления, и, благодаря контрасту между военной мощью израильтян и безоружной смелостью протестантов, завоевало прочное сочувствие делу Палестины. Представляется обоснованным предположение, что именно оно во многом содействовало созданию международного интереса и стремления к достижению разрешения конфликта.

Новая интифада, последовавшая за более поздними нарушениями и провалом мирного договора в Осло (в особенности из-за продолжающейся экспансии поселений) и спровоцированная в итоге действиями Ариэля Шарона, была сконцентрирована больше на вооруженном движении, а не на изначальном сопротивлении безоружного населения. Эти действия включали в себя как преднамеренные убийства солдат и поселенцев, так и убийства граждан Израиля без выбора определенных целей террористами-смертниками, что дало возможность Израилю неоднократно указывать на необходимость самозащиты, оправдывая таким образом собственные репрессивные действия. Использование насильственных действий предоставило израильским ястребам преимущество выхода на арену военных действий, а в этом израильской армии нет равных. Вот почему каждый раз, когда намечается договоренность о прекращении огня с одной из вооруженных палестинских группировок, тут же организуется крупномасштабная провокация, нацеленная на ее срыв, к примеру, убийство, включающее взрывы домов. Перемирие было бы невыгодно тем, кто стремится скорее подавить палестинцев, нежели искать пути к примирению.

Множество примеров как насильственного, так и ненасильственного противостояния тирании предлагает Латинская Америка. По всему континенту люди боролись за социальную справедливость и свободу от политической тирании и милитаризма, принимающих угрожающие размеры. Как правило, тирания и мятежи сосуществовали десятилетиями, и рядовые граждане попадали под перекрестный огонь репрессивных правых правительств с одной стороны и оппозиционных партизанских группировок с другой. Политическое насилие, исчезновения и эскадроны смерти насаждали контроль диктаторов и мафии, тогда как на долю большинства народа выпадала жизнь в отчаянной нищете. Особенно страдали коренные национальности. На социальном уровне культура мачизма усугубляла домашнее и уличное насилие вдобавок к претерпеваемым невзгодам.

В то же время жизнестойкость и отвага людей, их способность к сплоченности, общая готовность самоотверженно бороться за социальную справедливость перед лицом столь разительного неравенства стало стимулом для всемирного движения за отказ от применения насильственных методов. В Уругвае, как мы видели, ненасильственное восстание свергло диктатуру. В Эквадоре коренные жители повели ненасильственную борьбу за право на землю, которую у них отняли и отдали наднациональным корпорациям. Они достигли определенного прогресса в борьбе за свои права. В Аргентине матери на площади Мая без устали проводили кампанию от лица «исчезнувших» и обнародовали масштабы преступлений против прав человека. В Чили и Гватемале переход от военного к гражданскому режиму был, в конечном счете, достигнут в результате настойчивых действий народа. В Боливии правительство было вынуждено уйти под давлением широкомасштабных публичных протестов.

Нельзя сказать, что в настоящее время в Латинской Америке безраздельно властвуют мир и справедливость! Народам континента предстоит еще долгий путь. Колумбию сокрушает насилие, и народ зажат в тиски между агрессивным правительством, финансируемым США, и партизанами ФАРК. При прежних диктаторских режимах совершенные в прошлом преступления рассматривались ненадлежащим образом. Международная бизнес-мафия урезает полномочия правительства в области удовлетворения народных нужд. И, тем не менее, большая часть шагов в этом направлении стала результатом выступлений мирных безоружных жителей, а не военных действий партизан. (Заметными исключениями являются Никарагуа и Куба. Принимая во внимание, во что обошлись эти войны – моральные, физические, психологические и политические затраты – и нынешнюю ситуацию на Кубе, стоило бы задаться вопросом, а не лучше было бы и для этих стран выбрать ненасильственный метод борьбы.) И сейчас похоже, что в Бразилии возникает реальная альтернатива – форма демократии, которая действительно концентрируется на благосостоянии народа.

Развитие большей части африканского континента, опустошенного колониализмом, сдерживается эксплуататорскими торговыми системами и алчными корпорациями, собственными коррумпированными лидерами, скрытым политическим и военным вмешательством извне и доморощенными разногласиями. В результате имеем нищету, насилие и вынужденную миграцию в грандиозных масштабах. И все же, помимо свержения апартеида в Южной Африке, другие африканские страны также демонстрируют многочисленные героические примеры народовластия в действии. В Нигерии ненасильственное движение использовалось для противостояния нефтяным компаниям, угрожающими экологии страны. В Сьерра-Леоне, когда насилие достигло своего пика, а голоса диссидентов не находили положительного отклика в правительстве, женщины создали весьма осязаемое общественное движение за мир и посредником стал Совет Церквей. В Ваджире (Кения) женщины, племенные лидеры и молодежь предприняли решительные действия для решения межобщинных конфликтов. В Сомали традиционный совет старейшин кланов предпринял усилия для смягчения насилия и напряженности в отношениях между кланами. В Зимбабве лидеры оппозиции и их сторонники не побоялись самой жестокой расправы и отказались прекратить борьбу за смещение Роберта Мугабе с его поста.

Богатый опыт народовластия мы находим также в Азии, хотя зачастую он теряется в неразберихе негативной повседневности. Продолжается сопротивление тоталитаризму в Китае – к примеру, отважное неповиновение последователей Фалуньгун и активистов движения за права человека. Демократическое движение сыграло важную роль при подготовке к завершению британского (авторитарного) правления в Гонконге, обеспечивая соблюдение прав человека и политических свобод после возвращения острова Китаю, по крайней мере хоть в какой-то степени. В Индии гандистские организации принимают активное участие в движениях в защиту экологии и в ненасильственном вмешательстве ради защиты жизней и наведения мостов перед лицом ожесточенного индуистского национализма и напряжения, которое он создает. В Шри-Ланке и Непале многочисленные активисты работают над продвижением диалога и предлагают альтернативы гражданской войне.

Несмотря на то, что агрессивные сепаратистские движения сохраняют активность в нескольких европейских странах, наш континент уже долгие годы оставался относительно свободным от крупномасштабного политического насилия, пока не начали взрываться войны в странах, где рухнули старые коммунистические режимы. Основное внимание Запада было привлечено к войнам в бывшей Югославии, поскольку они оказались ближе всего. Многие, как отдельные личности, так и группы, пытались противодействовать войнам в этом регионе, однако им это не удалось.

Им, однако, удалось другое – создать иную реальность, а именно, сеть людей, работающих в совершенно ином направлении, выступающих против войны и препятствующих обновлению враждебных отношений между людьми различного этнического происхождения. Они объединялись в группы разнородного этнического состава, проводили открытые протесты и делали все возможное, чтобы защитить тех, кому, по их информации, угрожали народные дружины или армия. Они жили согласно своим убеждениям и также пропагандировали их. Они разрабатывали программы обучения толерантности и ненасилию и помогали беженцам наладить жизнь в изгнании. Они создавали сеть дружбы и солидарности по всему региону и каким-то образом ухитрялись справляться с напряжением, существующим в регионе, сохраняя мир посреди войны. А когда война закончилась, их группы и сети составили полный жизни ресурс для медленного и сверхсложного процесса восстановления отношений, примирения с прошлым и началом учреждения ценностей и практики уважения и участия. В Сербии движение, основанное на опыте ненасильственных методов, накопленном до, во время и после войны, в итоге довершило отстранение от власти президента Милошевича, наглядно продемонстрировав стратегическую мощь народовластия.

В регионе, обычно называемом «Западная Европа» и в других «западных» странах существует традиция ненасильственного сопротивления – войне, ядерным вооружениям, экономической глобализации, экологической угрозе и так далее. В Соединенных Штатах Америки, чей военный потенциал достигает – в буквальном смысле слова – астрономического уровня, ненасильственное сопротивление имеет долгую и славную историю. Знаменательным, эффективным (пока оно длилось) и вдохновляющим было Движение за права человека 50-х – 60-х годов. (11) Речи и труды Мартина Лютера Кинга и многих других укрепили философские основы глобального ненасильственного движения. И сейчас, так же как и тогда, в США существует сильное радикальное движение, являющееся твердым приверженцем использования ненасильственных действий и гражданского неповиновения. (12)

СИЛА НЕНАСИЛИЯ – БОРЬБА ЗА МИР

Когда в Британии вспоминают Вторую мировую войну, часто с ностальгией вспоминают и бытовавшее тогда чувство солидарности, то, как люди «вносили свою лепту» и «стояли плечом к плечу». С печалью сравнивают то время с нынешними временами эгоистичного раздробленного общества. Оборона государства формированиями из гражданского населения требует и чувства личной ответственности каждого, и ощущения – да и наличия – «сплоченности». Личная самоотверженность и коллективные действия – это две стороны одной медали. Основная идея ненасильственной или гражданской обороны заключается в том, чтобы побуждать народ полагаться на собственные силы перед лицом тирании – делать его способным противостоять тирании не отвечая ей в том же духе, а воздерживаясь от сотрудничества и используя право на независимость. Могущество отказа дополняется силой коммуникации и убеждения. Целью является не завоевание, но преодоление насилия и вражды.

Отказ от применения насилия не имеет ничего общего с бездействием или пассивностью. То, что такой метод не убивает людей и не разрушает землю, уже само по себе является огромным преимуществом. При этом он самым определенным образом предоставляет как средство борьбы с насилием и несправедливостью, так и наряду с этим, способ отстоять и укрепить ценности и практику мира. Отказ от насильственных методов – есть мир и демократия в действии, тогда как война являет собой прямую противоположность вышесказанному. Война есть применение убойной мощи определенной частью общества по приказу нескольких власть имущих, принимающих решения за закрытой дверью. Сила ненасильственных методов опирается на широкую основу – как на «сильных», так и на «слабых». Она основана на всеобщем участии, как в процессе принятия решений, так и в действиях. Она полагается на самые разнообразные характеристики – анализ, воображение, отвагу, упорство и способность к коммуникации. Она может использовать сотрудничество всех видов и всех уровней.

По существу, отказ от насильственных методов зависит от воли отдельных людей принимать на себя всю силу ответственности за действия по защите того, во что они верят, предпринятые совместно с другими. Точно так же и организованное насилие зависит от участия отдельных личностей. И то, и другое требует большой отваги – но это качество относится к одной из тех положительных ценностей, которые прославляет война. В Уганде Иди Амина, когда одни, следуя приказам диктатора, убивали своих сограждан в их домах, другие давали убежище соседям и не пускали тех, кто приходил убивать их. Сегодня в Израиле все возрастающее число молодых мужчин и женщин отказываются идти на военную службу и выступают за солидарность с палестинцами, подвергаемыми нападкам. Выбор есть всегда.

Но мир это нечто большее, нежели просто отсутствие войны и тирании. «Позитивный мир» требует продолжительного процесса строительства и поддержания, что, при условии воплощения этого процесса в жизнь, должно уничтожить причины войны. Нестабильность и насилие, последовавшие за падением коммунизма в Европе и Евразии, являются печальной демонстрацией того факта, что устранить диктатуру, даже ненасильственным путем, гораздо легче, чем построить мир. Те, кто вложил все свои силы в то, чтобы положить конец системе, самым очевидным образом не продумали – ни концептуально, ни стратегически – какие альтернативы должны прийти на смену. Странами, испытавшими наименьшие сложности в этом отношении, были страны на периферии советской империи, присоединившиеся к ней позже других, с более сильными демократическими традициями, где переход от оппозиции к управлению – каким бы драматичным этот переход ни был – были частью перманентного поступательного процесса для его участников.

Достижение истинного и продолжительного мира означает трансформацию обществ. В это понятие входят изменение не только сиюминутного поведения и жизненных позиций, но и весь контекст, в котором люди мыслят и действуют, включая общепринятую культуру, социальные модели, а также политические и экономические системы. Предупреждение либо прекращение войны или смещение тирана – это всего лишь один шаг на долгом пути, и даже общества, в которых не существует столь драматической перспективы, тоже, тем не менее, могут нуждаться в трансформации. «Действительность» ограничена тем, что происходит на большой арене, на общенациональном уровне. Но она также зависит и от того, что делается в каждом конкретном доме или школе, на заводе или в деревне.

И даже тогда, когда складывается впечатление, что действия народа потерпели неудачу, в ретроспективе мы видим, что именно они посеяли семена мира.

Наше участие, таким образом, необходимо для мира и является основополагающими при выборе ненасильственных методов. Мир не есть нечто, дарованное нам, и еще менее нечто, навязанное нам – или кому-нибудь другому – извне. Мир – это то, что создаем мы сами и над чем мы работаем там, где живем. Это работа для всех людей во всех странах. Нам нужно совершенствовать энтузиазм и практические навыки, необходимые для миростроительства, на любой стадии этого процесса и в любой форме, будь то сопротивление, информационно-пропагандистская деятельность всевозможных видов, наведение мостов, посредничество, образование, основание движений или «структур поддержки» мира, участие в мирных процессах и переговорах, создание организационной инфраструктуры и более общее социальное и политическое участие.

МЕЖДУНАРОДНАЯ СОЛИДАРНОСТЬ

Если ненасильственное сопротивление насилию и тирании является в основном задачей местного населения, то несем ли мы ответственность за вмешательство в их интересах? Что можно оказать об ужасных междоусобных войнах, потрясших многие страны – в бывшей Югославии, на многих бывших советских территориях, в Шри-Ланке, Индонезии, в Судане, Конго, между Израилем и Палестиной. Неужели мы ничего не можем предпринять, чтобы остановить их?

Некоторые из этих войн свирепствовали десятилетиями в рамках господствующей милитаристской системы, прежде чем, в конце концов, уступали шаткому «миру». Другие так и продолжаются, не затихая, или же время от времени вспыхивают вновь. Есть войны, пребывающие как бы в «замороженном» состоянии, не приведшие ни к победе, ни к разрешению конфликта, так и продолжающие угрожать измученному и обнищавшему населению, удерживая перемещенных лиц в состоянии неопределенности.

В таких конфликтах воюющие стороны вне всякого сомнения будут утверждать, что их борьба обусловлена стремлением к справедливости или же необходимостью расправиться с врагами государства, или же правом на сохранение территориальной целостности. В Руанде хуту, спровоцировавшие убийство многих тутси, утверждали, что тутси слишком долго угнетали их. В Шри-Ланке тамилы, проживавшие на Севере, утверждали, что единственным способом получить то, что им нужно, это завоевать независимость от Юга, где господствовали сингалы. В Сьерра-Леоне, те, кто поднял оружие против своего правительства и повел жестокую борьбу, завоевывали поддержку на той основе, что пришла пора для многочисленных обездоленных и наиболее социально неблагополучных слоев общества взять власть в свои руки с тем, чтобы удовлетворить свои требования. Но те из нас, кто наблюдает за происходящим на расстоянии, бывают шокированы кровавой бойней и жаждут, чтобы случилось что-нибудь, что положит этому конец, хотя в некоторых случаях мы можем симпатизировать конкретному участнику конкретной ситуации. Когда смотришь на войну на расстоянии и без личной заинтересованности, тогда прежде всего видишь в ней то бедствие, каковым она и является.

Как мы видели, оправдания войны по гуманитарным мотивам звучат весьма убедительно. Даже если заявленные мотивы и доводы нельзя назвать подлинными, остается серьезный вопрос касательно природы и границ человеческой солидарности, идущей рука об руку с расширением прав и возможностей, а также стремлении к независимости, лежащие в основе отказа от применения насильственных методов. И если мы не намереваемся полагаться на методы и структуры насилия, то как нам следует реагировать? Этот вопрос занимает активистов ненасильственного движения многие десятилетия.

И все же реальность такова, что по большей части войны (и тирании) идут своим чередом без какого-либо вмешательства со стороны крупных держав. (Как уже упоминалось ранее, в недавнем интервью на радио политик высокого ранга ЕС объявил, что было бы немыслимо представить военные действия для свержения деспотического режима в Мьянме/Бирме.) (13) Нежелание США послать войска в Либерию было приписано истощению военных ресурсов, вызванных втянутостью в войны в Афганистане и Ираке. Даже у самых мощных держав есть свои пределы, и большинство гражданских войн привлекают довольно незначительное внимание «международного сообщества». Возможна поддержка на достаточно низком дипломатическом уровне и НПО (неправительственные организации), но не более того.

Метафора песочных часов применима и здесь. Пока конфликт находится в стадии наивысшего развития, возможности одинаково ограничены как для милитаризма, так и для ненасильственных действий. Внешние силы, если они не намереваются вступить в войну на стороне одного из участников (как произошло в Косово), могут участвовать в качестве «миротворцев» только при наличии более или менее устойчивого перемирия.

А что же делать населению регионов, охваченных пожаром насилия – просто сидеть и ждать сомнительных преимуществ вторжения? Не представляется ни осуществимым, ни желательным ставить в зависимость от боевой мощи немногих сильных государств «мир» в регионах, являющихся в настоящее время очагами насилия. Помимо того, что невозможно организовать военную интервенцию на столь многих фронтах, такая модель не предлагает реальной независимости, демократии или национального достоинства, а, следовательно, и реального мира. Она не просто увековечивает систему и культуру милитаризма, но, как мы уяснили в Великобритании из нашего опыта в Северной Ирландии, гражданский конфликт невозможно разрешить путем насилия, будь то насилие «террористов» или национальных армий или кого-либо другого. Решение невозможно навязать извне.

В таких ситуациях единственным выходом является попытка трансформировать их через длительный и сложный процесс развития местного самоуправления, образования, диалога, размышлений и переговоров, укрепления доверия и сотрудничества. Вновь и вновь придется отыскивать политические решения. Членам общества, вытолкнутым на обочину, нужно предоставить место в обществе. Необходимо признать прошлые ошибки, положить им предел и возместить причиненный ущерб. Трудности неимоверны. И их нельзя умалить, постоянно прибегая к насилию, но можно уменьшить всевозможной поддержкой, оказываемой местным жителям, которым и предстоит все эти проблемы решать, поддержкой моральной, финансовой и технической.

Неправительственные организации и просто отдельные люди извне, как добровольцы, так и профессионалы, также могут помочь местным деятелям, занятым проблемами преодоления несправедливости, разрешения конфликта и установления мира. Они могут делать это через моральную поддержку: визиты, обмен сообщениями электронной почты, переписку, дружбу и сотрудничество, делясь профессиональными знаниями и информацией, способствуя диалогу или активно выступая в роли правозащитника. Они могут также помочь, привлекая внимание сетей солидарности и организаций по защите прав человека (таких как «Международная Амнистия»), а также своих собственных правительств, когда население попадает в какую-то конкретную опасную ситуацию и его можно спасти, привлекая международное внимание и оказывая дипломатическое давление.

Хотя основными составляющими отказа от насилия являются принципы расширения прав и возможностей, а также независимость, сюда же можно отнести и принцип солидарности. Конечно же, в настоящее время мы не воспринимаем вышесказанное достаточно серьезно. Джо Вилдинг, активистка движения за мир, живущая в Ираке, разговаривала с местными жителями об их отношении к вторжению и оккупации страны, против которых возражает большинство из них. Она дает отрезвляющий отчет о хронической тактике запугивания и доносов, о постоянных и грубых нарушениях прав человека, которые за долгие годы привлекли крайне мало проявлений солидарности. А описывая ужасное воздействие международных санкций на повседневную жизнь людей и на то, каким образом они помогли Саддаму Хусейну держаться у власти, она отмечает, что международные протесты против этих санкций были весьма маломасштабными – в отличие от антивоенных демонстраций. Она утверждает, что те из нас, кто живет в безопасности, не должны уклоняться от ответственности перед теми, у кого этого нет:

Нам нужно громче заявлять о себе. Нам нужно сносить больше статуй, блокировать больше корпораций, кричать громче, чаще и упорней, требовать положить конец поддержке, оказываемой нашими правительствами любым лидерам и правительствам, не уважающим права человека. Нам нужно научиться разрушать умозрительные конструкции, утверждающие, что мы ничего не можем сделать, нужно рисковать… Тогда, может быть, мы поймем, что такое солидарность. (14)

Но проявление солидарности требуется не только на расстоянии. Со времен Ганди были и есть группы и отдельные личности, преданные делу ненасилия и озабоченные тем, чтобы найти способы для самоорганизующихся граждан вносить свой непосредственный вклад в дело предотвращения насилия через внедрение ненасильственных методов. В течение многих лет Международные бригады мира (МБМ) посылали подготовленных добровольцев для сопровождения активистов ненасильственного движения, находившихся в опасности, чтобы дать им возможность продолжать собственное сопротивление насилию. (15)

Например, когда в Гватемале одну за другой убили руководителей движения матерей исчезнувших людей, добровольцы МБМ приехали, чтобы жить с ними, и не оставляли их без охраны ни на минуту ни днем ни ночью. Хотя у них не было оружия, само присутствие и привлеченное международное внимание помогли уменьшить чрезвычайную уязвимость женщин. И когда самое худшее было позади, и беженцы захотели вернуться в свои дома, отряды добровольцев МБМ сопровождали их, чтобы сделать поездку более безопасной и оказать им поддержку, когда люди вернутся в свои деревни.

Весной 2003 года живые щиты поехали в Ирак с тем, чтобы попытаться остановить угрозу войны. Им не удалось это сделать, но их присутствие высоко оценили те, с кем им довелось встретиться, и они сыграли важную роль, передавая в свои страны информацию из первых рук. В настоящее время международное ненасильственное присутствие обеспечивает столь необходимую защиту и солидарность палестинцам, а также оказывает поддержку израильским группам, выступающим за мир и обеспечение диалога.

Все это, казалось бы, незначительное неправительственное участие имеет реальную практическую ценность. Я бы предположила, что если бы подобное вмешательство осуществлялось в более крупных масштабах и при условии, что оно обладало бы уровнем заинтересованности, уделяемой в настоящее время вариантам сугубо военным, тогда ситуация могла бы сильно измениться к лучшему. Но, поскольку такие методы рассматривались как второстепенные, то им приходилось постоянно испытывать недостаток ресурсов. При наличии политической воли это могло бы измениться и вызвать революцию в том, что мы думаем о «вмешательстве».

КОНСТРУКТИВНАЯ РОЛЬ ДЛЯ ПРАВИТЕЛЬСТВ В ПОДДЕРЖКЕ МИРА «НА ТЕРРИТОРИИ ДРУГИХ ГОСУДАРСТВ»

Большая часть этой главы посвящена могуществу простых людей, с которым они способны противостоять произволу властей и осуществлять радикальные перемены. Это происходит потому, что «народовластие» и есть ключ к миру и демократии. Однако, важно не упустить конструктивные, ненасильственные возможности, открытые для правительств и тех, кто планирует международную политику. Несмотря на продолжающееся доминирование милитаризма, за последние годы произошли некоторые небольшие, но позитивные изменения.

Уже сейчас некоторые страны начинают менять свой подход к международным делам, отходя от былого акцентирования военной готовности и интервенции по направлению к вмешательству конструктивному (такому как реальное посредничество) и к поддержке местного мирного потенциала. За исключением Коста-Рики, ни одна страна не сумела полностью демилитаризовать свою внешнюю политику, но многие теперь уделяют гораздо больше внимания международному сотрудничеству, взаимной поддержке и влиянию, и гораздо меньше – запугиванию и угрозам. Эти страны скорее основывают свою политику на понятии всеобщей безопасности, нежели полагаются на собственное превосходство. Политика ЕС, невзирая на все ее недостатки, представляет собой, по крайней мере, хотя бы частично, эксперимент именно в таком направлении.

Первое, что могут сделать внешние правительства, это отдать должное и поддержать местных активистов, работающих над решением проблемы насилия в своем обществе, независимо от того, занимаются ли они этим непосредственно и напрямую, или же через неправительственные организации, взаимодействующие с ними. Делать это следует не только тогда, когда такого рода деятельность служит собственным национальным интересам, но и исходя из чисто принципиальных соображений. Некоторые правительства, обладающие необходимым потенциалом для этого – например, Канада, Нидерланды и скандинавские страны – предлагают значительную поддержку такого плана активистам, работающим на благо демократии и против насилия любого рода. Определенный прогресс происходит даже в Великобритании – скромное подводное течение в гораздо более сильном непрекращающемся приливе милитаризма. Новый межведомственный «Всемирный фонд предотвращения конфликтов» был основан для поддержки инициатив «гражданского общества» в странах, где конфликт принимает – или может принять – насильственный характер. Масштаб и динамичность таких инициатив являются, однако, прискорбно неадекватными. Они слишком тесно привязаны к программам действия, пекущимся только о собственных интересах, таких как поддержание контролируемой среды для инвестиций и эксплуатации природных ресурсов.

Пример из моего недавнего личного опыта поможет проиллюстрировать неадекватность имеющегося в настоящее время потенциала к достижению и сохранению мира. Не так давно я участвовала в нескольких неофициальных встречах с небольшими группами представителей определенных кругов палестинского политического руководства, желавших изучить и разработать новые формы ненасильственных действий. Им нужно было определить способы действий, которые поддерживали бы права и чувство национального достоинства палестинцев и одновременно дали бы им возможность избежать такого развития событий, которое неизбежно поставило бы их в позицию проигравших и только закрепило бы страхи израильских евреев – отсюда их поддержка Ариэля Шарона. Они искали содействия и экспертного опыта, причем срочно, и европейские правительства были осведомлены об их потребностях. И все же для поддержки этой работы не были созданы ни финансовая, ни организационная базы. По всему миру стоят армии, готовые начать сражение, но пока еще нет наготове скромной и своевременной поддержки ненасильственных действий. И это необходимо изменить.

Помощь невоенного назначения может быть оказана не только неправительственным группам, но она также может поступать от одного правительства другому в виде самой разнообразной поддержки строительству мира – либо до того, как вспыхнуло широко распространенное политическое насилие (как во имя «позитивного мира», так и для предотвращения войны) либо уже после войны. Такая помощь может включать поддержку в строительстве институтов и развитии или перестройке инфраструктуры и экономики страны.

Как высказался недавно доктор Ханан Ашрави (16), «Природа упреждающих мер должна быть – по необходимости и по своей воле – конструктивной, мирной и оздоравливающей». Одним из возможных оздоравливающих вкладов может служить предложение «посредничества». Искусство истинного, благоприятствующего содействия в спорных ситуациях (в отличие от «медиации с позиций силы» или, скажем, когда США прибегает к выкручиванию рук), развивается и успешно используется такими странами, как Норвегия, сыгравшая ключевую роль в инициации мирного процесса между палестинцами и израильтянами (к сожалению, в настоящее время прекратившегося). Позднее Норвегия также сыграла ведущую роль в посреднической деятельности по прекращению огня в Шри-Ланке и председательствовала на переговорах между правительством и ТОТИ (Тиграми освобождения Тамил Илама). Такая помощь может оказаться жизненно важной. Следующим крайне значимым шагом в развитии такого посреднического потенциала послужит изыскание новых путей для укрепления и легализации подобных процессов посредством вовлечения «гражданского общества».

Необходимо развивать практические навыки для такого рода деятельности. Если правительства относятся к ним серьезно, они найдут возможность профинансировать обучение, готовя собственных граждан к такому вмешательству – конструктивному и поддерживающему, а также и к участию в ненасильственных политических действиях у себя дома и к ненасильственному сопротивлению. Стремление помочь и поддержать миротворцев в ситуациях, когда конфликт с применением силы уже исчерпан – еще один способ, когда правительства могут внести свой вклад в создание ситуации для начала строительства мира. Миротворцев следует готовить осуществлению этого процесса, а не к участию в сражениях. Выражаясь еще точнее, им следует быть скорее полицейскими, а не солдатами. И если миру предстоит демилитаризация, то это станет частью процесса.

Создание Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) для разработки путей конструктивного вмешательства в конфликт и по предотвращению или окончанию связанного с ним насилия можно рассматривать как шаг в правильном направлении. ОБСЕ начала свое существование как Совещание (СБСЕ), на самом деле представлявшее собой постоянно действующую площадку для диалога между Востоком и Западом, когда они представляли собой резко поляризованные блоки. Сюда входят и Канада и США, весь бывший Советский Союз и вся Европа.

Основной функцией ОБСЕ по-прежнему остается предоставление странам-участницам постоянной возможности диалога, таким образом помогая им смягчать напряженность и создавать атмосферу доверия и сотрудничества. ОБСЕ также задействована в «раннем оповещении» о потенциальных конфликтах и в проведении «превентивной дипломатии» в ответ на такие оповещения. Организация вносит свой вклад в строительство «позитивного мира», помогая странам-участницам выполнять свои обязательства в области прав человека, демократии и правопорядка. (17) Долгосрочные миссии ОБСЕ на местах работают в Боснии-Герцеговине, Эстонии, Грузии и Таджикистане. Их деятельность включает в себя заявление правительствам протестов по защите прав человека; предоставление посредников для оказания помощи в поиске путей политического решения споров; посылка групп наблюдателей для предоставления отчетов по данным ситуациям и процессам (таких как прекращение огня или выборы), оказание политического и морального давления самим фактом их присутствия и предполагаемое привлечение внимания других стран; предоставление кураторов в качестве действующих контролеров согласованных процессов; предоставление гражданской полиции в определенных ситуациях и предоставление обучения многим гражданским должностным функциям, необходимым для установления социальной стабильности и политического участия.

Вдобавок к предоставлению политической, дипломатической и финансовой поддержки местному гражданскому сопротивлению, правительства обладают средствами для прямого контакта с «режимом», угнетающим собственный народ или угрожающим безопасности других. Существуют решения, помогающие избежать многочисленных жертв среди населения страны; это скорее поддерживает, нежели подрывает международную демократию. Такие решения подразумевают консультации и совместные, а не односторонние действия и поиск согласия, а не предпочтение диктату. Коллективная воля правительств оказывает воздействие на ситуацию и может включать в себя элементы, схожие с теми, которые составляют арсенал ненасильственных действий их граждан: правозащитная деятельность и поддержка перемен, а также отказ действовать в сговоре с существующим положением дел посредством временного прекращения сотрудничества. Но вдобавок у них есть возможность, которой нет у граждан: метод весомых поощрений. Вместо того, чтобы полагаться на свою способность причинять ущерб, они могут сфокусироваться на своем потенциале в деле оказания поддержки и предложить материальное стимулирование.

Слободана Милошевича, в конечном счете отстраненного от власти не войной, а общенародными протестами, можно было склонить к тому, чтобы он изменил свой образ действий, если бы западные правительства поддержали давление на местах, предложив ему определенные стимулы к изменению вместо того, чтобы загонять его в угол и начать войну против его страны, войну, которую не поддерживали те, кто позже сместил Милошевича.

В начале 2003 года, за пару месяцев до начала войны в Ираке, я участвовала в публичной дискуссии, и кто-то из слушателей спросил нас, что мы думаем о том, что могло бы быть сделано для того, чтобы превратить Саддама Хусейна из врага в друга. Вопрос прозвучал наивно, но на него последовало несколько интересных ответов. Возвращаясь сейчас к этому вопросу, я по-прежнему убеждена в его мудрости, насколько разумно он сдвинул фокус дискуссии от угроз и контругроз к позитивным альтернативам, способным изменить динамику враждебности.

С Саддамом Хусейном можно было бы справиться по-иному – если бы освобождение и благополучие иракцев и глобальная безопасность действительно были предметом озабоченности, и если бы назревшая необходимость перемен действительно получила международную поддержку. Внешнее давление и в особенности позитивные побудительные мотивы, могли бы создать оперативный простор для гражданских действий внутри страны. Мог бы начаться академический обмен, который открывает общество для иных энергий и влияний, поддерживающих перемены. Снятие санкций могло бы облегчить страдания народа и в то же самое время уменьшить пассивную поддержку режима. Реконструкция инфраструктуры страны восстановила бы моральное и экономическое процветание. Если бы условия были выдвинуты в спасительной для репутации форме, такая сделка могла бы содействовать развитию ситуации в благоприятном для всех заинтересованных сторон направлении. Такое соглашение могло бы даже включать размещение наблюдателей за соблюдением прав человека. (18)

Работа с деспотами и «воинственными деятелями» – нелегкая задача, но ею приходится заниматься непрерывно, как это было в Северной Ирландии. Каковы бы ни были средства, к которым прибегают, чтобы положить конец насилию и тирании, необходимо принимать жесткие решения о нахождении баланса между потребностью положить конец насилию и потребностью в справедливости. В теории позитивный мир включает справедливость, но в переходный период от войны (или угрозы ее возникновения) к началу долгой дороги к миру, может понадобиться прийти к определенному компромиссному варианту. Положить конец существующей тирании или кровавой бойне – это необходимый и безотлагательный шаг для того, чтобы справедливость и мир получили хоть какой-то шанс.

Во второй главе я предположила, что честь и достоинство являются важными мотиваторами для политиков – и людей в общем смысле, особенно в не-западных культурах. Когда западные политики начинают унижать определенные правительства (не говоря уже о бестактности и бесчувственности) они не только разрушают любую вероятность оказания на них хоть какого-нибудь позитивного влияния, но тем самым отталкивают большие группы населения нашей планеты и, таким образом, теряют возможность согласованной поддержки перемен. Существует разница между откровенным высказыванием и оскорблением, и существуют уместные контексты и каналы для коммуникации. Наши дипломаты знают об этом, у них есть надлежащая подготовка и умения. Складывается впечатление, что наших политиков обучали в другой школе.

Высокомерие Запада особенно унизительно, поскольку он требует от других соблюдения правил поведения, которым сам не следует. Это особенно возмутительно в делах безопасности. Никто не может угрожать Западу, тогда как Западу позволено угрожать всем. По поводу оружия массового поражения в Ираке – оно вообще существовало когда-либо? Вне всякого сомнения, когда-то оно было, но режим контроля, очевидно, оказался эффективным средством его уничтожения. Однако, как бы то ни было, ответ на угрозу ОМП гораздо шире и значительнее. Он углубляется в существо вопроса о том, что не так с международными отношениями и с ролью, приписываемой Западом самому себе.

Только после того, как мы оглянемся на самих себя и наведем порядок в собственном доме, мы обретем определенный моральный авторитет в мире. Только когда мы будем соблюдать Договор о нераспространении ядерного оружия с нашей стороны – а именно займемся, причем незамедлительно, уничтожением нашего собственного ядерного оружия, только тогда мы получим право требовать того же самого от других. Только когда мы начнем вести себя демократически в международных отношениях, а не размахивать увесистыми дубинками экономического и военного преимущества, только тогда мы получим право проповедовать демократию.

ОТВЕТ ТЕРРОРИЗМУ?

Является ли ненасилие ответом на терроризм? В краткосрочное перспективе не более, чем насилие. Но, по крайней мере, оно не провоцирует постоянно терроризм, не служит предпосылкой или просто видоизмененной версией его же. Ненасилие отстаивает ценность справедливости, которую терроризм, равно как и другие формы организованного насилия, так часто провозглашает своей целью. Ненасилие предлагает иной путь решения проблемы структурного насилия и борьбы за достоинство и уважение.

Религиозные мотивы, которые многие террористы заявляют в качестве причин для своих поступков, не будут сняты, но наоборот усилятся, если применить против них насилие, которое для фанатиков одновременно будет и стимулом и прямым следствием. (Это относится к фанатикам всех религий.) Подбные действия процветают на противостоянии. Как можно ослабить их влияние на умы и сердца? Чем заполнить пространство, которое они занимали в обществах и движениях?

Необходимо внести изменения не только в сердца и умы террористов, но и в то, как сильные «демократические» правительства понимают и используют силу. Угрожать миру огромными армиями, устрашающим оружием и массивными ядерными арсеналами также является формой терроризма. Вера в то, что чей-то собственный подход к решению вопросов настолько превосходит все остальные, что это дает право на подобную угрозу, является просто видоизмененной формой фанатизма.

Применение силы во время военных действий отражается в безжалостных взглядах и обыденной жестокости, наличествующих в столь многих обществах и системах, и ими же усугубляется. Бич нищеты являет собой каждодневное оскорбление человеческой природе. Идет разорение среды обитания человека и других биологических видов ради обогащения немногих «избранных». Никто из нас не может избежать вовлеченности в бесчисленное множество разновидностей насилия – экономического, политического и экологического – которые милитаризм отражает и усиливает.

Западные «демократии» отстаивают ценности «просвещения» и стараются претворять их в жизнь в той или иной степени в своем (относительном) уважении к законности, соблюдению прав человека и демократическим процессам. (19) Признать, что в последнее время Соединенные Штаты и другие так явно и все масштабнее пренебрегают этими нормами, не означает отказа от признания того факта, что в большинстве своем мы предпочтем относительную каждодневную безопасность и социальное обеспечение в большинстве западных стран тем уровням неравенства, опасности и политической некомпетентности, от которых страдает большинство людей во многих странах мира. Эти невзгоды – наряду с войной и нищетой – принуждают многих бежать из их собственных стран и искать убежища на Западе.

Между тем, Запад распространяет по всему миру свои собственные формы насилия: насилие через экономическую эксплуатацию и политическую гегемонию, насаждаемые военной мощью (включая оружие массового поражения). В последнее время эта мощь все чаще сосредотачивается в руках одной-единственной супердержавы. Вполне можно утверждать, что именно эта держава наиболее развращена своим стремлением к господству.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ НАРОДОВЛАСТИЯ МИЛИТАРИЗМУ И ТРЕБОВАНИЕ МИРА

Культура насилия и наш расчет на него как на механизм решения проблем с разногласиями и обретения контроля над другими довели нас до такой ситуации, когда милитаризм сам по себе составляет величайшую тиранию в мире, разоряет жизни и землю, служит причиной массовой миграции, мешает развитию и процветанию. Кем бы мы ни были и где бы мы ни жили, у нас есть свое предназначение – и неважно, в чем наша мотивация – в наших нынешних страданиях, или же в пребывании в стрессе от того, что на наших глазах происходит с другими, и мы боимся за будущее человечества в более широком смысле слова. Система войны и доминирования, способная полностью уничтожить нашу планету, это и есть тирания, который все мы должны противостоять. Очевидно, что войне невозможно положить конец насилием. Очевидно также, что существование милитаристской системы есть самое фундаментальное препятствие на пути к миру. Таким образом, оно является основной задачей, которую предстоит решить народовластию.

Примеры ненасильственных действий, приведенные мною по всему миру, взяты из стран, непосредственно испытывающих насилие или репрессии. Ненасильственные действия в западных демократиях чаще концентрируется на политике и действиях своих собственных правительства, посягающих на нужды и права человека в других странах и при этом поглощающих ресурсы, которые можно было бы потратить на общественные нужды у себя дома. В наши дни антимилитаристское движение то затихает, то вспыхивает с новой силой уже в течение многих десятилетий. Его участники ответственны за многие смелые и творческие акции в центре городов и у стен ядерных установок, перед правительственными зданиями и на взлетных полосах на базах бомбардировочной авиации. Антивоенное движение на Западе (теснейшим образом связанное с движением за глобальную справедливость) выросло за последнее время и обрело общность с участниками антивоенных акций протеста на каждом континенте. Когда США и Великобритания начали войну против Ирака, миллионы людей по всему миру проявили озабоченность и приложили достаточно усилий к тому, чтобы организоваться и выйти на демонстрации против этой войны.

Многие поддерживают войну, поскольку не видят альтернативной формы власти. Я попыталась показать, что «народная власть» предлагает реальную альтернативу и, если отнестись к ней серьезно и заняться систематической организацией, то можно тем самым превратить военно-оборонительные установки в устаревшие понятия. Одновременно произойдет передача власти от меньшинства к большинству. Возможно, именно поэтому сама идея так непривлекательна для лидеров.

Замена насильственной реакции на тиранию и несправедливость ненасильственным сопротивлением способна создать место для процесса, ведущего к уничтожению милитаризма – его структур, материально-технической базы и культуры. Но для того, чтобы отказ от применения насильственных методов мог создать эффективное средство против тирании по всему миру, включая тиранию самого насилия, его необходимо развивать, финансировать и применять с той же самоотверженностью, с которой мы поддерживали милитаризм. Нужно интегрировать ненасилие в наши учебные программы и внедрить его в наши структуры – точно так же, как сейчас обстоит дело с милитаризмом. Несмотря на то, что ни война, ни ненасилие не смогли обеспечить быстродействующее и полноценное средство от человеческой греховности, и хотя уязвимость всегда будет оставаться уделом человека, активное ненасилие предлагает нам все возможности для того, чтобы содействовать безопасности и благополучию друг друга, тем самым вызволяя нас из бесконечного замкнутого круга насилия. Отказ от насилия способен помочь нам наметить новый путь к относительной безопасности на нашей все сокращающейся и постоянно находящейся под угрозой планете.

Ответ на насилие зависит от всех нас. Он не возникнет из систематического применения еще большего насилия, но произрастет из иной энергетики и из ценностей, изобличающих истинную природу насилия. Он придет тогда, когда мы внезапно осознаем свое место в общем ходе событий и примем решение участвовать в процессе перемен.

6. Мир, идентичность и участие

Нет человека, который был бы как остров, сам по себе, каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесёт в море береговой утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе.

Джон Донн, Посвящения, XVII

Мой брат мертв, но я не стремлюсь к возмездию за его смерть. Я надеюсь предотвратить смерть других. Мир больше, нежели просто я. Совершенно не нужно пытаться компенсировать то, что случилось со мной. Из моей любви к людям я сделала вывод, что все остальные – такие же, как и я. Что, возможно – и не обязательно в мечтах, но в один прекрасный день – мы будем жить на мирной планете.

Рита Ласар из Нью-Йорка, потерявшая брата во время атаки на Всемирный торговый центр

Если национальные границы не должны служить препятствием для торговли – мы называем это глобализацией – то разве могут они быть препятствием для сострадания и великодушия?

Говард Зинн, Моя страна: Весь мир

В 1957 году во время дебатов о разоружении в Лейбористской партии, Эньюрин Бивен заявил, что он не готов «войти раздетым в конференц-зал»… Но что было Бивену прятать? Почему он так боялся войти раздетым в конференц-зал для обсуждения проблем жизни и смерти в мировом масштабе? А прятать ему пришлось бы – и не только от оппонентов, но и от самого себя – не что иное как свою человеческую сущность.

Николас Хамфри, Непристойное предложение, 1982

Все войны без исключения суть войны гражданские, потому что все люди – братья.

Франсуа Фенелон, епископ и писатель, 1651-1715

Мы ищем прибежища в сердцах других людей.

Ирландская пословица

Мы не можем существовать в одиночестве ни как отдельные личности, ни как отдельные общества. В сегодняшнем мире все мы взаимозависимы во всемирном масштабе, и наша коммуникабельность всегда имела существенное значение для выживания человечества как вида. Все наши навыки и умения – включая способность думать и говорить – и наше ощущение идентичности или себя самих развились через взаимодействие с другими. Наши эмоциональные, а также и физические потребности удовлетворяются через наши связи с внешним миром и теми, кто его населяет. Наше понимание жизни и вселенной, в которой мы живем – философия, религия и наука – представляют плод коллективного труда. Чтобы выжить, нам нужна помощь друг друга. Благополучие даже самых богатых и могущественных из нас зависит от других. Современные технологии поместили всех нас в пределах досягаемости друг друга, так что всем нам, и богатым и бедным, приходится полагаться на благорасположение друг друга в стремлении сохранить безопасность. А поскольку все мы зависимы от здоровья земли и ее экосистем, от нас соответственно зависит сотрудничество в деле их сохранения.

И все-таки многое в современном способе мышления побуждает нас забыть о взаимозависимости и возводит стены между нами. В этой главе я хотела бы обсудить совсем иной подход к идентичности, необходимой для мира: идентичности, опирающейся на общность человеческих качеств, взаимообусловленность и ответственность. Поскольку предлагаемые мною нелегкие изменения носят глубинный характер, я собираюсь посвятить вторую половину главы вопросу о том, как за них приниматься, рассматривая при этом целый ряд проблем – от практических до духовных.

ОТ ИДЕНТИЧНОСТИ ДО ИДЕНТИФИКАЦИИ (1)

Понятие идентичности, основанное на различии – между своими и чужими, мужчинами и женщинами, имущими и неимущими – вызывает страх и неуважение и берет верх над сочувствием. Оно взращивает культуру и структуры доминирования, ведущие к войне, служит им и ими же себя увековечивает. Парадоксальным образом, в конструкцию идентичности, концентрирующейся на различии, включается также понятие «сваливать людей в одну кучу без разбора». Мы идентифицируем себя (или другие идентифицируют нас) с некоей конкретной обобщенной группой – часто чрезвычайно разнообразной и включающей людей, которые, возможно, нам не нравятся, и с которыми мы расходимся во взглядах по многим вопросам. Этой идентификации мы достигаем, полагая себя отличными от других групп, возможно столь же разнообразных и включающих многих людей, с которыми у нас, возможно, нашлось бы много общего.

При таком подходе к идентичности, наше представление о том, кто же мы, определяется с точки зрения того, кем мы не являемся. Когда ощущение нашей собственной идентичности ослабевает или находится под угрозой, мы укрепляем его, заостряя внимание на том, чем мы отличаемся от других, генерируя образы врага, враждебность, страх, а также желание контролировать, исключать или доминировать. (2) На базе понятия раздельности «своих» и «чужих» возникает вероятность войны между группировками одной и той же «нации». В рамках такой системы толпа людей из одной страны, региона или этнической группы может быть послана сражаться против толпы людей из другой страны соответственно, совершая при этом поступки, невозможные если бы они увидели друг друга просто такими, какими они есть на самом деле: человеками-сотоварищами. Война подразумевает агрессивное и огульное воплощение предрассудков и дискриминации. Она оставляет незначительное или нулевое место для взаимопонимания между людьми.

Для нашего самосознания необходима способность идентифицировать других как других. Но эту способность можно дополнить и сбалансировать ощущением объединения и общности. Наша потребность в усилении коллективной идентичности путем антагонизма исходит из глубоких чувств изоляции и отчуждения – экзистенциальных и социальных – но с это можно осознать и с этим можно работать. Наши представления о себе отнюдь не единственные возможные, и они вовсе не обязательно соответствуют действительности. И неся нам утешение, они также могут причинить нам вред. Наше понимание самих себя и социальное поведение могут меняться подобно культурам, которые они отражают.

Dulce et decorum est pro patria mori – «Сладка и прекрасна за родину смерть». Как предполагает поговорка, большая часть войн в документированной истории велись вокруг концепции страны или нации. И все же, с точки зрения национальной идентичности человечества, это относительно современное понятие. Историки и антропологи говорят нам, что представление о статусе нации появилось достаточно поздно, и что еще несколько тысяч лет тому назад люди жили в слабо связанных семейных союзах с весьма изменчивыми границами. (3)

Я работала с людьми во многих странах мира. Даже в регионах, страдающих от вооруженных конфликтов, большинство населения, когда их спрашивали, как они могли бы определить себя, прежде всего говорили «люди». Они признавали и воздавали должное многим другим разнообразным категориям, к которым могли себя приписать, упоминая семью, пол, религию, любовь, интересы и хобби. Они получают удовольствие от подобного разнообразия, однако по большому счету приоритетным остается чувство принадлежности к роду человеческому.

Там где телевидение и интернет общедоступны, современные дети не могут избежать осознания собственной идентичности как граждан мира и, более того, принимают это с радостью. Огромное число людей обнаруживает, что их существование более не ограничивается страной (как они привыкли думать веками), но происходит это не по-хорошему, а по-плохому: либо война вынуждает людей мигрировать, либо они уезжают в дальние страны в поисках работы. Как следствие, во многих западных городах вырастают поколения молодых людей, чье самосознание принимает плюралистскую, космополитическую окраску. «Этническая» музыка или музыка «фьюжн» выражают это ощущение глобальной общности – захватывающей, а не угрожающей. Это нельзя назвать грубым захватом одной культурой всех других, это скорее рост контркультуры, знаменующей общечеловеческую идентичность в самом широком смысле слова и при том с уважением относящейся к разнообразию как положительному обогащающему фактору. В то время, как поверхностные потребительские манеры Запада нанесли существенный вред всемирной культурной экосистеме, наблюдаются также признаки того, что иные давние и богатые традиции восстанавливают свои позиции.

В среднем, молодые люди живее осознают глубину и актуальность угроз окружающей среде, нежели старшее поколение, и они в большей степени свыклись с мыслью, что род людской всего лишь один из миллионов видов, пылинка в безграничной вселенной. Но мы все глубже и полнее осознаем, что у нас не только общие предки, но мы также дышим одним и тем же воздухом, и на нас влияют одни и те же глобальные климатические изменения. Исходя из всех этих причин, а также и потому что технология делает всех нас достижимыми друг для друга, сама мысль о человечестве как о едином сообществе (равно как и о многочисленных сообществах) уже не кажется такой фантастической. Я всегда буду помнить, как безоблачным днем летела в Индию над Европой и видела землю внизу как нескончаемую непрерывную вереницу полей и рек, лесов и гор, с видимыми приметами человеческого обитания повсюду. Границ не было видно. И было ясно, что понятие «страны» оказывается надуманным. «Моя страна – весь мир» казалось единственной разумной реакцией. (4)

Я признаю, что понятие человеческой общности, из которого я исхожу, как и понятие нации, «воображаемы» (5), в том смысле, что мы не можем испытывать настолько широкое чувство сопричастности в повседневном взаимодействии. Существует иное, осязаемое товарищество, исходящее из физического присутствия и совместного занятия какими-либо делами – подобно жизни в семье или клане, или же ощущению себя частью толпы футбольных болельщиков, или пребыванию среди тех, кто сражается бок о бок в армейских рядах, или идут в рядах марша за мир. Но эти особые ощущения единения также имеют свои градации и обеспечивают основу для концепции более широкой общечеловеческой общности и идентификации. Они дают нам эмпирическую информацию, способную помочь сохранить в воображении человеческую природу незнакомцев и выходить за пределы более узких концепций идентичности, построенных нами и идущих вразрез с нашим принципиально значимым признанием друг друга: признанием, которое быстро восстановилось бы на необитаемом острове. (6)

Идентифицируя себя с другими людьми независимо от иных категорий, Рита Ласар (которую я цитировала в начале главы), чей брат погиб в Башнях-Близнецах, хочет спасти других от подобной участи. Точно так же, при виде страданий моего собственного внука, усиливается моя озабоченность судьбами других детей, их родителей, бабушек и дедушек. Наши отдельно взятые связи и встречи могут скорее поддерживать, нежели отвлекать нас от более широкого понимания взаимосвязанности и взаимозависимости. Эмпатия есть акт воображения, основанного на нашем собственном опыте. Она становится возможной благодаря нашей общечеловеческой природе.

ЦЕЛИ И ЦЕННОСТИ

Несмотря на то, что во многих частях света религиозная принадлежность придает ощущение общей идентичности, в ведущей культуре Европы потеря религиозной веры совместно с политическим недовольством пробили брешь, которую «заполняют» потреблением, работой, спортом и культом знаменитостей. Угасание реального опыта функциональной социальной причастности и культ собственного «я» и потакания собственным прихотям увеличили чувство изоляции, ощущаемое многими, и лишили нас целеустремленности. Даже семьи разваливаются и семейные обстоятельства, в общем и целом, ослабли, сузились и потеряли прочность. Люди проводят все больше и больше времени на работе и с коллегами по работе – и не потому только, что от них это требуется, а потому, что работа дает им ощущение собственной значимости. Поддержка спортивных команд, усугубленная противоборствующим характером самих игр, достигла того накала, который кажется объяснимым исключительно с точки зрения «фиксации» на собственной идентичности, которую она и обеспечивает.

И все же, похоже, что нам все еще возможно найти общее дело и обрести целеустремленность, объединяющие нас. Весной 2003 года миллионы в Великобритании и многих других странах испытали неожиданное и воодушевляющее чувство единства в ответ на угрозу войны против Ирака. Люди проводили большую часть своего свободного времени вместе, думая и действуя друг с другом, избавляясь от чувств подавленных и сдерживаемых, даря друг другу моральную поддержку и укрепляя решимость друг друга. Мужчины и женщины работали наравне. Инициативные группы поражали отсутствием иерархичности. Имело место сближение не против общего врага, а вокруг общих ценностей и задач. По правде сказать, это было движение против войны, и временами против политиков, преследующих милитаристские цели. Но преобладающей мотивацией оставались глубокая озабоченность, печаль и сострадание – моральные обязательства и чувство ответственности за людей, живущих вдали, в другой стране и другой культуре.

Возможно ли для нас обрести свою идентичность в общих ценностях, в страстном стремлении к справедливости, в порыве к заботе о наших собратьях? Можем ли мы сфокусировать свое стремление к власти на проблемах, стоящих перед всеми нами? Можем ли мы обрести энтузиазм и целеустремленность в позитивных усилиях? Я верю в такую возможность, и в то, что ненасилие способно предложить такую же великолепную возможность для проявления альтруизма и отваги, какую когда-либо могла предложить война.

Каждый, кто смотрел киноматериалы о Соляных походах Ганди или о кампании борьбы за права человека, или о движении за отстранение от власти президента Милошевича, мог своими глазами увидеть, что нет ничего более волнующего или объединяющего. Энергия таких движений исходит не из ненависти к оппонентам (даже во время сербской кампании, нацеленной против гневно осуждаемого лидера), но скорее из чувства свободы и общей цели. Это чувство похоже на то, что испытывают спасатели, освобождая людей из шахты или рухнувшего здания, это стремление к подвигу, которое полностью позитивно. Все мы в какой-то момент нашей жизни ощущали и были свидетелями такой энергии, исходящей из общечеловеческой цели.

Мы не можем не сознавать, что в определенных контекстах возрождение идентичности достигается не общим усилием в достижении общечеловеческих ценностей, но через возвращение к жестким версиям старых культурных моделей, включающих отрицание того, что в терминах заботы и уважения означало определенный прогресс, например, равноправие женщин. Но в других обстоятельствах, общины и сообщества объединяют новые нормы и интерпретации с ценными старыми традициями – например, сосуществование, гостеприимство и забота о слабых.

Хотя следует признать, что вражда зачастую резко раздувает религиозную преданность подобно преданности клановой, сама по себе идея общей человеческой идентичности остается основополагающей для всех мировых религий. Сообщества, основанные на вере, подобно другим ячейкам общества, могут – и зачастую так и делают – идти по пути заботы, сотрудничества и альтруизма. И в этом нет ничего удивительного, поскольку согласно утверждениям биологов и антропологов, эти тенденции встроены в наши гены. (7) Они являются мерой нашего чувства собственного достоинства и самоуважения. Они лежат в основе самого понятия человечности.

Нам необходимо ощущение, что мы являемся частью коллектива, а для того, чтобы держаться вместе, и сообществам и отдельным личностям необходимо чувство цели – какой бы прозаичной или драматичной, личной или политической она ни была. Причины, притягивающие людей друг к другу, могут быть связаны с борьбой за что-то, а может быть, и против чего-то. И если нашей заботой становится благополучие друг друга, то таких целей будет предостаточно. Несчастье может обрушиться на любого из нас в любой момент даже без участия войны или корыстолюбия. Бывает, что и самым везучим индивидам и сообществам необходима поддержка других. Есть множество всеобщих угроз, способных объединить нас – от климатических изменений до метеоритов. Существуют также всевозможные позитивные проекты, которые будут более успешными при условии, что мы сможем объединить свои усилия – от развлечений до занятий наукой, от исследования вселенной до преодоления недугов.

Вместо того, чтобы бороться против реалий мимолетности и бренности нашего бытия, а также и друг против друга как представителей этих характеристик, нам нужно примириться с ними. Вместо того, чтобы пытаться настраивать себя против жизни и смерти, как ее части, нам нужно смириться с судьбой, возможно даже приветствовать ее. Какими бы ни были наши верования или наоборот варианты неверия, мы можем обрести бессмертие в более широкой реальности, частью которой являемся. Если мы будем думать в таком направлении, это может помочь нам ослабить мертвую хватку за жизнь и друг за друга, жить более созидательно, нежели разрушительно. (8)

Ценности заботы и ответственности за других (что стереотипно связывается с женственностью) могут подарить нам неантагонистическую целеустремленность и привлечь представителей рода человеческого как мужского, так и женского пола. Они могут включать в себя как внутреннюю, так и внешнюю политику и действия, как местного порядка, так и на международной арене. Они способны позволить нам построить власть, открытую для сотрудничества с другими с тем, чтобы улучшить жизнь друг друга.

Большой проблемой плюралистских подходов и универсальных ценностей является то, что они угрожают более закрытым мировоззренческим системам и, казалось бы, ставят себя над ними – как бы особая форма колониализма Просвещения. Возрождение консервативных форм религии служит ответом не только на все возрастающую моральную бесцельность, но также и на бестактные и высокомерные предположения о том, что все «современное» – самое лучшее, и что в ходе глобализации культуры следует распространить западные моральные нормы на всех остальных. И все же я хочу высказать мнение, что возможно существование ценностей, установленных по общему согласию, которые предлагают общемировое решение.

Как нам примирить непримиримое? Как я полагаю, прежде всего, допустив совместное признание бедственного положения, в котором мы находимся, а именно, что все мы потерпели неудачу в вопросах человеческой порядочности и уважения, невзирая на наши разнообразные образы жизни и культуры, и теперь нам предстоит долгий путь, если мы собираемся соответствовать любому из своих идеалов. Во-вторых, нам необходимо решительно и страстно придерживаться определенных ценностей и делать это скромно и с уважением, признавая, что сами мы тоже являемся результатом многих влияний – и что мы не дотягиваем до многих собственных идеалов. Если мы открыты новому, наше мышление, в свою очередь, будет подвергнуто критическому рассмотрению и будет меняться под влиянием того, что нам могут сказать другие. Сочетание чрезвычайно разнообразных энергий целеустремленности и неуверенности означает совершенствование нашей способности сохранять равновесие, но сделать это можно лишь тогда, когда наше уважение к себе и к другим искренне.

Фундаментальная ценность безоговорочной заботы и уважения ко всем человеческим существам слишком важна, чтобы ее прятать или извиняться за нее, хотя практическое применение и присущие этому понятию дилеммы нуждаются в том, чтобы стать предметом дальнейших раздумий, обмена мнениями и дискуссий, исходящих из аналитических оценок и опыта всех культур. Содействовать распространению этой ценности не означает развращение мира высокомерием вседозволенности, но утверждает достоинства людей, защиту их человеческой природы. И чем больше живых существ мы окружаем уважением и заботой, тем более человечными становимся мы сами.

Мы просто обязаны выйти за рамки дискуссии об индивидуальной идентичности с одной стороны и общине и культуре – с другой в формате «или-или». Они – часть друг друга, и находятся в постоянном взаимодействии. В своем великолепном, глубоко личном рассказе о переходе из одной культуры в другую, Ева Хоффман упоминает ту «не поддающуюся ассимиляции» частицу себя и всех нас, которую нужно найти, если нам нужно «осознать, что мы существуем не только в рамках культуры, но также и вне ее». (9) Краеугольным камнем наших коллективных моральных ресурсов являются индивидуальное сознание и ответственность. Мы не можем использовать культуру для того, чтобы уйти от этого.

УЧАСТИЕ (10)

Действуем ли мы или пребываем в бездействии, на самом деле мы однозначно влияем на жизни друг друга, ибо, как сказал Джон Донн мы «едины со всем человечеством». Соблюдение нашей взаимозависимости подразумевает участие в делах общества на базе человеческого равенства. Это мы можем делать напрямую, заботясь друг о друге там, где живем, оказывая услуги друг другу, поддерживая коллективные действия и участвуя в них ради общего блага (включая удовольствия). Участие такого рода включает как коллективное принятие решений, так и коллективные или делегированные действия. На уровне общины подобные вещи могут происходить неформально.

Когда же речь идет о более крупных формированиях, в игру вступает понятие политики вместе со своим багажом в виде коллективных идеологий, которые ассоциируются с политическими партиями. Возможно, если бы мы могли согласиться пересмотреть привычные методы обращения с публичной политикой, возможно, мы смогли бы подыскать совершенно иную модель, но основополагающая идея демократии кажется вполне приемлемой: «Народное правление; форма правления, при которой верховная власть принадлежит народу в целом и осуществляется народом… или же должностными лицами, избранными народом». (11) В современной действительности, однако, представление о принадлежащей народу верховной власти кажется маловероятной мечтой. Безусловно, для большинства населения Великобритании демократия не означает ничего, кроме необходимости сходить проголосовать время от времени, и доля тех, кто делает хотя бы это, уменьшается с каждым годом. Я полагаю, что подобное отчуждение от публичной политики одновременно является результатом поразившего нас ощущения бесцельности и усиливает его же.

Если неучастие не делает нас счастливее, не способствует оно и нашим реальным интересам. Войны, в основном, ведутся в интересах лидеров и элиты, политической или финансовой, а издержки войн выпадают, в основном, на долю обычных людей. Это показатель того, что демократия в том виде, в котором мы осуществляем ее в настоящее время (или вернее сказать, в котором нам не удается осуществлять ее) не работает на наше благо и на благо других людей.

Войны ведутся от нашего имени, на наши деньги, и воюют в них, когда это требуется, наши молодые люди. Мы становимся жертвами амбиций лидеров, чьи интересы не совпадают с нашими. Не может быть, чтобы жизнь в атмосфере войны и ужаса была ради общего блага – и, тем не менее, мы позволяем этому случиться. Экономиками руководят таким образом, что они обогащают и без того богатых и не помогают беднякам встать на ноги. И, тем не менее, местные и международные экономические механизмы, неблагоприятно влияющие на жизнь миллионов, приводятся в действие политиками, которых приводит к власти наше (коллективное) участие или неучастие в выборах. И что еще хуже, мы допустили переход значительной доли власти, которая в теории используется в наших интересах, в руки большого бизнеса, эксплуатирующего население и ресурсы всего мира в собственных интересах. Покупая в качестве частных лиц то, что производит большой бизнес, мы, тем самым, сочетаем свою пассивность с активным пособничеством.

Автор басен Эзоп рассказывал притчу о живущих в некоем пруду лягушках, которым хотелось избежать усилий по управлению собственным сообществом. И просили они Юпитера, чтобы тот дал им для этого царя. Юпитер послал им чурбан, с всплеском рухнувший в пруд. Он внушил такой ужас лягушкам, что на какое-то время в пруду воцарился порядок. По прошествии времени, однако, лягушки поняли, что их правитель попросту подделка, и попросили заменить его. В ответ на это бог послал им аиста, который незамедлительно их сожрал. И хотя вторичной моралью басни является утверждение, что следует предпочесть монарха вам уже известного, монарху, неизвестному вам, все же главный урок басни заключается в том, что те, кто обладает самоуважением и здравомыслием, предпочтет самостоятельно управлять своими делами.

И в двадцать первом веке эта басня остается уместной и полезной. Те из нас, кто живет в относительно комфортабельных обществах, с безвредными, по всей видимости, правительствами, подкуплены временным локальным процветанием и платят за это, как правило, отречением от личной ответственности за справедливость и мир. Хищническим лидерам позволили захватить власть и в «традиционных», и в «современных» обществах. Даже те, кто не выглядят явными хищниками и более социально ответственны, в свою очередь уступают власть «рыночным силам» и вступают с ними в сговор, оставляя нам привилегию делить власть с хищником-чурбаном.

Ответственность за других, а также забота о них и об общих нуждах и целях подразумевает участие в делах, выходящих за рамки наших собственных внутренних дел. Именно в этом, по моему мнению, и заключается проблема. Когда нашему собственному благополучию ничего непосредственно не угрожает, мы склонны предаваться инертности. И наивысшим препятствием на пути практической заботы становится скорее леность, а не враждебность. Если бы наши связи с теми, кто принимает на себя главный удар политики «передачи полномочий», были бы более прозрачными и прямыми, и если бы необходимость нашего участия ради выживания демократии стала бы более очевидной для нас, тогда, возможно, мы бы обрели энергию для действия. Но мы акклиматизировались к обособленной инертности, и для большинства из нас единственной ассоциацией с коллективными усилиями является участие в процессе потребления. Подобно тому, как отдаленность ослабляет наши нравственные ресурсы и делает возможной жестокость войны, точно так же она затрудняет генерацию воли к общественной ответственности и действиям. Мы готовы приложить усилия ради своих близких, но для того, чтобы добиться от нас реакции, когда нуждающиеся в нашей заботе находятся далеко от нас, требуется гораздо большее. И совсем непросто увидеть себя в роли необходимых участников, когда механизм общественной жизни остается для нас невидимым.

Если мы хотим иметь народное правительство, осуществляемое народом и для народа, и если мы хотим сформировать общества, способные к невоенной защите против тирании, нам придется преодолеть собственную лень. Нам придется пожертвовать несколько часов из того времени, которое мы привыкли тратить на то, чтобы наблюдать по телевизору за чужими жизнями – реальными и воображаемыми, и уделить больше времени нашим собственным жизням. Нам придется направить больше коммуникабельности на совместную работу, направленную на формирование наших жизней, и меньше на то, чтобы слоняться со стаканами или кружками пива в руках. Нам придется приложить мозги к головоломкам философским и практическим, связанным с попытками найти баланс между независимостью и ответственностью перед обществом, а также между преимуществами масштабности, достижимой при работе в больших объединениях, и необходимостью передавать властные полномочия и ответственность на местный уровень. Если нам предстоит привлечь друг друга к участию в общем деле, влияющем на нас, то нужно сделать это, насколько возможно, в тех случаях, когда люди могут взаимодействовать напрямую. Если нужно найти способ заставить человеческую натуру работать у всех людей без исключения, а не только у немногих избранных, тогда нам понадобится такой человеческий контакт, который освободит наши нравственные ресурсы вместо того, чтобы блокировать или расточать их, как это происходит в условиях обособленности.

Вполне возможно, что истинной и полностью прямой демократии не было никогда и нигде: не существовало общества, в котором каждый его член был бы включен в процесс принятия решений и участвовал в отслеживании выполнения оговоренной политики. Даже наши усилия в представительской демократии оставляют многих из нас не представленными и находящимися на таком расстоянии от власти и ответственности, что мы чувствуем себя циниками и свободными от обязательств.

Трудно вообразить систему, значительно отличающуюся от существующей. Это заранее предполагает определенную степень готовности к эксперименту, риску и временным затратам, что было бы для нас абсолютно чуждо. Но если мы хотим перейти от политики доминирования к политике сотрудничества, я полагаю, нам нужно делать гораздо больше, чем мы делаем сейчас. Возможно, мы никогда не сможем достичь полного участия – что бы это ни означало и как бы это ни выглядело. Но нам совершенно необходимо достигнуть весомого сдвига от бездеятельной зависимости от нескольких власть имущих до ситуации, в которой значительная часть населения ощущает свою включенность и ответственность за влияние на политический курс и решения.

Если наш подход к решению политических вопросов должен отражать наше общечеловеческое равенство и взаимозависимость, а также вносить свой вклад во всеобщее благосостояние, и главное – отдалять нас от войны, то он будет опираться не на антагонизм и способность получить преимущество над другими, но на взаимные услуги и наиболее широкое сотрудничество. Я не имею в виду, что исчезнут разногласия и споры. Я только хочу сказать, что в центре внимания должно быть благосостояние народа, а не успех той или иной политической партии. И что там, где достигнута определенная степень консенсуса, так что становится возможной совместная работа деятелей разного толка ради общего блага, то так они и должны поступить. И если партийная система сохранится, то она должна стать скромнее, менее амбициозной и более демократической. Но может быть, нам удастся придумать что-нибудь получше?

ДОБИВАЯСЬ ПЕРЕМЕН

Бывают дни, когда я сама полагаю, что подобные изменения невозможны, что те, кто видит их необходимость, всегда будут в незначительном меньшинстве. Но затем я вспоминаю, что согласно законам инерции трудно заставить тело начать двигаться, но когда процесс уже пошел, тело набирает собственную инерцию движения. И я думаю о геометрической прогрессии и вижу, что даже большие перемены могут произойти за короткое время. Обзор жизни в двадцатом столетии показывает, как быстро может трансформироваться ситуация – на благо или во вред. Вместе с техническим прогрессом произошло огромное ускорение в темпе социальных перемен. И точно так же как технический прогресс может быть средством для решения проблем, вместо того чтобы создавать их, средством для подпитки жизни, а не для ее уничтожения, так и способность культур к мутациям открывает возможность позитивной трансформации, точно также как и прекращения существования или деградации. Время кризиса не только сопряжено с опасностью, оно также чревато возможностями. Вспомните, как миллионы по всему миру вышли на демонстрации против войны в Ираке, причем многие из них впервые в жизни. Они показали, что мобилизация возможна.

А сейчас я хотела бы вернуться к теории, утверждающей, что культура, действие и структуры составляют треугольник элементов создающих, укрепляющих и изменяющих друг друга, вследствие чего работа в одном углу треугольника оказывает воздействие также и на другие углы. Мне хотелось бы объединить эту теорию с тезисом, что изменения должны происходить на трех уровнях: личном, общественном и политическом. Если мы сумеем начать изменения во всех углах треугольника и на всех трех уровнях, мы можем ожидать, что процесс станет набирать собственную совокупную динамику.

Первое, что нам нужно сделать – это проснуться, критически осознать (12) проблемы, стоящие перед нами. Затем, осознав всю серьезность ситуации и связанной с ней нашей ответственности, мы должны начать думать самостоятельно, а не просто соглашаться с тем или игнорировать то, о чем нам говорят. Мы должны начать перепроверку своих собственных предположений, отношений и ценностей; соотнося их с нашим собственным поведением и с тем, что происходит вокруг нас; изучая наши предположения об отношениях; сопротивляясь своему бытовому национализму. (13)

Наиболее радикальное изменение, которое необходимо произвести в публичной политике, это всеобщее пробуждение чувства ответственности и, соответственно, воли к действию – по любому вопросу и на любом уровне: от звонка в местный отдел Дорожного управления по поводу неработающего светофора до участия в общественном обсуждении местного здравоохранения; от лоббирования парламента по вопросу законодательства в сфере международной торговли до блокады въезда на атомную базу; от работы в школьных комитетах до участия в работе комиссий по вопросам усыновления; от протестов до правозащитной деятельности и государственной службы.

В обществах, где жизнь большинства достаточно комфортабельна, самым серьезным препятствием, которое придется преодолеть, будет скорее инерция, а не страх. Потребуется скорее усилие, а не отвага. Я помню одного активиста из США, который в 60-х годах ездил по Британии, и темой его выступлений было «тревожить тех, кто удобно устроился». (14) Тех из нас, кто слишком долго жил спокойно и обеспеченно, действительно нужно потревожить, но кроме этого, нам нужно распрощаться с цинизмом и научиться верить в то, что мы способны сделать что-то ради благого дела. Нужно, чтобы нам позволили думать, по крайней мере, начать с мысли о том, что делать что-то лучше, чем ничего не делать. Мы нуждаемся в относительно безопасных пунктах входа туда, где для многих из нас начнется новая жизнь – жизнь активиста. Если сделать порог слишком высоким, мы, тем самым, создадим новую элитарность. Участие многих для нас даже важнее, чем героизм нескольких. Как недавно заметил один коллега, первый существенно важный шаг – просто «показать себя».

Защитники ненасилия часто заявляют, что его влияние исходит из стремления его приверженцев действовать героически и страдать от жестоких последствий – подобно тому, как во время войны от солдат, обученных убивать, может потребоваться умереть самим. (15) Люди, которые решают рисковать своей жизнью в борьбе против тирании или посвящают всю свою энергию тому, чтобы бросить вызов катастрофическому беззаконию существующей милитаристско-капиталистической системы, заслуживают нашей благодарности и восхищения. Их роль имеет жизненно важное значение. Но их усилия будут сведены на нет отсутствием более скромной отваги и смиренных действий многих, и именно эта более «обыденная» потребность и создает самую сложную задачу.

Если движение за перемены собирается практиковать ту самую вовлеченность, которую пропагандирует, оно должно приветствовать людей, не привыкших к обязательствам, переживающих упадок сил, или же тех, кто и так настолько плотно занят другими делами, что свободного времени у них практически нет, а риски, на которые они могут пойти, минимальны. Мы не должны выглядеть так, будто в наших рядах нет места для тех, кто предлагает скромную поддержку, не бросающуюся в глаза. На деле взятые на себя обязательства влекут за собой новые обязательства. Поставить подпись под петицией может означать шаг к написанию письма или участию в митинге, куда можно привести и друга. Это в свою очередь может вдохновить на участие в следующей демонстрации или вступление в группу планирования при условии, что основным стимулом остается скорее ободрение, нежели давление, и при этом создаются все виды возможностей для включения в деятельность.

До последнего времени движение в защиту мира старело. Похоже, ситуация меняется, и мы должны приложить все усилия, чтобы это было действительно так. Принимая во внимание, что для тех из нас, кто принимал непосредственное участие в системе, которая и создала всю эту неразбериху, совершенно неприемлемо попросту умыть руки, нам нужны идеи, лидерство и энергия молодежи. Будет интересно посмотреть, станут ли они выражать себя посредством собственных новых инициатив или же вольются в ряды существующих организаций и трансформируют их.

Активное участие может потребовать внести изменения в наши отношения, жизненные планы и заставить поменять приоритеты, так чтобы мы проводили меньше времени, делая деньги и потребляя, а больше времени посвящали воплощению в жизнь нашей ответственности перед обществом. И как только осознанность станет для нас привычной, такие перемены покажутся нам правильными и необходимыми. Они повлекут за собой определенную компенсацию в виде роста верности принципам, целеустремленности и вовлеченности, что будет способствовать действиям в более конструктивном духе и сделает нашу жизнь более полной.

Существуют жизненно важные виды содействия, которое могут оказывать отдельные лица, будь то из дома или со своих рабочих мест: они могут думать, писать и говорить, генерировать новые идеи, изменять общественное мнение и влиять на политику. Все мы можем играть определенную роль на некоем уровне через такие виды деятельности – говорить с друзьями, писать письма в газеты и членам Парламента, поднимать вопросы для обсуждения в различных профессиональных организациях и тому подобное. Индивидуальные действия имеют важное значение и для некоторых из нас останутся самыми эффективными видами участия. Для других это будет единственный возможным для них видом участия.

Но существуют обстоятельства, которые можно создать только коллективными усилиями, которые невозможно исполнить в другом контексте или одному. Местные группы играют ключевую роль в построении движения, давая возможность отдельным людям поддерживать и вдохновлять друг друга и участвовать в коллективных действиях. Они являют собой микрокосм общества, обеспечивая нас возможностью применять на практике те ценности, которые мотивируют нас – и открывать для себя, насколько сложным это может оказаться! Но если мы на самом деле собираемся осуществлять перемены, нам понадобится применять на практике те идеи, которые мы стремимся продвигать, и воплощать наши ценности в действия. Если мы собираемся работать над созданием общества прямого участия, это должно отражаться в том, как мы работаем все вместе. Если одной из основных наших ценностей является уважение, мы должны уважать друг друга. Поддержка и активное вовлечение всех без исключения членов группы также максимизирует ее способность влиять на изменения. Таким образом, роль руководства в группе будет заключаться не в том, чтобы действовать вместо группы или же диктовать ей, что делать, а в том, чтобы обеспечить участие всех с максимальным эффектом.

Формирование группы и создание атмосферы доверия требует времени и внимания, но эффективность и удовольствие послужат достойным вознаграждением за усилия. Доведение дела до конца, поддержание энергии и самоотверженность являются взаимозависимыми аспектами жизнедеятельности группы. Делать что-то хорошо и добиваться того, чего мы решили добиться, не просто само по себе важно, но хорошо для морального состояния и вдохновляет людей на продолжение участия. Равным образом, хорошо организованные собрания, интересные и занимательные, и при этом наполненные кропотливой работой, также помогут нашей эффективности. Когда мы придем к тому, чтобы считать товарищей по работе своими закадычными друзьями, нам будет легче сохранять заинтересованность и увлеченность.

Создание и поддержание эффективных групп включает в себя:

·       Общие ценности и цели; согласие по поводу методов, а также целей; честность по поводу разногласий; доверие.

·       Четкие роли и ясное распределение власти и ответственности.

·       Согласие по поводу систем и процессов, являющихся прозрачными и коллегиальными.

·       Регулярные собрания – отчеты о результатах, обдумывание, разработка новых планов.

·       Тщательная подготовка и координация собраний (с обучением, если нужно).

·       Понимание того, что важно не только сделать работу, но и повеселиться вместе, и что оптимальная стратегия призывает к использованию как анализа, так и воображения.

·       Открытость для новичков и желание вовлечь их и поручить им ответственное дело, используя наилучшим образом все имеющиеся умения.

·       Высокая оценка сильных сторон друг друга и терпение по отношению к слабостям.

·       Открытый и конструктивный подход к решению конфликтов.

·       Понимание обстоятельств друг друга и принятие выбора друг друга – никакого «чувства вины» при этом.

·       Всесторонний анализ, четкие цели и тщательное планирование.

·       Регулярная оценка как проделанной работы, так и группового процесса с тем, чтобы оценить и признать достижения, ради повышения эффективности.

Проблем, которыми нужно заниматься, так много и они так грандиозны, что даже самые большие энтузиасты и группы легко могут почувствовать себя парализованным. Никто не может сделать все, но все мы можем сделать что-то. Мы можем оказать минимальную (возможно финансовую) поддержку определенным мероприятиям и вложить основные усилия в один конкретный аспект широкого движения за мир, справедливость и (реальную) демократию – нераздельное трио взаимозависимых движений. Важно сознавать, что все они взаимосвязаны. Но, хотя трудно вести работу в группах, это, по крайней мере, ограниченная задача с ясным лейтмотивом. Построение длительных коалиций из различных организаций и групп, не говоря уже о широких движениях и коалициях движений – задача несравненно более сложная.

Я мечтаю о последовательном, согласованном, эффективном глобальном альянсе между защитниками окружающей среды, борцами за экономическую справедливость, участниками всевозможных кампаний за права человека, феминистками и движением в защиту мира. В отношении организации я остаюсь настроенной весьма скептически. Ячеек, из которых состоит движение, – мириады, и все они отличаются по размеру, по составу, по стилю, даже по исповедуемым ценностям. Нет и не может быть никакой объединяющей структуры. Трудно добиться и поддерживать существование коалиций даже с ограниченным числом приоритетов, принимая во внимание наличие конкурирующих тенденций и разнообразных мировоззренческих систем: марксисты соперничают с анархистами, либералы с радикалами, утописты с теми, кто считает себя реалистами. Более того, участники движений приходят и уходят. Энтузиазм угасает, меняются жизненные обстоятельства, верные приверженцы стареют и умирают, и появляются новые люди. И подобно тому, как движения колеблются и меняются изнутри, точно также на них воздействуют и перемены, происходящие в мире вокруг них.

В таком случае возможно ли для нас вообще добиться такого уровня согласованности, чтобы произвести перемены, которые мы хотим увидеть? Я полагаю, необходимо сконцентрироваться на формировании согласованности на уровне понимания и ориентации, расширения границ мышления, обрести непредвзятый подход к тому, что мы можем узнать из представлений людей, разделяющих, по крайней мере, некоторые из наших ценностей, но смотрящих на мир с иной точки зрения. Мы должны отыскать пути провозглашения и развития общих основополагающих ценностей, понимая при этом, что все мы – часть движения, которое шире, чем способно охватить наше собственное конкретное видение, хотя мы постоянно будем стремиться к тому, чтобы увеличивать свою способность видеть.

Возможно, это даже хорошо, что перемены так непредсказуемы и, по большому счету, неуправляемы. Они происходят самым неожиданным образом и в совершенно неожиданные моменты. Прошлые «неудачи» готовят почву для будущих успехов. События, кажущиеся явно независящими друг от друга, даже случайными, могут стать катализаторами или создать синергию с нашими беспорядочными, хаотическими и изменчивыми движениями – подстегнуть угасающую энергию, заново сконцентрировать рассеянное внимание и вызвать взрыв активности, положив тем самым начало неожиданному прогрессу и более радикальной трансформации.

А тем временем мы можем только продолжать работать над теми вопросами, которые мы сами определили как свои приоритеты, подбирая знания и умения, заботы и пристрастия к широкому диапазону того, что требуется. Мы можем объединиться с другими, избравшими ту же цель, формируя местные группы или же присоединяясь к ним, чтобы работать насколько возможно слаженно и эффективно. Мы можем вносить свой вклад, но при этом не забывать о более широком движении и разных группах и сетях, являющихся его частью. Мы можем содействовать переменам на разных требуемых уровнях – производить личные изменения, образовывая и развивая самих себя, меняя свой образ жизни; социальные перемены, ведя разъяснительную работу с другими и вступая с ними в диалог (что также меняет и нас); политические перемены, вступая в серьезный диалог и оказывая влияние на тех, чья работа заключается в том, чтобы представлять нас и на тех, кто принимает политические решения.

Улучшение собственных умений мыслителей, пропагандистов и организаторов жизненно важно для нашей эффективности. Если наша цель состоит в том, чтобы склонить других к нашей точке зрения, дать им возможность увидеть то, что видим мы, нам нужно быть хорошими слушателями, а наряду с этим и поборниками своих идей, четко формулирующими собственные мысли. Нашему делу полезно, а также воздается должное нашим ценностям, когда мы стремимся найти точки соприкосновения с теми, кто находится в оппозиции к нам, и при этом ясно и четко называем то, что хотим изменить. Крайне важно, чтобы мы рассматривали даже самых непримиримых противников в качестве людей, способных к обучению и изменению, и чтобы мы избегали потакать своему желанию принизить других тем, как мы говорим и пишем. Мы настолько привыкли к динамике боя, что ведение конструктивного диалога может показаться странным и неадекватным.

Мы не должны рыть себе новую яму, веря в то, что есть «мы», у которых все прекрасно, и «они», у которых все совсем плохо. Ни один из нас не может притязать на полную верность нашим самым главным ценностям. Мы все, так или иначе, вносим свой вклад в решение проблем человечества, и ни у одного из нас нет всех ответов на сложные вопросы, присущие человеческой природе. Но мы можем избрать решение с максимальными усилиями отыскивать самые лучшие пути, помогающие жить бок о бок. Мы можем работать, опираясь на допущение, что мы, также как и другие, обладаем способностью к добру и потенциалом к росту и выздоровлению – как отдельные личности, так и в качестве сообществ. Смирение и самоуважение не являются качествами несовместимыми. И если мы хотим научиться уважать других, нам понадобятся оба эти качества. И если мы примем тот факт, что и мы способны ошибаться, мы сможем научиться лучше понимать и принимать тот факт, что люди, отличающиеся от нас – даже те, кто в настоящий момент по нашему мнению думают и поступают плохо – тоже могут обладать хорошими качествами и потенциалом.

Чувство идентичности, включающее моральный фактор, является важнейшей мотивацией долгосрочной активности, а именно превращения участия в обществе в постоянно действующую часть жизни, что и стимулирует активистов. Это – часть их понимания того, кто они, как они видят себя в этом мире – как часть паутины взаимной ответственности. И независимо от того, вписывается ли это понимание в более широкие религиозные или философские рамки, оно остается краеугольным камнем их жизни – причиной проснуться и встать с постели утром. И игнорировать это означало бы подрывать их собственное благополучие.

Хотя может показаться, что такой способ мышления и существования присущ весьма ограниченному числу людей, альтруизм, способность действовать, памятуя о благе других людей и, если необходимо, за счет собственного благосостояния, является неотъемлемой частью человеческой природы. Даже «плохие» люди в некоторых обстоятельствах поднимаются на эту высоту. Чтобы поддерживать себя психологически, мы должны в мыслях своих выходить за пределы собственных ограничений.

Для многих из нас ушедшее столетие стерло былые реальности и принесло новые свободы, однако вместе с ними пришли своего рода одиночество и пустота, во многом усложнившие условия человеческого существования и приведшие к глубокой экзистенциальной тревоге. Другим показалось, как будто все, за что они ратовали и что ценили, было подвергнуто презрению и угрозе со стороны современности и постмодернизма. Либеральные формы религии, похоже, не способны были противостоять нападкам, и определенность фундаментализма предложила более укрепленную крепость.

По-видимому, люди всегда создавали для себя мировоззренческие системы. Зачастую эти системы оказывали пагубное воздействие. Они обосновывали или же их использовали для того, чтобы оправдать насилие и жестокость: человеческие жертвоприношения, «священные» войны, пытки и костры, погромы и гулаги. И все же, если мы будем игнорировать человеческую потребность создавать концепцию понимания собственных жизней в соотношении с более широкой реальностью, частью которой они являются, мы не сможем работать с этой потребностью и использовать ее в качестве источника добра, и не позволять ей увеличивать наши худшие склонности. Что действительно важно, так это тот факт, что наше понимание того, кто мы и что должны делать, опирается на моральный фундамент, в основе которого заложены человеческие ценности.

В каких бы обстоятельствах мы ни жили, нам невозможно освободиться от ответственности за свои культуры или мировоззренческие системы, и неважно – выбрали ли мы их сами или они были предписаны нам. Наша морально-нравственная способность обязывает нас оценить их. Мы действительно нуждаемся в них. В лучшем случае, они могут содействовать нашему благосостоянию и расширению социальных прав и возможностей. Но, даже если мы верим в то, что они (или мы) вдохновенны, они формулируются, интерпретируются и постоянно переделываются нами. Как бы мы это ни назвали – супер-эго, душа или дух, все мы наделены частицей или компонентом нас самих, с которым соприкоснулась трансцендентальность, измеряющая реальность мерилом, не относящимся к удовлетворению личных желаний, но имеющим глубокие корни в нашем самом сокровенном чувстве собственного «я», которое ценит то, что признает благом. Нам необходимо лелеять эту способность, а не игнорировать ее.

И нам необходимо срочно наладить самую широкую всемирную дискуссию о ценностях и вдохновляющей идее, способных объединить нас как представителей рода человеческого и обеспечить нам основу для сосуществования и сотрудничества, в которых мы так отчаянно нуждаемся. Помощь в организации такой дискуссии является нашей общей ответственностью. (16)

7. Пришла пора действовать

В термин «национальная безопасность» встроено противоречие. Национальная безопасность невозможна в атомный век. Либо у нас есть реалистичная система мировой безопасности, либо у нас нет ничего.

Норман Казинс

Война настолько же устарела, как и каннибализм, рабский труд, кровная месть и дуэли – оскорбление Бога и человечества.

Мюриэль Лестер

Никогда раньше за всю историю человечества не возникал всемирный, видимый, публичный, открытый диалог и дебаты по поводу самой легитимности войны.

Д-р Роберт Мюллер, бывший помощник Генерального секретаря ООН, ныне почетный ректор Университета мира в Коста-Рике

Корпоративная революция рухнет, если мы откажемся покупать то, что они продают – их идеи, их версию истории, их войны, их представление о неизбежности. Помните это: Нас много, их мало. Они нуждаются в нас больше, нежели мы в них… Другой мир не просто возможен, он уже в пути. Тихим днем я могу слышать его дыхание.

Арундати Рой, «Лицом к лицу с империей»

И все вместе давайте отринем вопли страха и прислушаемся к шепоту надежды.

Квакеры Аотеароа/Новой Зеландии

Я думаю, что люди так хотят мира, что не сегодня-завтра правительствам лучше бы уйти с дороги и дать людям мир.

Президент Эйзенхауэр

Мир, в котором мы живем, во многом ставит нас в тупик и вводит в депрессию. Если мы печемся о происходящем, то зачастую чувствуем собственную беспомощность, но все же не можем отрицать свою способность и долг действовать так, чтобы предотвратить зло и справиться с ним, даже если до сих пор мы все еще не знаем ответа. Отчаяние – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Жизнь полна сложных вопросов, и нам все-таки приходится пробиваться через них. И если мы будем думать больше о своих коллективных ресурсах, нежели о коллективных проблемах, мы сможем увидеть, что изменения – даже радикальные изменения – вполне возможны. Но надлежит внести полную ясность касательно того, что поставлено на карту.

ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ И ПОЧЕМУ

Человечество как биологический вид оказалось в ситуации суровой и глобально небезопасной. Наш нынешний доминаторный подход к сосуществованию дисфункционален. Война, проявление культуры и структур доминирования не может стать решением для их деструктивной динамики. Каждый раз, когда речь идет об отдельно взятой войне, закрепляется и укрепляется вся система войны, вместе со всем, что она собой представляет и включает в себя. Она поглощает и уничтожает ресурсы в совершенно неприличных размерах, к тому же приносит невообразимые страдания тем, кто к несчастью попадает в ловушку подобных ситуаций. Большинство войн ведутся по причинам, в лучшем случае носящим смешанный характер, и имеют отношение скорее к интересам немногих избранных, чем к нуждам большинства. Их воздействие на жизнь обычных людей катастрофично.

Война может свергать режимы, но не может принести мир, будучи по сути своей полной противоположностью ценностям и этике мира, требующим взаимного уважения и всецелого признания равенства и прав человека, а также и его обязанностей. Любая война есть преступление против человечества. (1) И все же, миф о неизбежности и эффективности войн обеспечил контекст, в котором элиты преследуют личные цели, сталкиваясь при этом с относительно незначительными сложностями. И хотя довод о «самой крайней мере» используется достаточно часто, он редко – если вообще когда-либо – находит оправдание, поскольку попытки руководства найти альтернативы, как правило, попросту смехотворны. Альтернативы войне как средству борьбы с насилием и несправедливостью для достижения справедливых целей существуют. Власть меньшинства невозможно поддерживать без молчаливого согласия большинства. Прошлое столетие видело не только ужасающее число жестоких войн, но также потрясающие примеры эффективности ненасильственных гражданских действий. Они свергали тиранов и меняли облик международных отношений. И все же сила военного мифа и старой веры в милитаризм такова, что мы пока что едва-едва уяснили для себя эту реальность.

Несмотря на то, что люди безусловно обладают способностью к проявлению агрессии и жестокости, они отнюдь не обречены продолжать убивать друг друга и безрассудно тратить ресурсы в предназначенных для этого сложных системах. Межгрупповое насилие – сравнительно новый феномен в истории человечества. Хотя за последние несколько тысяч лет мы разработали иерархические системы и культуры, санкционирующие и прославляющие насилие, это не лучшее наше достижение. Пусть даже контекст может влиять на нас и формировать нас, у нас также есть сила, способная изменять его.

Если нам предстоит сдать войну в архив – а мы можем и должны это сделать – нам понадобится освоить и развить конструктивные средства разрешения конфликтов, причем средства эти имеются во всех наших культурах, но мы слишком редко пробовали прибегать к ним и никогда не исчерпывали их до конца в международных отношениях. Мы должны отнестись к ненасильственным методам столь же серьезно – и, если понадобится, финансировать их столь же щедро – как в настоящее время мы поступаем с нашими военными методами (хотя, поскольку ненасильственные методы ничего не разрушают и не требуют военной техники и оружия, затраты на них никогда не будут такими же колоссальными). Мы должны разработать подходы, умения и возможности, необходимые для предотвращения насилия и для разрешения конфликта, а также методы гражданского сопротивления и вмешательства для ситуаций, где предотвращение конфликта и его улаживание провалились, а военные действия уже ведутся. Мы должны поддерживать и поставить на службу энергию обычных людей, направив ее на действия во имя перемен и построения истинного мира. Мы должны думать глобально и действовать на местах. Если мы приведем в порядок собственный дом, тем самым мы окажем огромное влияние на то, чтобы сделать дома других более пригодными для жилья.

Если бы богатые государства вложили в справедливость хотя бы половину тех усилий, которые они в настоящее время вкладывают в защиту своих личных интересов; если бы они прекратили говорить о «моральных долгах» других и начали просить прощения, пытаясь загладить вину за собственную задолженность; если бы они начали бороться за справедливые, а не эксплуататорские торговые соглашения; если бы на всемирных форумах они начали вести себя демократически, а не пытаться подкупом и запугиванием принудить другие страны вставать на их сторону, тогда отношения могли бы трансформироваться, и мир быстро стал бы более безопасным как для имущих, так и для неимущих. Если бы «современные» общества были более самокритичны и признали, что и им есть у кого поучиться, а также предложить другим что-то свое, тогда их идеи могли быть приняты более серьезно. Если бы крупные державы применили подходы и процедуры разрешения конфликта к собственным отношениям с другими, тогда лицо международной политики могло бы выглядеть совсем иначе.

Ничто не может изменить хрупкую уязвимость рода человеческого или же нашу способность наносить ущерб друг другу. Но мы сможем добиться большего, если сфокусируем наши нормы, поведение и системы на том, чтобы заботиться друг о друге, а не нападать и не вредить друг другу. Поскольку мы взаимозависимы, общая безопасность остается наилучшим планом для нас. Мы крошечные пылинки в необъятной вселенной (2), жертвы всевозможных сил, выходящих за рамки нашего контроля. И чтобы совладать с превратностями судьбы и увеличить ее благодеяния, свести к минимуму страдание и максимально усилить радость, гораздо лучше иметь дело с сотрудничеством, нежели с антагонизмом. Пожрать самих себя во взаимной враждебности – безнадежная глупость, но для нас это не единственная возможность.

Если мы и в самом деле попытаемся сделать это – а именно, признаем, что у нас есть выбор и мы можем искоренить войну – тогда мы столкнемся с моральной дилеммой. Переход от одной парадигмы к другой будет нелегким делом. Сможем ли мы действительно справиться с насилием, укоренившимся в старой системе, пока новая еще не заняла ее место? Что нам делать с теми, кто цепляется за свое оружие, когда все остальные уже сдали его (метафорически и буквально)? Я приложила максимум усилий, чтобы проработать эти вопросы, уже стоящие перед нами. Они составляют часть общей задачи – как справиться с насилием ненасильственными методами, и эта задача до определенной степени останется с нами навсегда и будет сохранять свою актуальность до тех пор, пока существующие отношения и структуры остаются на своих местах. И все же, именно по этой причине мы обязаны осуществить переход.

Трудно даже вообразить себя на пути из одной парадигмы в другую, не говоря уже о решимости претворить этот переход в реальность, ведь он неизбежно будет сопряжен с разнообразнейшими дилеммами. Как нам высвободиться из трясины нынешней ситуации таким образом, чтобы нас не засосало в нее снова? Как нам вырваться из замкнутого круга насилия так, чтобы сбалансировать требования справедливости с нуждами мира?

Конечно, будут моменты, когда сложно противостоять «потребности» в войне, и война действительно выглядит как наименьшее зло. Нам нужно начать готовиться – в реалистичном масштабе, с привлечением надлежащих ресурсов – к конструктивной солидарности и вмешательству, чтобы не остаться в позиции сторонних наблюдателей, когда творятся кровавые преступления. И если мы хотим, чтобы чудовищные преступления когда-либо прекратились, нам нужно остановить Джаггернаут войны.

В прошлом насильственные общества одерживали верх над обществами, построенными на принципе ненасилия. Мы должны убедиться, что достаточно подготовились к тому, чтобы не допустить повторения подобного. У нас много ресурсов, способных помочь в конструктивной борьбе с насилием, но риски и трудности будут значительными. Я считаю, что нам необходимо каким-то образом сделать паузу и, поскольку эта задача неизбежна, моральная ответственность за то, чтобы справиться с присущими ей дилеммами, должна быть разделена между всеми, не следует оставлять ее за порогом того, что сейчас рассматривается как пацифистская крайность. Мы все должны признавать программу действий и участвовать в решении задачи, биться над решением проблем, внося свои идеи и добавляя собственную самоотверженность, признавая необходимость перехода. Если изменения, инициаторами которых мы станем, будут иметь скорее глобальный, нежели разрозненный характер, это само по себе послужит обеспечению большей безопасности.

Мы не можем видеть будущее или предвидеть отдаленные последствия наших действий, но мы можем стремиться к тому, чтобы лучше понимать собственную природу и свое место во вселенной. У нас так много общего, что в сравнении с этим наши разногласия ничтожны. И у всех у нас, какова бы ни была наша культура и мировоззрение, есть одна общая черта, а именно, наша неспособность последовательно придерживаться самых гуманных принципов. Мы можем пропагандировать эти ценности в своих обществах и менять наши культуры к лучшему. Мы можем избрать путь культивирования собственной способности заботиться друг о друге, радоваться друг другу и строить отношения и сообщества, доставляющие удовольствие и повышающие качество жизни. Мы можем разрабатывать новые формы демократии участия и новые модели экономического обмена и сотрудничества. Мы можем устанавливать практики и структуры – социальные, политические и экономические – которые послужат нуждам всех нас, нашему «общему благу» и будут защищать всех членов общества.

Я не сторонница утопий – разве что это слово означает просто желание сделать все, что в наших силах. Я верю, что всем нам и при любых обстоятельствах придется бороться с собственным чувством незащищенности и деструктивными тенденциями, противостоять искушению поднять свою индивидуальную и коллективную самооценку, ставя себя выше других и презирая их. Я также верю в то, что мы можем взращивать в себе сильные стороны и конструктивные способности, как в личном, так и в социальном и политическом планах. Мы можем научиться конструктивно справляться с неизбежными конфликтами и превратить такой подход в норму как международной, так и социальной и внутренней жизни. В конце концов, в подавляющем большинстве случаев мы ведь умудряемся уживаться с себе подобными, не убивая тех, с кем не согласны, и не взрываем дома или офисы тех, кто, казалось бы, каким-то образом нам угрожает. Мы думаем, что это «нормально», и так это и должно быть.

Упрочение и совершенствование культуры мира будет включать в себя и сочетание «маскулинных» концепций силы и героизма с «женственными» ценностями попечения и заботы о потомстве. Мы можем создать самобытные личности, основанные скорее на эмпатии и солидарности, нежели на восприятии различия и соперничества. Нам также понадобится заново открыть важность сосуществования как на местном, так и на глобальном уровнях. Такой новый взгляд на отношения подразумевает радикальный пересмотр подразделений и структур управления. Нужно разрушить или, как минимум, модифицировать относительно недавнее и уже претерпевающее изменения понятие государства как первичного блока политической организации.

В настоящее время многие возражают против передачи власти от государств более крупным конгломератам, и эти страхи можно понять. Но перемены не обязательно должны быть направлены в сторону все большего и большего контроля со стороны все больших и больших образований. Перемены могут осуществляться и в направлении делегирования полномочий местному населению и структурам в рамках глобальной системы: системы, предназначенной защищать свободу и равенство всех людей, основанной на понятии всеобщей безопасности и общественного благосостояния. Национализм строится на подмене реальных сообществ «сообществами воображаемыми». Самым лучшим ответом этому станет распространение глобальной осведомленности и общественной деятельности. Наше первичное сообщество должно быть сообществом ценностей, а не политических блоков.

Работать по такой обширной программе действий, мягко говоря, трудно. Побороть милитаризм будет намного сложнее, чем любую диктатуру. Его власть гораздо более злокозненная, и его щупальца проникают во все сферы человеческой организации, и даже в наш язык и мышление. (Попробуйте заметить, сколько раз за день вы пользуетесь милитаристскими метафорами.) Трудно будет одолеть многочисленные влиятельные правящие и привилегированные классы. К тому же динамика нынешних систем обладает собственной колоссальной инерцией. Невозможно обрисовать шаги по многочисленным и переплетающимся тропинкам на широкой дороге отсюда дотуда или же предсказать динамику, образовавшуюся вследствие перемен в одной сфере и их последующего воздействия на другие сферы. Моральные дилеммы будут продолжать вставать перед всеми нами, по мере того как мы с трудом будем продвигаться вперед. Нет серьезных оснований для самонадеянности и совершенно нет места для высокомерия, но попытка должна быть сделана. Война похожа на наркотическую зависимость. Она прочно засела у нас в организме, и подходящего момента, чтобы избавиться от нее, никогда не будет.

ПРОДВИГАЯСЬ ВПЕРЕД В РАБОТЕ

Нынешнее время – это время великого бедствия и повсеместных несчастий. Вместе с тем это время огромных возможностей. Никогда ранее не было такого всемирного движения против военных действий. К сожалению, его все еще нельзя назвать движением против войны как таковой, но оно поднимает вопросы, ведущие в этом направлении. До сегодняшнего дня движение в защиту мира оставалось неспособным поддерживать собственное существование, пробуждаясь и усиливаясь только при угрозе конкретной войны. Мы должны изменить это, используя противостояние конкретным войнам как способ инициирования более общей и фундаментальной дискуссии и переоценки войны как таковой.

Создание массовой поддержки искоренению войны будет включать бурную информационно-пропагандистскую деятельность. В нее будет также включен открытый диалог между людьми, смотрящими на мир с очень разных точек зрения. Если мы предполагаем перейти от доминирования к сотрудничеству, то должны работать вместе ради достижения общей цели. Поскольку путь предстоит сложный и трудный, мы все должны научиться смирению, равно принимать и сомнения, и убежденность и решительно прокладывать путь вперед, будучи уверенными в собственных ценностях и направлении. Жесткие идеологические и религиозные рамки должны уступить место глубокой, полной жизненной силы самоотверженной преданности человечеству в целом и всему, что в нем есть хорошего, взлелеянного разнообразием культурных и вдохновляющих концептуальных моделей и сообществ. В первую очередь необходимо, чтобы верность ценностям сохраняла приоритет перед верностью группе или государству.

Обучение необходимо как внутри движения, так и за его пределами. Я знакома с многими компетентными коллегами, выступающими против войн «капиталистических», но не возражающими против войн «революционных». Они полагают, что те, кто выступает против всех войн, не принимают всерьез структурно обусловленную несправедливость. Мы должны показать, что это не так, и что война и несправедливость неразрывно связаны. Нам также нужно убедить людей, считающих, что «мир начинается в наших сердцах», в значимости политики, а тех, у кого нет времени на личное преобразование в том, что изменение себя – часть перемен в обществе.

Я надеюсь, мы осознаем, что общего у нас гораздо больше, нежели того, что разделяет, и что каждому из нас отведена своя роль; что наши отличия позволяют нам играть разные роли и пытаться говорить с представителями разных кругов. Представляется, что на местном уровне нас меньше волнует разнообразие наших точек зрения, и мы способны выстроить доверительные отношения, невзирая на эту разницу и даже модифицировать собственные взгляды, находя общий язык друг с другом. Нам нужно сказать своим организациям, что мы хотим сотрудничать, а не воевать. Если нам предстоит преобразовывать структуры и интересы, нацеленные на войну, нам придется конструктивно использовать каждую кроху своей энергии.

Мы должны работать, чтобы сделать порядочность и доброту отличительными признаками нашего движения – имея в виду не только наши чаяния, но и то, как мы думаем и что делаем. При том крайне необходимо – живительно – противостоять всему жестокому и разрушительному (именно поэтому я уделила больше половины этой книги обоснованию своей позиции касательно искоренения войны). Также существенно важно выдвинуть позитивную идею, олицетворяющую наше видение развития человеческого общества: что в своей работе мы опираемся на надежду и добрую волю, но также и на гнев; что нас трудно поймать в ловушку демонизации людей, но мы работаем для того, чтобы приобретать друзей; и что мы помним – то, как мы работаем сегодня, поможет сформировать то будущее, ради которого мы работаем.

Как я предположила, нам, вероятно, придется поменять образ жизни, если мы хотим найти время и энергию для большей эффективности. Нам нужно уделять столько же внимания участию в наших кампаниях, как и своей профессиональной деятельности. Это повлечет за собой определенные культурные изменения. Мы не должны жертвовать дружбой и энтузиазмом во имя эффективности, но рост нашей эффективности сделает наши усилия не только более продуктивными, но и приносящими больше внутреннего удовлетворения.

Далее приведу несколько примеров работы, которую предстоит выполнить. (3) Список длинный и, вне всякого сомнения, мог бы быть еще длиннее:

1       Разоблачайте разрушительное воздействие и жестокость милитаризма и сложившихся подходов к власти, а также влияние правящих и привилегированных групп общества через просвещение и дискуссии на всех уровнях и в многочисленных разнообразных кругах – политических, академических, профессиональных, в общенародных движениях и в артистических кругах.

2       Разоблачайте миф о необходимости войны и ее эффективности, а также ее культурные корни в деструктивных моделях маскулинности и власти.

3       Пропагандируйте дискуссии о целях «внешней политики» и международных отношениях на всех уровнях.

4       Поддерживайте лиц, отказывающихся нести военную службу по своим убеждениям и платить налоги, идущие на финансирование войн.

5       Расширяйте прямое сопротивление военным действиям.

6       Оспаривайте легитимность войны в судах (местных и международных).

7       Агитируйте за то, чтобы положить конец торговле оружием.

8       Призывайте к тому, чтобы запретить частные армии крупных компаний.

9       Предавайте огласке скрытое вмешательство, санкционированное правительствами, в конфликты как в прошлом, так и в настоящее время.

10  Ведите кампанию за то, чтобы положить конец гонке вооружений и за всеобщее разоружение, поддерживая международную политику, основанную на понятии коллективной безопасности.

11  Выявляйте и вовлекайте в движение тех, кто был замечен «на другой стороне» – особенно политиков и вышедших в отставку или недовольных военных (а таких предостаточно).

12  Начните осуществление программы народного образования по войне и ее последствиям, а также по нуждам мира.

13  Предавайте огласке философию, стратегии и достижения отказа от насильственных действий в борьбе с несправедливостью и угнетением как альтернативу войне, а также концепции и практический опыт урегулирования конфликтов как способ устранения разногласий.

14  Добивайтесь проведения новых исследований в области гражданской обороны, а также принятия программы по их реализации.

15  Готовьте себя и своих детей к тому, чтобы выступать в качестве искусного собеседника и политической силы, провидца и стратега, философа и политика, а также действовать таким образом, чтобы трансформировать отношения и бороться за мир в наших собственных общинах.

16  Используйте добросовестную практику трансформации конфликта в урегулировании конфликтов на местном уровне.

17  Поддерживайте и пропагандируйте инициативы правительства по финансированию «предотвращения конфликтов», ставящие их над военными расходами и военной деятельностью. Оспаривайте логику и мораль милитаризма в связи с вышеупомянутыми конструктивными подходами. Поддерживайте политику, опирающуюся на понятие «коллективной безопасности» и достаточности.

18  Поощряйте новые формы истории, пишите о прошлом и настоящем с точки зрения тех, кто, судя по всему, не обладает ни малейшей властью, с тем, чтобы мы осознали, что все мы часть истории и ее становления.

19  Поддерживайте дискуссии на темы самоопределения, включая половую идентичность, национальную принадлежность, религию, выдвигая идею «нравственной идентичности» (4) и универсальных ценностей; стремитесь к созданию общества, опирающегося на ценности, выходящие за рамки отдельно взятых религий, идеологий и культур.

20  Выдвигайте новые модели мужественности и женственности и новый раскрепощающий подход к гендеру.

21  Требуйте вовлечения женщин в политику и миростроительство на каждом уровне и увеличивайте его.

22  Включайте детей в дискуссии среди широких слоев населения и в активную работу.

23  Оказывайте поддержку кампании за реформу международных экономических институтов и правовых норм, а также за экономическое перераспределение, устанавливая связь между экономической справедливостью, более скромным образом жизни и уничтожением милитаризма как вершителя судеб.

24  Формируйте союзы между Севером и Югом, где только возможно; устанавливайте связи с нарождающимся движением неприсоединения, учитесь у него и поддерживайте его.

25  Поощряйте представление об экономических правах как о правах человека.

26  Устанавливайте связи с теми, кто печется об этике в бизнесе.

27  Поддерживайте движение в защиту окружающей среды и работайте с ним, указывая на катастрофические экологические последствия войны и увязывая уважение к земле с уважением друг к другу и с концепцией сосуществования.

28  Поддерживайте движение за права человека и работайте с ним, обличая войну как организованную массовую форму попрания прав человека.

29  Создавайте сети солидарности – местные и глобальные – между участниками движения за мир и теми, кто концентрирует усилия на экономической справедливости, правах человека и защите окружающей среды.

30  Поддерживайте активистов во всех этих сферах и вовлекайте в активные совместные действия.

31  Поддерживайте движения за политическую реформу – включая партийную демократию, отход от антагонистической биполярной модели по направлению к плюрализму, честности и открытому обсуждению. Настойчиво требуйте отчета от политиков за то, что было сделано от нашего имени, во всеуслышание поддерживайте полезные мероприятия и возражайте против мероприятий неудовлетворительных.

32  Участвуйте непосредственно в партийной политике, тем самым работая на перемены изнутри системы.

33  Обличайте существующую коррупцию и махинации в Организации Объединенных Наций и поддерживайте глобальное движение за ее реформирование и усиление.

34  Устанавливайте связи со средствами массовой информации (которые могут оказаться полезными и даже оказывать поддержку, несмотря на то, что ими манипулируют владельцы и правительства) и призывайте их к ответу. Используйте переписку для того, чтобы способствовать разговору о ценностях, убеждениях и о будущем, с точки зрения как местной, так и международной.

35  Действуйте как альтернативный источник общедоступной информации через массовые митинги, информационные бюллетени и веб-сайты.

36  Связывайтесь с местными организациями и властями, подчеркивая связь между международными и местными проявлениями насилия и несправедливости, и добивайтесь проведения в жизнь на местах политического курса, поддерживающего глобальную справедливость и демилитаризацию. Помогайте повысить роль и значение разных форм местного участия.

37  Поощряйте создание научных обоснований всех вышеперечисленных пунктов.

38  Используйте все средства для того, чтобы пробудить у людей ощущение могущества, ответственности и причастности, как противоядие от отчуждения. Помогите им увидеть, что если мы вместе возьмемся за дело, все может измениться. И все несомненно изменится.

Как я и говорила, список длинный и мог бы быть еще длиннее. Ни один из нас не может работать по всем направлениям, но все мы можем делать что-то. Некоторые проявят героизм, нашедший выражение в том времени, которое они отдают, тогда как другие проявят героизм в выборе способа своих действий. Вклад остальных будет носить более скромный характер. Мы добьемся успеха, если сможем формировать, поддерживать и объединять усилия, постепенно увеличивая нашу численность и уверенность в своих силах. На самом деле, значение имеет только то, что на войну начинают смотреть как на нечто неприемлемое, что политическое мышление начинает претерпевать изменения и что система милитаризма начинает разваливаться, ее вытесняют и ее место занимают новые порядки, договора и структуры, фокусирующиеся на достижении истинного мира мирными методами. (5)

ПОВОДЫ ДЛЯ НАДЕЖДЫ

Хотя предстоящая задача может показаться пугающей, есть основы и для воодушевления. Мы можем черпать мужество в доброй воле и доброте людей, которых мы знаем и обнадеживать себя тем, что основа для человеческой порядочности и сострадания все-таки существует. Вдохновение может прийти от движений в прошлом, которые добились успеха в изменении политического курса, структур и норм, однако многое еще предстоит сделать. Мы можем признать, что кое-что из того, что нужно сделать, на самом деле уже происходит – нам не нужно начинать с нуля.

Реакция на Войну с террором показала, что людей действительно тревожит происходящее за пределами их собственной семейной жизни и непосредственных интересов; что они реально ощущают единение с людьми, живущими в далеких странах и готовы действовать в их защиту. Среди многих из тех, кто, казалось бы, более других должны были поддержать Войну с террором, наблюдалась совершенно иная реакция, примером которой является группа «Семьи 11 сентября за мирное завтра». В самом сердце страны, являющей классический образец милитаризма, чьи лидеры в настоящее время активно настроены на «доминирование по всему спектру», где национальная преданность – почти религия, не просто сохраняется сильная традиция сопротивления, но это движение растет.

Речь президента Буша, посвященная защите войны в Ираке, была встречена в ООН гробовой тишиной – признаком того, что большинство стран мира сыты по горло нынешней политикой предоставления особых прав на отступление от общих норм и правил. И генеральный секретарь ООН ясно выразил протест против односторонних военных действий государств и коалиций и в защиту необходимости предоставить ООН законные полномочия. В Великобритании правительство Тони Блэра сейчас расплачивается за то, что ввязалось в войну без поддержки британского электората, убеждающегося в настоящее время в политической изоляции своей страны.

Наряду с обновленным движением сопротивления милитаризму набирает силу движение против тирании выгоды, сопровождаемое новым уровнем осознания ответственности и влияния потребителя, что свидетельствует не только об обнадеживающей степени информированности и осведомленности общественности, но также о силе идей, когда они овладевают массами.

В Латинской Америке, на континенте, обезображенном бесчинствами эксплуатации под защитой военной силы, спустя 30 лет после убийства президента Альенде в Чили, новое движение стало приносить результаты, сочетая принципы демократии с принципами социальной справедливости и ответственности. Инициативы радикально нового правительства в Бразилии и подход к делу нынешнего руководства Аргентины дают реальную почву для надежд на то, что существует реальный «третий путь», не имеющий ничего общего с неоконсерватизмом, а, напротив, нацеленный на уважение к людям и их нуждам. (6) По всему континенту, даже в странах с наиболее репрессивными режимами, среди населения и на рабочих местах растет сопротивление губительному воздействию на социальную защиту неолиберальных программ приватизации.

В то время как глобализация капитализма, не стесненного никакими ограничениями безнаказанно обостряет кризис нищеты и неравноправия, угрожая будущему нашей планеты и ее экологии, происходит другой вид глобализации. По всему миру люди, которых принято считать обычными людьми, работают на местах, на национальном и международном уровнях ради трансформации своей коллективной реальности. Они выражают собственное самосознание не через лояльность, отвергающую иные варианты, но через совместные ценности, обретая чувство товарищества и смысла происходящего не через войну, но через сопротивление ей и работая ради иного будущего. Они сосредотачивают усилия не на личном интересе, а на справедливости, изыскивая новые формы для старых идей и сочетая эгалитарные ценности с ценностями свободы.

И где бы ни случился конфликт, на любой стадии и при любом уровне насилия – там будут обычные люди, работающие над решением этой проблемы, ради того, чтобы положить конец несправедливости и насилию, защитить права человека, укрепить понимание и изгнать прошлое: от Гуджарата до Бредфорда, от Грузии до Филиппин, от Бирмы до Колумбии и от Боснии до Руанды. «Гражданское общество» уже на марше.

Политике идентичности бросает вызов политика идентификации. Свидетельством этому служит не только реакция на последние войны, но, по крайней мере, в Европе, отклик на недавнюю паранойю по поводу «беженцев» и иммиграции в более общем смысле слова. Существует контр движение тех, кто считает, что до тех пор, пока война и нищета носят эндемический характер, миграция будет правомерной человеческой реакцией. Участники этого движения признают и отстаивают человеческое достоинство своих собратьев и, более того, нужду европейцев в жизнях, квалификации и тяжелом труде, которые привносят новые резиденты.

Этот отход от прочно укоренившейся культуры дифференциации сочетается с ростом новых подходов к гендеру, что бросает вызов старым стереотипам фемининности и маскулинности. Женщины во всем мире начинают обретать свой голос и силу. Мужчины находят новые пути понимания и выражения собственной принадлежности к роду человеческому.

По-видимому, мы все еще не осознали в полной мере всю глубину экологического кризиса, порожденного нашим безответственным чрезмерным потреблением. Однако в то же самое время взгляды и теории экологов бесповоротно изменили наше самопонимание и пробудили в нас осознание факта взаимозависимости внутри более широкой системы. Представляется маловероятным, что сложившаяся ситуация не сможет пробудить в нас большего уважения к жизни в целом, и не заставит нас помнить о существовании друг друга как ближних своих.

Хотя война в Ираке продолжалась, несмотря на массовые протесты, масштаб мобилизации международного протестного движения явил собой новый уровень общественного сознания и беспокойства касательно направления международных дел. Тот факт, что дискуссия продолжалась и после того, как война (теоретически) завершилась, доказывает, что оппозиция отнюдь не была поверхностной или недолговечной. Это, в свою очередь, породило надежду на то, что люди, организовавшиеся по всему миру, смогли противопоставить что-то явному превосходству американского военно-промышленного комплекса или же так называемой одной-единственной супердержавы. В настоящее время начинает набирать силу концепция «второй сверхдержавы» – глобального альянса людей, готовых выйти на улицы и потребовать перемен, более не желающих оставаться пассивными, пока одержимые жаждой власти губят их мир. (7)

Нынешние политические волнения создали ситуацию, предоставляющую шанс и реальную возможность роста силы и убежденности широкого движения за мир на базе массовой политической активности, выходящей за пределы старых идеологических рамок и столкновений. Пока разные фракции борются за господство на общенациональном уровне, местные группы продолжают работу, несмотря на былые свои убеждения.

Во время войны в Ираке лицам, обладающие правом голоса, удалось убедить несколько муниципалитетов в Великобритании и США проводить мирную политику и принимать резолюции за мир и против войны. В послевоенный период город Ковентри, объявивший себя Городом мира и примирения, служит иллюстрацией к тому, что это движение продолжается.

Несмотря на то, что зачастую приводится аргумент, что местная политика должна ограничиваться делами местными, здоровым признаком является установление связей между местными и глобальными нуждами и обязательствами. Местный городок – идеальная арена для массовой политической активности в малом масштабе, будь то по вопросам экономическим или проблемам охраны окружающей среды или вопросами борьбы за мир. Начать действовать таким образом означает начать претворять в жизнь мечту об обществе, отвергающем применение насилия и подразумевающем активное совместное участие.

Сама степень общественного отчуждения от политики создает понимание того, что нам необходимо определить другие подходы к решению вопросов. На той самой неделе, когда я писала этот текст, министр внутренних дел Великобритании давал интервью (8) на радио о необходимости соучастия, а канцлер казначейства выступал перед съездом лейбористской партии о воссоздании духа общинности в глобализованном мире. Они говорят об этом, так как знают, что эти темы найдут отклик у их слушателей. И какой бы ни была степень цинизма у политиков, само по себе это уже хороший знак.

Новой чертой общественного сопротивления милитаризму в Великобритании, которое не только порождало массовые демонстрации, но останавливало жизнь в городах и поселках (как действительно происходило и в некоторых частях США), стало заметное участие молодежи – особенно школьников. Пришло поколение, отвернувшееся от партийной политики, но совершенно очевидно озабоченное состоянием мира, в котором оно живет, и желающее сделать что-то, чтобы изменить этот мир.

Я верю, что нынешняя сила и энергия движения за мир соизмерима с горем и гневом, страхом и беспомощностью, которые чувствовали люди по мере того, как громче звучала риторика мировой войны, ширились военные действия и по-прежнему возрастали уровни терроризма. Те негативные эмоции трансформировались в топливо для протеста. В долгосрочной перспективе, однако, если мы намереваемся сохранить свое здоровье и обратить протест в позитивную программу действий, нам понадобится иной вид энергии, которая исходит из нашей способности представить себе иной результат, лучшее будущее. И именно наша вера в такую возможность может сделать ее достижимой.

Для того, чтобы осуществить такой фундаментальный сдвиг в отношении общества к войне и миру, необходима «психологическая мобилизация» (9) – именно такая, которую политикам волей-неволей придется принять во внимание. Глобализация информационного взаимодействия поистине бесценна для активистов и делает возможным решение глобальных проблем через всемирные сети. Дебаты во всемирном масштабе по этим вопросам в полном разгаре в интернете. В избытке резко критические газетные статьи. Даже Би-би-си, до настоящего времени рассматривавшаяся как институт истэблишмента, включилась в дискуссию. И мы должны гарантировать, чтобы эта дискуссия докопалась до сути дела.

История – это не просто цепь событий, случающихся с людьми, история – это то, что люди сами делают и создают. Положение дел меняется тогда, когда люди начинают видеть, что ситуация перестает быть «нормальной», становится неправильной, и начинают действовать, чтобы изменить ее. По такой причине было уничтожено рабство, хотя сейчас его нужно уничтожать заново. Пытки, когда-то вполне обычные в любом обществе, признаются как преступление против человечества, хотя и практикуются до сих пор. Признание войны противоречит всем человеческим и демократическим принципам. Оно подрывает ту этику, которая сохраняет единство общества, и ту ценность, которую мы вкладываем в понятия человеческой жизни и достоинства. Такое отношение к войне разрушает жизни бесчисленного количества людей, уничтожает все то хорошее, что уже было сделано, отравляет воздух и опустошает землю. Оно угрожает самому будущему нашей планеты и ее обитателей. Оно ненормально, лучше сказать, что это позор, глубокий и возмутительный.

Джонатан Гловер настаивает на том, что «скромные гуманные поступки укрепляют элементарную будничную порядочность, из которой вырастают поступки героические». (10) Они создают моральную почву. Нам нужно установить связь между личными добротой и порядочностью и миром коллективных действий. Если нам не удастся этого сделать, мы откроем путь тирании. Серьезно относиться к собственной человеческой природе означает принимать участие в возрождении человеческого общества и изгнать войну в учебники по истории. Активное участие в небольшом масштабе поможет создать почву не только для героических актов сопротивления и самопожертвования, но и для движения, героического по размаху и влиянию.

В программе радио Би-би-си, посвященной празднованию сороковой годовщины самой знаменитой речи Мартина Лютера Кинга, (11) Элис Уокер сказала: «Когда я слышу речь «Я был на вершине горы», я более чем когда-либо жажду обрести время и место, где я снова была бы права». Сейчас время действительно правильное – для того, чтобы мечтать, протестовать и добиваться радикальных перемен. А место для этого повсюду. Кем бы мы ни были, где бы мы ни жили, все зависит только от нас самих. У нас есть все, для того, чтобы победить, а если мы проиграем, цена проигрыша будет немыслимой.

Все запели

Все вдруг запели;

И я исполнен был такой отрады,

Что птицы пленные находят на свободе,

Махая крыльями летя по-над садами,

Над темной зелени широкими полями; вдаль – вдаль –

прочь от меня.

И голоса вдруг громче зазвучали;

И красота пришла, как солнце на закате:

И потрясен я был до слез, до глубины души; и ужас

Отлетел ... O, все мы были птицы;

И песнь была без слов; и лилась

без конца.

Зигфрид Сассун, апрель 1919

Примечания и ссылки

Введение

1.     Diana Francis, People, Peace and Power: Conflict Transformation in Action (London: Pluto Press, 2002).

2.     Friedrich Glasl, Confronting Conflict: A First-aid Kit for Handling Conflict (Stroud: Hawthorn Press, 1999).

3.     Здесь я поставила в кавычки выражение «Война с террором», чтобы показать, что мне это словосочетание кажется фальшивым. Я не буду раздражать читателя, пользуясь кавычками и дальше, но сохраню заглавную букву, чтобы выделить этот оборот и подчеркнуть курс действий, избранный другими. Пожалуйста, обратите внимание на то, что на протяжении всей книги я буду использовать кавычки по-разному с тем, чтобы дистанцироваться от предположений, подразумеваемых в определенных выражениях. Местами это происходит довольно часто.

4.     Проф. Джозеф Ротблат, член Лондонского королевского общества, лауреат Нобелевской премии мира.

5.     Jonathan Glover, Humanity: a Moral History of the Twentieth Century (London: Pimlico, 2001).

6.     Glover, Humanity, p. 29.

ГЛАВА 1

1.      Источник: Исследовательская группа оксфордского университета.

2.      Батская антивоенная коалиция, www.BathStopWar.org.uk

3.      Источник: Исследовательская группа оксфордского университета.

4.      Источник: Доклад, опубликованный 9 октября 2003 года «Международной амнистией», «Оксфордским комитетом помощи голодающим» и «Движением за контроль над легким стрелковым оружием», озаглавленный «Опасное отсутствие регулирования в международной торговле оружием». Доступно на сайте: www.controlarms.org

5.      Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, Прощальное обращение к нации (17 января 1961).

6.      Интервью с генералом армии США Уоллесом на радио Би-би-си 4 (март 2003).

7.      Интервью с Гюнтером Грассом в программе Сегодня на радио Би-би-си 4 (4 апреля 2003).

8.      Комик Марк Стил в фильме «Не от моего имени» (Лондон: ТВ Выбор, 2002).

ГЛАВА 2

1.      Michael Meacher, “This War on Terrorism is Bogus”, Guardian (6 September 2003).

2.      Новости 4 Канал (вечер 27 октября 2003).

3.      Джордж Буш, речь перед войсками США в Катаре (5 июня 2003).

4.      Радио Би-би-си 4, программа PM (20 августа 2003).

5.      Определение взято из Oxford English Dictionary 2nd edition, CD-ROM v 3.0 (Oxford University Press, 2002).

6.      Hugh Miall, Oliver Ramsbotham and Tom Woodhouse, Contemporary Conflict Resolution (Cambridge: Polity, 1999) pp. 30-1.

7.      Mats Berdal and David Malone (eds), Greed and Grievance. Economic Agendas in Civil Wars (Boulder, Colorado and London: Lynne Rienner, 2000).

8.      Brian Ferguson, “The Birth of War”, Natural History (July/August 2003) pp. 28-34, p. 34.

9.      Отчет «Христианской помощи», Усугубление нищеты – нефть, война и коррупция (www.chrisitanaid.org.uk, May 2003).

10.  David Keen, “Conflict, Trade and Economic Agendas”, CCTS Newsletter, No 19 (Winter 2002/03).

11.  “Living in Fear” [Report from Bujumbura], Economist (17 July 2003),

12.  Dubravka Ugresic, The Culture of Lies (London: Phoenix, 1998).

13.  Judith Large, The War Next Door (Stroud: Hawthorn Press, 1997).

14.  Manfred Max-Neef, “Reflections on a Paradigm Shift in Economics”, in Mary Inglis and Sandra Kramer (eds), The New Economic Agenda (Inverness: Findhorn Press, 1985).

15.  Jonathan Glover, Humanity: a Moral History of the Twentieth Century (London: Pimlico, 2001).

16.  Bill C. Davis, Thomas Merton and a Chip in the Brain (CommonDreams. Org, 30 August 2002).

17.  Michael Howard, The Invention of Peace and the Reinvention of War (London: Profile Books, 2001) p. 37.

18.  Радио Би-би-си 4 The World at One (23 июля 2003).

19.  Обсуждение новой попытки оправдать войну см. в ежеквартальном издании Peace Review, Том 8, № 4 (Декабрь 1996).

20.  Howard Clark, Civil Resistance in Kosovo (London and Sterling, Virginia: Pluto Press, 2000).

21.  Британский легион рекламирует себя в преддверии «Дня маков» (Дня перемирия), как организацию, поддерживающую «тех, кто боролся и продолжает бороться за мир».

22.  Johan Galtung, обсуждение в Miall et al., Contemporary Conflict Resolution.

23.  Библия: от Матфея, Глава 7, стих 16.

24.  Guardian (1 February 2003) p. 5.

25.  Third World Network (11 April 2003).

26.  John Latimer, Deception in War (London: John Murray, 2001).

27.  Д-р Эндрью МакКаллох, Президент фонда психического здоровья, Guardian (Guardian Letters, 24 May 2003).

28.  Наоми Гудман, бывшая президент Еврейского братства за мир.

29.  Эван Дэвис, редактор раздела экономики на Радио Би-би-си 4, программа Радио 4 “Thought for the Day” (25 April 2003).

30.  Guardian (3 May 2003)

ГЛАВА 3

1.      Riane Eisler, The Chalice and the Blade: Our History, Our Future (London: Unwin Paperbackes, 1999).

2.      Плодотворную дискуссию по вопросам власти и ее формам см. в Kenneth Boulding, Ecodynamics (London: Sage, 1978) и Stephen Lukes, Power: A Radical View (London and Basingstoke: Macmillan, 1974).

3.      Johan Galtung, “Cultural Violence”, Journal of Peace Research, Vol.27, No. 3, 1990, pp. 291-305.

4.      Интересную дискуссию по проблемам этики и экономики см. в Paul Strathern, Dr. Strangelove’s Game (London: Hamish Hamilton, 2001).

5.      Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, Прощальное обращение к нации (17 января 1961).

6.      Michael Moore, Stupid White Men (London: Penguin Books, 2002).

7.      Отчет «Христианской помощи», Усугубление нищеты – нефть, война и коррупция (www.chrisitanaid.org.uk, May 2003).

8.      Arundhati Roy, Confronting Empire, Porto Alegre, Brazil, 27 January 2003.

9.      Джордж Райан, бывший республиканский губернатор Иллинойса, в интервью на Радио Би-би-си 4, в программе “ Today” (6 May 2003).

10.  Sven Lindquist, Exterminate All the Brutes (London: Granta Books, 1997).

11.  Titus Alexander, Unravelling Global Apartheid (Cambridge: Polity Press, 1996).

12.  Conn Hallinan, US and India – Dangerous Alliance, Portside’s internet service (10 May 2003).

13.  Richard Dawkins, The Selfish Gene (Oxford: Oxford Paperbacks, 1989).

14.  Frans de Waal, Good Natured: the Origins of Right and Wrong in Humans and Other Animals (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997).

15.  John Keegan, A History of Warfare (London: Pimlico, 1994); Eisler, The Chalice and the Blade; Elise Boulding, Cultures of Peace: The Hidden Side of History (New York: Syracuse University Press, 2000).

16.  Galtung, “Cultural Violence”.

17.  Galtung, “Cultural Violence”, p. 291.

18.  Атомная подводная лодка США называлась “Corpus Christi” («Тело Христово»).

19.  Becky Francis, Power Plays: Primary School Children’s Constructions of Gender, Power and Adult Work (Stoke on Trent: Trentham Books, 1998).

20.  Jonathan Glover, Humanity: a Moral History of the Twentieth Century (London: Pimlico, 2001) p. 52.

21.  Радио Би-би-си 4, программа “Today” (11 December 2003).

22.  Riane Eisler, Sacred Pleasure (San Francisco: Harper San Francisco, 1995).

23.  Eisler, The Chalice and the Blade.

24.  Raymond Kelly, Warless Societies and the Origin of War (Michigan: University of Michigan Press, 2000).

25.  Dylan Mathews, War Prevention Works (Oxford: The Oxford Research Group, 2001).

26.  Eisler, Sacred Pleasure, p. 375.

27.  Glover, Humanity, p. 414.

28.  Carol Gilligan, In a Different Voice (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982).

29.  Michael Billing, Arguing and Thinking (Cambridge: Cambridge University Press, 1987).

30.  Eisler, Sacred Pleasure.

31.  Aleksandr Solzhenitsyn, The Gulag Archipelago (1918-1956), translated by Thomas P. Whitney and Harry Willets (New York: The Harvill Press, 1998).

32.  Eisler, Sacred Pleasure; Owen Flanagan, “The Colour of Happiness”, New Scientist (24 May 2003) p.44; Ken Wilber, A Theory of Everything (Dublin: Gateway, 2001).

33.  Oliver McTernan, Violence in God’s Name: The Role of Religion in an Age of Conflict (London: Darton, Longman and Todd, 2003).

34.  Джордж Фокс, основатель Религиозного общества Друзей (квакеров), процитирован современницей, Маргарет Фелл: «Вы скажете, Христос говорит так, и апостолы говорят так; но что можешь сказать ты?»

35.  Eisler, Sacred Pleasure.

36.  Майкл Николсон, ITV News (7 April 2003) о штурме Багдада.

37.  Джордж Робертсон, бывший генеральный секретарь НАТО в интервью Радио Би-би-си 4, программа “Today” (14 May 2003).

ГЛАВА 4

1.      Immanuel Kant, The Metaphysics of Morals, trans. Mary Gregor (Cambridge: Cambridge University Press, 1991).

2.      Friedrich Nietzsche, Basic Writings, trans. Walter Kaufman (New York: Random House, 1976).

3.      Превосходное обсуждение различных источников и видов власти см. в Kenneth Boulding, Ecodynamics (London: Sage, 1978).

4.      Jonathan Glover, Humanity: a Moral History of the Twentieth Century (London: Pimlico, 2001) pp. 69, 70.

5.      Arundhati Roy, Operation Iraqi Freedom? I Don’t Think So (Third World Network, 11 April 2003).

6.      St Augustine, The City of God, trans. M. Dods (New York: Random House, 1950)

7.      Michael Walzer, Just and Unjust Wars (London: Pelican, 1980).

8.      Walzer, Just and Unjust Wars.

9.      Mike Garniers, Peace News (Letters, 12 November 1980).

10.  Источник: Scilla Elworthy, Исследовательская группа оксфордского университета (частная беседа).

11.  Simon Blackburn, Being Good: A Short Introduction to Ethics (Oxford: OUP, 2001).

12.  Walzer, Just and Unjust Wars.

13.  Blackburn, Being Good.

14.  Kant, The Metaphysics of Morals.

15.  John Hooper, “Germans wrestle with rights and wrongs of torture”, Guardian, 27 February 2003, p. 18.

16.  Isaiah Berlin, “My Intellectual Path”, New York Review, 14 May 1998, pp. 53-60.

17.  Michael Randle (ed.), Challenge to Nonviolence, University of Bradford, Department of Peace Studies, Issues of Peace Research 2002.

18.  Речь Президента Бразилии Луиса Инасиу Лула да Сильва на саммите «Большой восьмерки» в Эвиане, пер. Narco News (2 June 2003).

19.  Antoine de Saint-Exupery, Wind, Sand and Stars (London: Penguin, 1995): книга представляет собой единое долгое раздумье о человечестве и человеческой природе.

20.  John Barton (ed.), Conflict: Human Needs Theory (London: Macmillan, 1990).

21.  Roger Lewin, Complexity: Life at the Edge of Chaos (London: Phoenix, 2001).

22.  Дополнительно о концепции Справедливой войны читайте: Jenny Teichman, Pacifism and the Just War: A Study in Applied Philosophy (Oxford and New York: Blackwell, 1986); A.E. Harvey, Demanding Peace: Christian Responses to War and Violence (London: SCM Press, 1999); D. Rodin, War and Self-Defense (Oxford: Clarendon Press, 2003); R. Norman, Ethic, Killing and War (Cambridge: Cambridge University Press, 1955).

ГЛАВА 5

1.      За эту идею я признательна Оливеру Рамсботаму и Тому Вудхаузу. И хотя ее произнесли в частной беседе, она будет включена в предстоящее второе издание Miall, Ramsbotham and Woodhouse, Contemporary Conflict Resolution (Cambridge: Polity Press, 1999).

2.      Samuel P. Oliner and Pearl M. Oliner, The Altruistic Personality: Rescuers of Jews in Nazi Europe (New York: Macmillan, 1992).

3.      Например: Stepehn King-Hall, Defense in the Nuclear Age (London: Gollancz, 1959); Brian Martin, Uprooting War (London: Freedom Press, 1984); Theodor Ebert, “Soziale Verteidingung”, Vol.1: Historische Erfahrungen and Grundsatze de Strategie (Waldkirch: Waldkircher Verlag, 1996); Gene Sharp, There are realistic Alternatives (Boston: The Albert Einstein Institution, 2003); Roger S. Powers, William B. Vogele, Christopher Kruegler, and Ronald M. McCarthy, Protest, Power, and Change: an Encyclopedia of Nonviolent Action from ACT-UP to Women’s Suffrage (New York: Garland, 1997).

4.      James Scott, Domination and the Hidden Arts of Resistance (Yale: Yale University Press, 1990).

5.      Ганди звали Мохандас. Махатма («великая душа») – титул учтивости.

6.      Michael Randle, Eastern & East Central Europe: Part 1 The Establishment and Erosion of Communist Power and Part II: People Power Revolutions in East Central Europe, 1989 (Notes for students from Colgate University, New York State to the Department of Peace Studies, Bradford University, 2002).

7.      Прекрасное краткое объяснение см. в Patrick Burke, Revolution in Europe in 1989 (Hove, East Essex:Wayland, 1995).

8.      Ханна Арендт была значимым мыслителем по теме желательности человеческих действий и ловушек, подстерегающих на этом пути. Полезную информацию в кратком изложении вы найдете у Margaret Canovan, Hannah Arendt: a Reinterpretation of Her Political Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1992).

9.      Adolfo Perez Esquivel, Christ in Poncho (Maryknoll NY: Orbis Books, 1983).

10.  A Force More Powerful: a Century of Nonviolent Conflict, блестящая серия ТВ программ, имеется на видео, документально отображает ненасильственную борьбу в разных странах мира (Washigton DC: York Zimmerman and WETA).

11.  Вдохновляющий человеческий рассказ вы найдете у Howell Raines, My Soul is Rested: Movement Days in the Deep South Remembered (New York: Penguin Books, 1983).

12.  Дополнительную информацию о народной борьбе за мир см. в Dylan Mathews, War Prevention Works: 50 Stories of People Resolving Conflict (Oxford: Oxford Research group, 2001), а также в серии the ACCORD, опубликованной Conciliation Resources.

13.  Радио Би-би-си 4, программа “Today” (23 July 2003).

14.  Jo Wilding, Solidarity and Destruction (www.wildfirejo.org.uk, 24 November 2004).

15.  См. www.peacebrigades.org

16.  Обращение д-ра Ханан Ашрави, лауреата Сиднейской премии мира, посвященное миру на Ближнем Востоке: “A Global Challenge and a Human Imperative” .

17.  За дополнительной информацией по ОБСЕ обращайтесь на сайт www.osce.org, а также Paul Van Tongeren, Hans Van de Veen, Juliette Verhoeven, Searching for Peace in Europe and Eurasia (Boulder, CO: Lynne Rienner, 2002) pp. 546-51.

18.  Scilla Elworthy, Oxford Research Group, Alternatives to War. Заметки к презентации на собрании Бристольской коалиции «Останови войну» и др. (Folk House, Bristol, 21 September 2003).

19.  Michael Howard, The Invention of Peace and the Reinvention of War (London: Profile Books, 2001) p. 37.

ГЛАВА 6

1.      Henry Louis Gates Jnr., “A Liberalism that Dares to Speak its Name”, International Herald Tribune (30 March 1994): “the challenge is to move from a politics of identity to a politics of identification”.

2.      Смотри фильм Майкла Мура «Боулинг для Колумбины», посвященный проблеме вооружённого насилия в США и о роли страха.

3.      Brian Ferguson, “The Birth of War”, Natural History (July/August 2003) pp. 28-34.

4.      Howard Zinn, My Country: The World, опубликовано в понедельник 3 мая 2003 года на TomPaine.com

5.      Clifford Geertz, The Interpretation of Cultures (London: Hutchinson, 1975).

6.      Or in a desert. См. Antoine de Saint-Exupery, Wind, Sand and Stars (впервые опубликована на французском языке в 1939 году как Terre des Hommes) (London: Penguin, 1995) p. 102.

7.      Colin Tudge, “Why nasty guys rule and nice guys let them”, New Statesman, 11 August 2003, pp. 17-19.

8.      Здесь уместно мышление «глубокой экологии». Например, см. Naess (D. Rothberg trans.) Ecology, Community and Lifestyle: Outline of an Ecosophy (Cambridge: Cambridge University Press, 1990).

9.      Eva Hoffman, Lost in Translation (London: William Heinemann, 1989) p. 276.

10.  Я признательна Peter Reason за понятие участия. См. его Вводную профессорскую лекцию, Justice, Sustainability, and Participation” (published in Concepts and Transformations, Vol. 7, No. 1, 2002) pp. 7-29.

11.  Определение взято из Oxford English Dictionary 2nd edition, CD-ROM v 3.0 (Oxford University Press, 2002).

12.  “Conscientised” (критически осознать) – слово, использованное радикальным деятелем в области образования Paulo Freire, Pedagogy of the Oppressed (London: Penguin, 1972).

13.  Michael Billing, Banal Nationalism (London: Sage, 1995).

14.  George Lakey, Afflicting the Comfortable: Alex Wood Memorial Lecture, Fellowship of Reconciliation (8 February 1970).

15.  Barbara Deming, “On Revolution and Equilibrium”, New York, A.J. Muste Institute. Reprinted from Liberation Magazine (February 1968).

16.  Это было написано до того, как Тони Блэр выступил с идеей «большого разговора»!

ГЛАВА 7

1.      Заявление о задачах Международного объединения противников войны (www.wri-irg.org).

2.      Philip Morrison, Powers of ten (New York: Scientific American Library, 1982).

3.      Вы найдете международный каталог организаций, борющихся за мир и против войны в Housman’s Annual Peace Diary. Он имеется в наличии в книжном магазине Housman.

4.      Jonathan Glover, Humanity: a Moral History of the Twentieth Century (London: Pimlico, 2001).

5.      Johan Galtung, Peace by Peaceful Means (London, Thousand Oaks CA and New Delhi: Sage, 1996).

6.      William Greider and Kenneth Rapoza, “Lula Raises the Stakes”, The Nation (1 December 2003).

7.      17 февраля 2003 года на первой полосе «Нью-Йорк Таймс» появилась статья Патрика Тайлера, в которой он описывал глобальные антивоенные выступления как появление «второй сверхдержавы». А 31 марта 2003 года Джеймс Ф. Мур (Berkman Center for Internet & Society) написал статью, озаглавленную «Вторая сверхдержава поднимает свою прекрасную голову» (“The Second Superpower Rears its Beautiful Head”). См. cyber.Law.harvard.edu/people/jmoore/secondsuperpower.html

8.      Интервью с Дэвидом Бланкеттом на Радио Би-би-си 4, программа “Today” (24 September 2003).

9.      Guram Odisharia, The Pass of the Persecuted (Tbilisi: Foundation Alex, 2001).

10.  Glover, Humanity, p. 393.

11.  Радио Би-би-си 4, программа “Book of the Week”, Мартин Лютер Кинг: дань памяти (28 августа 2003 года).