Томас Р. Келли
Свидетельство преданности

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ

Адекватная жизнь, по аналогии с адекватной идеей в определении Спинозы, может быть описана как жизнь, которая интуитивно охватила целостную природу вещей, прозрела, прочувствовала и настроила себя относительно этого целого. Неадекватная жизнь — это такая жизнь, в которой отсутствует это соответствие целостной природе вещей — отсюда ее искаженная перспектива, ее неполнота, ее беспорядочность. История жизни Томаса Келли — это история страстного и целеустремленного поиска адекватности. В последние три года, предшествующие его внезапной смерти в январе 1941 года, этот поиск завершился редкой степенью адекватности. Адекватную жизнь, прожитую им, он описал с необыкновенной простотой и изяществом в собрании работ, которые представлены в этой небольшой по объему книге.
Томас Раймонд Келли родился 4 июня 1893 года на ферме на юго-западе Огайо недалеко от Чиликота. Его родители, будучи ревностными квакерами, еще в начале своей совместной жизни вновь открыли старый квакерский молельный дом и возродили молитвенное собрание. Отец Томаса Келли умер, когда мальчику было 4 года. Чтобы прокормить Томаса и его сестру Мэри, мать работала на ферме, продавала масло и яйца в течение последующих 6 лет. Затем она переехала в Уилмингтон, Огайо, для того, чтобы дети могли получить возможность учиться в хорошей школе, а впоследствии в квакерском колледже. Она обучилась стенографии и бухгалтерскому делу и начала работать в конторе компании Ирвин Огер Бит за пять долларов в неделю, с тем чтобы содержать свою маленькую семью.
В Уилмингтонском колледже Томас Келли лишь эпизодически занимался тем, что давало ему приработок и что удовлетворяло его религиозную жажду; в основном он в это время был охвачен другим сильным увлечением. Речь идет об увлечении естественными науками и особенно химией. Если уж стояла задача познать жизнь в ее целостности, это была та самая наука, которая обладала точным методом и осмеливалась признать то, что обнаруживает этот метод, вопреки устоявшимся представлениям. Это была наука, блестящие достижения которой, полученные с помощью бесстрашного использования такого метода, несомненно свидетельствовали о ее величии. Работая ассистентом в лаборатории, Томас фактически жил в этой химической лаборатории на старшем курсе Уилмингтонского колледжа в 1912-13 годах. Он поступил в Хаверфордский колледж на год для продолжения учебы, как это часто делали   выпускники   западных   квакерских  колледжей,   и учился в старшем классе в 1913 году, продолжая свою основную работу по химии. В Хаверфорде он попал под влияние Руфуса Джонса. На его занятиях он почувствовал притягательную силу философии и вкус к поиску истины, что могло удовлетворить как его религиозную жажду, так и страсть к науке. Это был лишь проблеск будущего, который он сам еще не осознавал.
Страстная жажда высокой духовной жизни в этом пылком, впечатлительном, импульсивном юноше из квакерской семьи вспыхнула в первый же день его приезда в Хаверфорд из Огайо. Руфус Джонс вспоминает его визит в тот день: «Двадцать восемь лет тому назад он пришел ко мне в дом, глубоко тронутый волнующими событиями первого дня пребывания в колледже. Он сел передо мной, его лицо осветилось сияющей улыбкой, и вдруг он сказал: «Я собираюсь сделать свою жизнь чудом!»».
Привязанность к естественным наукам сохранилась и тогда, когда он в течение двух лет, с 1914 по 1916, преподавал их в Пикерингском колледже — квакерской подготовительной школе в Канаде. Но жажда истинной, адекватной жизни заставила его открыться волшебной силе той абсолютной преданности, которая ассоциировалась в религиозых представлениях того времени с добровольной службой в качестве миссионера. Канадские Друзья проявили особый интерес к квакерской миссии в Японии, и Томас Келли решил посвятить себя религиозной работе на Дальнем Востоке. Для того, чтобы подготовиться к этой работе, осенью 1916 года он поступил в Хартфордскую теологическую семинарию.
Вступление Америки в войну побудило его пойти добровольцем на квакерскую службу; сначала он работал в столовой МХА, а затем с немецкими пленными в Англии, где он прожил с июня 1917 по февраль 1918 г.
Счастливый и трогательный опыт общения с немецкими пленными пробудил в нем интерес и участие к немецкому народу, которые впоследствии никогда не покидали его. Он получил степень бакалавра богословия в семинарии в 1919 г. Один из его коллег по семинарии вспоминал о Томасе Келли тех лет как о самом веселом и сердечном человеке. Если случалось какое-либо веселье, в центре его всегда можно было найти Томаса.
В то время дом Мейси, семьи священника Конгрегационной церкви, был своеобразным центром Хартфордской теологической семинарии. Сам отец был выпускником семинарии, сын являлся ее студентом, а дочери пользовались большой благосклонностью семинаристов. Именно в годы учения в семинарии Томас Келли встретил Лаэл Мейси. Получив предложение вернуться в свой прежний колледж в Уилмингтоне, Огайо, в качестве преподавателя Библеистики, он женился на ней на следующий день после окончания семинарии в 1919 году. Война и годы учения изменили цель его миссионерской деятельности, но интерес к Японии и Дальнему Востоку сохранился. В Уилмингтонском колледже он провел два года, но его не оставляло стремление двигаться дальше. Несмотря на жертвы, сопряженные с этим для него и для его преданной жены на данном этапе, было принято решение, что он будет готовиться к преподаванию философии. Он пришел к убеждению, что это должен быть достаточно широкий и всесторонний курс философии, охватывающий как восточную, так и западную культуру.   Он   возвратился   в   Хардфордскую   теологическую семинарию и провел там три года с профессором А.Л.Жиллетом, посвятив себя изучению философии. В июне 1924 года он получил степень доктора философии, защитив диссертацию о месте оценочных суждений в философии Лотце.
В течение послевоенных лет квакеры выполняли большую работу по организации питания для немецких детей и устроили для этой цели центры в ряде немецких городов. К 1924 году эта работа была закончена и передана в руки местным немецким агентствам по социальному обеспечению. Представлялось, однако, целесообразным сохранить квакерские центры в Берлине и Вене и превратить их в международные центры, где квакеры могли бы делиться своим духовным опытом и образом жизни, и откуда они могли бы оказывать любые услуги, которые могут потребоваться от них в будущем. Такая реорганизация была делом деликатным и требовала от квакерского персонала значительной духовной зрелости и мудрости. Для выполнения этой работы нужны были опытные организаторы, имеющие большой авторитет. В 1924 г. выбор пал на Томаса и Лаэл Келли, и они пробыли 15 месяцев в Берлине, полностью посвятив себя немецким квакерам и развитию этого центра, новому своему замыслу. Уилбур К. Томас, исполнительный секретарь Комитета Службы Американских Друзей в те годы, пишет об этом времени в Германии: «Центр нуждался в сильном духовном лидере. Томас Р. Келли был как раз таким человеком. Его глубокий интерес к духовным проблемам, его сочувствие ко всем, кто испытывал душевное беспокойство, его способность истолковывать религиозные откровения в свете Друзей, соединенные с его организаторскими способностями, представляли собой вклад, значение которого трудно переоценить».
В сентябре 1925 года Томас и Лаэл Келли вернулись из Германии в Ричмонд, Индиана, где Томас Келли получил приглашение преподавать философию в колледже Эрлэм. В возрасте 32 лет он начал преподавательскую деятельность полагая своим долгом вызвать к философии и к точному вдумчивому мышлению глубокое уважение, которого они заслуживают в системе образования, предлагаемого колледжами свободных искусств. Его прежняя страсть к науке проявилась вновь в его преданности философскому методу. Необходимо было тщательно рассмотреть все взгляды, невзирая на степень их авторитетности и общепринятости, а также соотнести их с религиозным мировоззрением. Истину нужно было найти и признать как таковую.
Его самый близкий друг в колледже Эрлэм, поэт И. Меррил Рут, пишет об этом времени: «Когда я впервые познакомился с ним в Эрлэме, он бунтовал против того, что казалось ему церковностью или педантичностью самолюбивой религиозности; он был немного дерзок и резковат, как мне казалось, и излишне уверен в логическом и научном подходе к истине... Он всегда стремился (и с особым честолюбием в молодые годы) стать великим ученым и работать в каком-нибудь колледже или университете, который жил бы по суровым и неумолимым законам совершенства в истине, законам, которые он установил для себя. Он также всегда желал быть живым свидетелем истины; и во всех случаях, когда отдельным людям, собраниям или колледжам не удавалось воплотить его страстное стремление к истине, он страдал. Он был чрезвычайно чувствительным и человечным и сражался со своими разочарованиями и отчаянием. Он не был абсолютно счастлив в последние годы пребывания в Эрлэме, так как хотел попасть в более крупный колледж или университет, где бы он мог найти студентов с лучшей подготовкой и способностями».
В Томасе Келли были природная привлекательность и обаяние, которые притягивали к нему коллег и студентов. Все помнят его богатый юмор. Его искренний смех был исполнен обилием солнца и свободой вольного ветра в открытой степи. Я никогда не слышал более сочного, сердечного смеха, чем у него. Он восхищался несообразностью земного, тем более, вероятно, что видел вечное и ценности, которые превышают земное... даже мытари и грешники среди студентов уважали и любили его; он говорил всем вместе с Уолтом Уитменом: «До тех пор, пока солнце не откажется от вас, я не отвергну вас».
В начале 1928 г. родилась дочь Лоуис, и семья Келли построила себе новый дом, который они с радостью делили со своими друзьями-студентами. Но к 1930 г. жгучее желание продолжить поиски, расширить духовный горизонт, использовать все возможности привели к решению изучать философию в учебном заведении, которое все еще считалось самым известным центром в Соединенных Штатах, — в Гарвардском Университете.
Принеся в жертву устоявшуюся личную жизнь, они оставили новый дом, взяли в долг денег и отправились на год в Кембридж, Массачусетс. В 1931 г. у Томаса появилась возможность получить на год вакантную должность в колледже Уэлсли на время годичного отпуска профессора философии. Это означало перспективу года учебы в Гарварде, и он охотно воспользовался этой перспективой. Он чувствовал, что его занятия получили стимул, которого им давно не хватало. В Уэлсли в 1931-1932 годах он не только преподавал традиционные курсы и вел семинар по современному реализму, но и пополнял доход своей семьи, читая каждое воскресение проповеди в Конгрегационной Церкви в Фол Ривер.
В Гарварде большим событием года был курс направляемого чтения, который вел профессор А.Н.Уайтхед. Именно при прохождении этого курса у Томаса Келли впервые зародился интерес к французскому философу Эмилю Мейер-сону, о котором он позднее написал свою единственную опубликованную книгу. Годом раньше он прослушал курс профессора Уайтхеда «Космологии древние и современные». Образ мыслей профессора Уайтхеда заинтересовал и захватил его. В июне 1932 года он писал профессору Жил-лету: «Я нахожу у Уайтхеда более всестороннее рассмотрение данных, и он кажется мне потрясающим». Когда профессор Уайтхед говорил, Томас Келли чувствовал, как и другие слушатели, словно он присутствует при дне сотворения мира, и видит, и участвует в этом драматическом событии, ибо невозможно было ошибиться в том, что этот великий метафизик обладает «чувством близости с душой космоса», по выражению Джастиса Холмса. По-детски свежий, раскованный, выразительный язык профессора Уайтхеда, который находил необычные и точные слова для истолкования какого-либо жизненного феномена, также поразил Томаса Келли и придал ему смелости позволить себе большую свободу в собственном стиле выражения; эта черта особенно заметна в религиозных эссе, которые включены в эту книгу.
Втайне он лелеял надежду, что два года, проведенные в Гарварде, могут положить начало преподаванию философии в каком-нибудь крупном университете. Но весна 1932 года, отмеченная сокрушительным экономическим спадом, подходила к концу, а такая возможность все не представлялась. Предложение вернуться в колледж Эрлэм оставалось в силе до конца весны, поскольку там хотели, чтобы Томас Келли возвратился. Но возвращение представлялось ему отказом от будущего и отступлением в прошлое, и решение вернуться едва не сломило Томаса Келли. В июне 1932 г. он писал профессору Жиллету о своем письме с согласием вернуться в колледж Эрлэм: «Я не могу выразить словами, чего мне стоило это письмо, но бесполезно говорить об этом, потому что, как мне кажется, нет другого выхода однако». В августе он вновь был на высоте положения и мог писать тому же другу, что «достоинство человека определяется его способностью успешно преодолевать разочарование, и благодаря ему становиться не беднее, а богаче». Вернувшись снова в Эрлэм, он посвятил себя преподаванию, духовному и интеллектуальному воспитанию небольшой группы студентов, которые собирались у него дома. На жизнь двоих из них он оказал особенно сильное влияние в тот год. Это были Джон Кэдбери и Джон Картер. Он писал Джону Кэдбери, который уехал в 1933 году в Корнуэльский университет: «Я хотел бы, чтобы мы были на более близком расстоянии друг от друга и могли бы снова провести вечер перед камином, читая, обсуждая и размышляя. Год проходит в своем обычном однообразии. Он не отличается ни особыми достоинствами, ни особыми недостатками. Год как год. И это ужасно. Весь мир взрывается от новизны и смелости мыслей. А до нас они не доходят. Мы целы и невредимы».
Последняя запись отражает тень тех лет, проведенных в Эрлэме во второй раз. Многие именно в этот период обнаружили в его преподавании источник большого интеллектуального волнения. «Он был замечательным преподавателем, всегда энергичным, страстным, живым в аудитории. Я до сих пор помню, как один из его студентов сказал в 1934 году: «Профессор Келли собирается расти всегда». Именно такое ощущение он вызывал в своих студентах».
Но в душе он испытывал стремление к большим научным достижениям и к научному признанию, и это заставляло его неуклонно двигаться вперед. Летом 1932 года он работал над книгой о Мейерсоне в Нью-Йоркской Публичной библиотеке и в Библиотеке Колумбийского университета. В 1933 году он провел все лето в Библиотеке Виденер, в то время как его семья жила в Мэйне. В 1934 году Джон Хьюз пригласил его в штат преподавателей летней школы в Пендл Хилле (квакерский центр религиозных и социальных исследований в Уоллингфорде, Пеннсильвания), где он прочел курс лекций, который назвал «Поиски Реальности». «Какой это был замечательный месяц, — писал он другу, — впервые я почувствовал себя «отпущенным»... Мне так хотелось бы переписать весь материал и сдать его в печать к концу лета».
Но сразу же после закрытия летней школы он снова вернулся в Библиотеку Виденер, чтобы работать над рукописью о Мейерсоне. В Пендл Хилле его глубокая склонность к религии, о которой знали близкие ему люди в Эрлэме и которая их очень оживляла и поддерживала, могла найти выход без всяких ограничений и полностью проявиться в его научной деятельности. Но вне этой атмосферы его деятельность оказывалась строго научной, а она не была объектом его сердечной привязанности.
В письме профессору А.Л. Жиллету он почти жесток в своих интеллектуальных заявлениях: «Одно очевидно: я безнадежно предан жизни ученого. Меня непреодолимо влечет чистая наука и исследования, в то время как практические вопросы оказания помощи через организации и на учебных занятиях являются для меня второстепенными... Лаэл склонна думать, что я эгоистичен, ненасытен, но я не могу быть другим человеком, и мне остается только признать это». В том же тоне он писал и профессору Кларенсу И.Льюису, своему ближайшему другу на факультете философии в Гарварде: «Я просто хочу писать и работать как обычный ученый, интересующийся основными проблемами изучения метафизики и гносеологии... Хотя я и делал акцент на широкий всемирный фон в философии, но вместе с тем я полагаю, что мои литературные труды будут двигаться в противоположном направлении, в сторону более пристального и более детального исследования».
Весной 1935 г. он закончил рукопись о Мейерсоне и в то же самое время принял решение, которое обещало изменить все течение его жизни. Со времени своего миссионерского увлечения Японией Томас Келли проявлял постоянный интерес к культуре Дальнего Востока. В Эрлэмском колледже он пытался пробудить у своих друзей-студентов интерес к литературе и обычаям Востока. В течение этой весны у него появилась возможность поехать преподавать философию в Университет на Гавайях и впитать, насколько это было возможно, атмосферу Китая и Японии, в том виде как она была отражена на этом необычном перекрестке между Востоком и Западом. После долгих колебаний он принял это решение. Казалось, это снова шаг в будущее.
Он писал профессору Льюису о причинах своего решения: «В течение ряда лет у меня было желание познакомиться с философской мыслью всего мира, а не только Западной. Жить исключительно в пределах собственных культурных традиций (в данном случае, наследия Греческой культуры) и не быть глубоко знакомым с величественной мыслью Индии, Китая и других стран представляется мне провинциализмом, который не может быть оправдан самим духом философии. Такая точка зрения существовала в моем сознании еще до того, как я приехал в Гарвард пять лет тому назад. И я наметил план, рассчитанный на всю жизнь, который состоял бы из трех ступеней или фаз. Первая фаза заключалась в том, чтобы пройти основательную подготовку на одном из самых серьезных философских факультетов на Западе. Вторая фаза предполагала поездку на Восток, так или иначе на срок от двух до четырех лет. (Едва ли возможно постичь искания Будды, сидя под кленом на пшеничном поле на Среднем Западе). И третьей фазой было возвращение в эту страну, с тем чтобы учить и писать, владея приобретенным мировым опытом».
Оказавшись осенью 1935 года в Университете на Гавайях, он обнаружил, что Эрлэм предстает для него в несколько ином свете. При первом знакомстве он не нашел на факультете такой культуры и утонченности, как в Эрлэме. «Если Эрлэм слишком усердствовал в своих представлениях о «направляемом» образовании, то это заведение является его полной противоположностью». Однако позже более близкий контакт с некоторыми из коллег и наиболее способными студентами (особенно с деканом и президентом, взгляд которых на учебное заведение ему удалось понять), привело к тому, что он смягчил свое суждение еще до истечения года пребывания в университете. Возможность общаться с китайскими и японскими учеными и преподавание курса индийской философии и второго курса по китайской философии пробудили в нем большой интерес. В письме к профессору Руфусу Джонсу он говорит: «На расстоянии может показаться, что год, проведенный здесь, прошел в очень небольшом ограниченном пространстве. Я припоминаю замечание одного молодого человека в Берлине, который сказал мне: «Стоит мне прожить неделю в Берлине — вдруг открывается новый горизонт». Так и у меня. Горизонты, за которые я хотел проникнуть, расступились, и открылись новые прекрасные перспективы».
В феврале 1936 года на Гавайях у Томаса Келли родился сын, Ричард Келли. В марте того же года Томаса пригласили работать на философском факультете Хаверфордского колледжа вместо Д. Илтона Трублада, который стал священником и профессором философии религии в Стэнфордском университете. Приглашение было заманчивым. Томас Келли не скрывал своего высокого мнения о Хаверфордском колледже, когда писал профессору А.Л. Жиллету: «Они занимаются подготовкой молодых людей, особенно многообещающих с точки зрения способностей и интеллекта... Их требования высоки, неимоверно высоки».
Несмотря на то, что это приглашение срывало его план восточных занятий, Томас Келли принял его. Гавайи славились своим климатом, но они не принесли ему ничего, кроме плохого здоровья. Это не было для него в новинку, так как в последние годы в Эрлэме он заплатил сполна за свой напряженный труд. Зимой 1933-34 гг. он страдал от сильных приступов почечнокаменной болезни, а в январе 1935 года он перенес мучительный период сильного нервного истощения. В течение всего конца зимы и весны этого года он вставал с постели только для того, чтобы отправиться на занятия, а после них тотчас же возвращался и снова ложился отдыхать. Гавайи должны были восстановить его здоровье, но вместо этого у него развился сильный синусит и возникла необходимость операции. Он шутливо писал профессору А.Л. Жиллету о том, что «занят тем, что материально поддерживает врача. Своими назначениями на рентген он почти довел меня до очередей за благотворительной помощью, и только Бог знает, чем в конце концов это закончится».
Семья Келли прибыла в Хаверфорд в начале сентября 1936 года. Они быстро нашли свое место в Квакерской общине. Дар служения, присущий Томасу Келли, ярко проявился в Хаверфордском собрании. Чувство юмора, однако, не покидало его, когда он оказывался среди Восточно-американских квакеров, без конца приглашавших его выступать на их форумах, актовых днях и учебных занятиях. Он писал другу в это время: «Приходит все возрастающее количество приглашений выступить, большинство из них, увы, крайне низко оплачиваемые. Квакеры, с их неоплачиваемыми священниками, прочно утвердились в своей библейской убежденности, что Евангелие бесплатно». С некоторой долей критики отнесся он и к ежегодному собранию Квакеров, которое происходит в Филадельфии каждой весной. «Будучи относительным новичком, я не имею слишком много оснований, чтобы судить о Ежегодном Собрании на Арч Стрит. Среди большого количества исторического хлама я почувствовал какие-то признаки жизни. Но лишь немногие обладают ясным ощущением свежести и новизны в квакерских открытиях и оценках. Джералд Херд, кажется, сказал, что Друзья напоминают ему серебро тонкой работы. У них не найдешь взрывоподобной резкости Лютера или Фокса».
Томас Келли с удовольствием преподавал в Хаверфордском колледже. Это особенно касалось греческой философии и курса восточной философии, который он ввел с тем, чтобы поддержать интерес, который некогда привел его на Гавайи. Незадолго до смерти он заинтересовал одну из организаций в том, чтобы купить для библиотеки Хаверфордского колледжа обширные собрания справочной литературы по индийской, китайской, японской философии и культуре. Курс истории и философии Квакеров, который он унаследовал от Руфуса Джонса, дал ему возможность с восторгом погрузиться в историю Квакеров. Как преподаватель Хаверфорда, он обратился к небольшой группе студентов, преданность и энтузиазм которых по отношению к нему были безграничными. Весной 1938 года он писал своему верному другу в Хартфорд: «Здесь в Хаверфорде я счастлив более, чем можно рассчитывать в этой юдоли слез и забот/!/ Это почти настолько идеально, насколько можно вообще об этом мечтать и все же с очень человеческими несовершенствами».
В первые два года пребывания в Хаверфорде маленький Ричард Келли распрощался со своим младенческим возрастом. Лоуис Келли, красивая девочка девяти лет, была любимицей отца и отвечала ему горячей привязанностью. Однажды после безмолвного Квакерского молитвенного собрания она сказала своей матери о том, что провела час собрания в раздумьи о том, кого она больше любит, глядя вверх на галерею (где сидят старейшины лицом к собранию). После некоторого размышления она решила, что прежде всего любит папу, во-вторых, Бога, в-третьих, Руфуса Джонса и, в-четвертых, Дж. Генри Бартлетта!
Томас Келли в это время не занимался рукописью «Объяснение и реальность в философии Эмиля Мейерсона», которая в силу своего специального характера, могла быть напечатана только в случае большой дотации. Но он был полон решимости опубликовать этот результат напряженного периода научных исследований, несмотря на связанные с этим расходы, которые он вряд ли мог себе позволить. Книга все же появилась в конце лета 1937 года. Последовали хорошие рецензии в «Журнале философии» и высокая оценка тех немногих, кто был компетентен судить о ней. Эта книга в некотором роде обозначила кульминационный момент семи неустанных лет работы с целью самоусовершенствования в научной деятельности. Тот стимул, который он получил, работая на факультете философии в Гарварде, не принес ему полного удовлетворения. Помимо этого, он также хотел получить печать официального признания своей научной деятельности, и возможно, как результат, — Гарвардскую степень. Поздней осенью 1937 года, после публикации книги, в жизни Томаса Келли появилось новое направление. Никто наверняка не знает, что произошло, но напряженный период в его жизни закончился. Он начал двигаться к адекватности. Излом в нем, казалось, начал зарастать, крутые утесы обрушиваться и заполнять душевные пропасти, и то, что было разъединено, стало в нем соединяться. Наука, исследование, метод остались теми же, но в новом окружении. Теперь он мог сказать вместе с Айзеком Пеннингтоном: «Разум не есть грех, но отклонение от того, из чего исходит разум — грех».
В январе 1938 года он отправился на собрание Друзей города Джермантаун, на Култер Стрит, чтобы прочитать три лекции. Он сказал мне, что лекции писались как бы сами собой. В Джермантауне люди были глубоко тронуты и говорили: «Вот это подлинное». В его письменных трудах и устных выступлениях появилась авторитетная интонация, исходящая из опыта». «К вам, сидящим в этой комнате, к ищущим, молодым и старым, к тем, кто трудился всю ночь и ничего не поймал в свои сети, но кто желает погрузиться в глубины, опустить невод и найти улов, к вам я хочу обратиться так просто, ласково и ясно, как только умею. Ибо Бога можно найти. Есть последняя опора для ваших душ, приют абсолютного покоя, радости, силы, сияния и безопасности. Есть Божественный Центр, к которому может устремиться ваша жизнь, новая и абсолютная направленность на Бога, на Центр, в котором вы будете жить с Ним .и из которого вы увидите всю жизнь новым сияющим взором, окрашенную новыми печалями и муками, новыми невыразимыми радостями, исполненную славы». Это был тот же самый голос, то же самое перо, те же самые богатые образы, которые всегда переполняли его произведения, и в целом удивительно похожий набор религиозных идей. Но теперь, он, казалось, излагал свои взгляды не столько как знающий о чем-то, а скорее как безусловно «испытавший этот опыт». В апреле 1938 года он писал Руфусу Джонсу: «В последнее время реальность Присутствия бывала порой очень сильной. Теперь известно из первых рук, что означает старый вопрос: «Продвигается ли истина среди вас?»
Еще в 1935 году Кларенс Пикет и Руфус Джонс от имени Комитета Служения американских Друзей попытались уговорить Томаса Келли вернуться в Германию спустя десять лет после его пребывания там и провести лето, навещая немецких Друзей. Его болезнь и вызов на Гавайи сделали это невозможным, но теперь, летом 1938 года, приглашение поступило снова и было им принято. В течение этого лета в Германии он сделал значительные шаги вперед, к зрелости, близко общаясь с немецкими квакерами и с людьми из всех социальных слоев. Это было религиозное путешествие, и, подобно ранним Друзьям, он переезжал из одного места в другое и жил в домах Друзей, обсуждая с ними их проблемы, сидя с ними в молчании и делясь с ними своим духовным опытом. Он писал приятелю о братском общении в то лето, при котором он и люди вокруг него познавали друг друга в том, что является вечным. «Я думаю, к примеру, о поденном рабочем, которого я посетил недавно в Штутгарте. Он так хорошо знает Присутствие. И мы полчаса говорили и стояли вдвоем в молчании и полностью понимали друг друга. Он даже не может говорить правильно по-немецки, но что за драгоценная душа... Я имел несколько долгих бесед с женой одного немца, руки которой были покрыты мозолями от невероятно тяжелой работы. Она любит угнетенных, бедных и простых людей так, что это напоминает мне о святом Франциске Ассизском. Она знает глубины Божественного Присутствия, покой и творческую силу, которую знаешь и ты, и, не по собственной милости, знаю также и я. Такое постижение жизни удивительно». Позднее он будет писать об этом духовном общении, которое явилось социальным полюсом его проповеди в последние годы жизни: «Когда мы растворяемся во всепоглощающем море Божьей любви, мы оказываемся связанными новым и особым отношением с некоторыми из своих собратьев».
Он прочитал лекцию о Ричарде Кэри на Немецком Годовом Собрании в 1938 году, представив в основном материал, который был включен в его эссе «Вечное Настоящее и Общественная Забота». Эта лекция отвечала чаяниям немецких Друзей, и они отреагировали на него так, как вряд ли откликались на выступления какого-либо другого американского гостя. Он оставил в Германии память о себе, которая все еще жива.
Немецкий опыт, казалось, еще больше упрочил то, что произошло в его духовном мире за несколько месяцев до этого. Он писал своей матери в конце этого лета: «Я совсем не тот, каким я был, когда приехал в Германию, и ты сможешь убедиться в этом при нашей встрече». Во время долгих визитов, которые он наносил нам сразу же после своего возвращения в сентябре 1938 года, он все время повторял:
«Это чудесно. Я был просто растоплен любовью Бога». Он говорил позднее своим друзьям — студентам об удивительном чувстве, которое он испытал, стоя на коленях в огромном соборе в Кельне: ему почудилось, что Бог кладет на душу все застывшее страдание человечества — ношу слишком ужасную, чтобы ее вынести, и все же с Его помощью переносимую.
В письме к Руфусу Джонсу, датированном 26 сентября 1938 года, он подробно описывает впечатления лета. «Две вещи сильно занимали мой ум, о них я хотел бы поговорить с тобой... Одна из них: у меня в это лето было и до сих пор сохраняется такое всеохватывающее ощущение «обновления духа», — такое удивительное, такое сладостное, такое длительное, что оно достигает самых глубин моего существа. Первая строка Псалма, который я прочитал на Собрании в воскресенье — «Когда кипело сердце мое, и терзалась внутренность моя» (Псалом 72(73).21) — звучала глубоко лично, как ты, вероятно, понял, и я мечтал поговорить с тобой о ней. Нет, пожалуй, не так надо сказать об этом: скорее я мечтал поговорить о Том, кто с такой нежностью и любовью относится к недостойным душам. Ибо духовное братство, переплетенность, соединенность душ, которые знают Его Присутствие и живут им, очень глубоки. Это то, что составляет Царство Божие, не так ли? В первые дни в Америке мне было очень трудно вернуться к здешней жизни, потому что я был очень глубоко погружен в немецкий мир. Но теперь я чувствую, что я должен восстановить связь с этой жизнью».
Прошлой весной он ездил на ферму Альберта Бейли с группой старших школьников из Весттаунской школы, чтобы отдохнуть с ними в субботу и воскресенье. Они замечательно провели время и теперь один из них, Т. Кэнби Джонс, ставший уже первокурсником в Хаверфордском колледже, хотел продолжать общение. Он и несколько его друзей стали раз в неделю приходить в дом Томаса Келли, чтобы беседовать и читать вместе книги, представляющие общий интерес. В первые недели они жили на смешанной книжной диете, которую составляли «Исповедь» св. Августина и «Пророк» Гибрана, а после чтения так естественно было вместе помолчать. В течение последующих двух лет они вместе прочитали ряд произведений религиозной литературы. Это были отец Гру, Мейстер Экхарт, брат Лоуренс, «Письма Современного Мистика», «Цветочки» св. Франциска, и, затем, совершенно естественно, Новый Завет и Псалмы. Группа росла и часто включала 6-7 студентов. Впрочем, временами не появлялся ни один из них. Но Томас Келли всегда был готов к занятиям. Он нашел в этом растущем тесном духовном общении одно из самых больших утешений своей жизни. Один из студентов описывает группу: «Том, конечно, все время рассказывал забавные истории, даже говоря о самых глубочайших вещах. Мы встречались, когда испытывали в этом потребность, не обязательно раз в неделю, но обычно это было так. Том часто говорил о «сухих» периодах, но он столь же часто с сияющим лицом описывал ступени того экстаза, которого можно достигнуть, когда человек целиком посвящает себя Богу. Весной 1939 года Том выразил интерес к проповеднической деятельности. Он говорил нам много раз: он хочет, чтобы мы стали группой странствующих проповедников, и выразил пожелание, чтобы группы, подобные нашей, возникали повсюду: духовные двигатели для оживления собраний и церкви. Возникла даже идея, что организация таких ячеек, а не просто разговоры, должна стать нашей задачей... Короче говоря, наша группа стала маленьким религиозным орденом, основанным на искании Бога и смысла жизни, радующимся любви друг к другу и благодарным за жизнь, которая возникла в результате совместных поисков». Доказательством жизнеспособности этой группы является то, что ее члены продолжали встречаться после смерти Томаса Келли и приняли в свои ряды еще несколько искателей.
Но по мере того, как созревал опыт этой внутренней жизни, Томас Келли заметил, что пользуется языком, который в период его бунта против евангелической религии вызвал бы у него неприязнь. «Нашел ли я Бога как сладостное Присутствие и волнующую, жизнеобновляющую Силу во мне? Иду ли я под Его водительством, вкушая каждый день, подобно рыцарям Грааля, тело и кровь Христову?» Коллега по Эрлэму описывает его приезд туда осенью 1940 года: «Он почти напугал меня и поразил некоторых из нас, особенно тех, кто все еще шел по пути логики, науки и плоти, теми высотами бытия, которые он постиг. Он вернулся к старым символам, таким как кровь Христова, символам, которые шокировали некоторых его старых коллег, кто не вырос духовно и не жил так, как он. Но он придал новое значение всем символам и был для меня и для некоторых других пророком, чьего языка коснулись жаркие угли костра».
По мере приобретения опыта он все более и более стал сосредоточивать свое внимание на значении понятия «преданность», которое он ставил выше простого достижения состояния экзальтации: «Давайте уясним, что мистические экзальтации не существенны для религиозного посвящения... Многие люди признаются, что не испытывают ни капли мистического подъема, и все же являются душами, полностью посвященными небесам. Было бы трагической ошибкой предположить, что религия существует только для небольшой группы людей, которые обладают определенным ярким, но преходящим внутренним опытом, и исповедовать этот опыт таким образом, что те, которые относительно не восприимчивы к нему, чувствовали бы себя исключенными, лишенными доступа к Вечной любви, обделенными в их основной потребности в религиозной жизни. Загадка религиозной жизни заключается в волении, а не в преходящих и изменчивых состояниях. Полное посвящение воли Богу доступно всем... Где присутствует желание подчиниться воле Бога, там и есть дитя Бога. Когда нам милостиво даруются такие проблески славы, которые помогают нам смягчить нашу собственную волю, тогда мы можем быть смиренно благодарными. Но радостный отказ от своеволия с тем, чтобы воля Бога, насколько мы ее можем постичь, могла бы стать нашей волей, — вот основное условие».
В течение этих лет не было отхода от жизни. Томас Келли нашел в Комитете Служения Американских Друзей возможность полного совместного самовыражения, в ходе которого он чувствовал глубокое единство. Он принял ведущее участие в организации Квакерского Центра в Шанхае и возглавил небольшой комитет, который часто собирался, чтобы внимательно следить за положением дел на Востоке. Он стал также председателем Совета Содружества и в этом качестве проработал два года в Правлении Руководителей Комитета Служения.
Литературные плоды этого периода не заставили себя долго ждать. Большая их часть была опубликована в «Друге», Квакерском религиозном и литературном журнале, выходившем раз в две недели в Филадельфии. Статья «Вечное Настоящее и Общественная Забота» появилась в марте 1938 года; близкая ей по теме лекция в честь Ричарда Кэри «Вечное в его Настоящем и Водительство во Времени» была напечатана на немецком языке в августе 1938 года; этюд о «Простоте и скромности» появился на симпозиуме, посвященном этой теме в марте 1939 года; «Благословенное Сообщество» — в сентябре 1939 года. Три поразительных эссе о квакерстве, не включенные в этот последний сборник, появились в том же журнале где-то между 1938 и 1940 годами — «Квакеры и символизм», «Открытие Квакеров», «Объединенное собрание». В конце марта 1939 года на Ежегодном Собрании Квакеров Томас Келли прочитал лекцию в честь Уильяма Пенна, озаглавленную «Священное повиновение». В Соединенных Штатах эта лекция читалась в религиозных кругах повсюду и вызвала просьбы печатать больше религиозного материала аналогичного характера.
За девять дней до своей смерти он послал мне в Португалию клиппером письмо. В нем описывалась последняя работа, которую собирался создать. «Провел последнюю неделю (отпуск) за написанием (в тщетной надежде на публикацию) работы о практических действиях и поведении личности, живущей Внутренним Светом и ориентированной на него, которая и в личном своем посвящении и во внешних реакциях на мир людей и событий, видит их в Свете и посредством Него... Прочитал ее в Пендл Хилле в прошлое воскресенье». Эти три главы, отличающиеся редкой изысканностью изложения и дающие обильную пищу для размышлений, составляют первые главы нашего небольшого сборника.
Он умер внезапно от сердечного приступа 17 января 1941 года в возрасте 47 лет.
Его друг, Э. Мэррил Рут, писал в эти дни Лаэл Келли из Эрлэмского колледжа: «Я не могу точно передать этого словами, и все же, я думаю, Вы знаете, как сильно я любил Тома. Он был моим большим другом и товарищем; никто другой не входил во внутренний круг моего сердца и не разделял со мною глубины своей души. Он был совершенным другом, делили ли мы с ним веселый солнечный свет юмора, или вместе поднимались к высочайшим вершинам откровения. Я с особым изумлением наблюдал, как он постоянно растет в своей проницательности и мощи и радуется свету, который приносит мне и всем другим. Он был огромной опорой для меня. Мысль о нем всегда давала блаженство, яркий свет, дуновение отваги».
Сосед в штате Мейн, который с восхищением наблюдал, как мастерски Томас Келли управляется со столярными инструментами, и который с нетерпением ждал его вечерних посещений, писал просто: «Мне будет очень трудно представить, что он не будет приходить следующим летом со своим фонариком и ненадолго задерживаться у нас, чтобы благословить и подбодрить нас».
Джералд Хэрд, никогда не встречавший Томаса Келли, но тронутый его религиозными произведениями, писал общему другу, узнав о смерти Томаса Келли: «Я исполнился какой-то радости, когда прочитал о Томасе Келли. В моравской общине города Уинстон Салем, Северная Каролина, прежде существовал обычай объявлять о кончине члена общины исполнением трех хоралов с вершины церковной башни. Так вот и я чувствую, что хочу петь, когда узнаю о таких людях. Я знаю, что внешне это потеря для нас — хотя даже непосредственно мы можем выиграть больше, чем потерять, от того, что они пополнят наиболее активную часть сонма святых — но меня не оставляет мысль о том, что должно значить для такого достойного человека, как он, отбросить суетливую оболочку тела и смотреть не мигая на Свет с тем, чтобы, возможно, никогда впредь не отвлекаться и всегда стремиться к цели, внимать и быть сосредоточенным».
Публикуемые нами религиозные эссе собраны здесь без всяких вырезок, купюр и без критического редактирования, которые Томас Келли наверняка сделал бы, будь он жив. Они все написаны на одну тему, и в них часто рассматривается один и тот же аспект, но всегда в новом свете. Немногие могут не почувствовать мощного потока мыслей в этих произведениях. Они в самом истинном смысле свидетельство преданности.
Хаверфорд, Пеннсилъвания 10 апреля 1941 г. Дуглас В. Стир.

ВНУТРЕННИЙ СВЕТ

I
Мейстер Экхарт писал: «Как если бы ты был в церкви или в келье, такое же настроение ума вынеси в мир, в его суету и порывистость». Глубоко внутри каждого из нас есть удивительное внутреннее убежище души, священное место, Божественный Центр, говорящий Голос, к которому мы постоянно возвращаемся. Вечность стучится в наши сердца, пытаясь ворваться в нашу разорванную временем жизнь, согревая нас откровениями поразительной судьбы, зовя нас домой, к Себе. Отклик на этот зов, радостное подчинение телом и душой, всецело и без остатка, Внутреннему Свету — это и есть начало подлинной жизни. Это динамический центр, творческая Жизнь пытается зародиться в нас. Это Внутренний Свет освещает Божественный лик, по-новому оттеняет и облагораживает лица людей. Это зерно, готовое взойти, если мы не заглушим его. Это Сияние души, Присутствие среди нас. Это дремлющий Христос, ожидающий пробуждения, чтобы стать душой, которую мы облекаем в земную форму и действие. И Он в нас всех. Вы, читающие эти слова, уже знаете эту внутреннюю Жизнь и Свет. Поскольку именно через этот Внутренний Свет вам дано это знание. В наш гуманистический век мы полагаем, что человек проявляет инициативу, а Бог отзывается. На самом же деле, живой Христос в нас делает почин, а мы откликаемся. Бог, любящий, обвиняющий, открывающий нам свет и тьму, настойчиво обращается к нам изнутри: «Смотри, я стою у порога и стучусь». И вся наша инициатива представляет собой уже ответное действие, свидетельство Его тайного присутствия и работы в нас.
Основной отклик души на Свет — это внутреннее поклонение и радость, благодарение и служение, подчинение своей воли и послушание. Сокровенные уголки души перестают быть нашей шумной «рабочей мастерской». Они становятся священным алтарем поклонения и причащения, где на нас нисходит совершенный покой, если разум наш направлен на Того, кто нашел нас во внутренних источниках нашей жизни. И в моменты всепоглощающего откровения мы способны перенести это настроение внутреннего алтаря в окружающий нас мир, в его суету и порывистость, и при повышенной чувствительности души мы видим все человечество, окрашенное более глубокими тонами и тронутое Галилейской славой. Со всей своей силой наша воля отдается порыву ликующей любви к Богу; со всей силой нас охватывает новое чувство, позволяющее любить людей, ослепленных временем, любить все мироздание. В этом центре мироздания все — наше, мы все принадлежим Христу, а Христос — Богу. У нас есть властелин, и мы готовы бежать и не испытывать усталости, идти и не падать от бессилия. Но свет гаснет, воля слабеет, повседневность возвращается. Можем ли мы приостановить это угасание? Нет, мы и не должны пытаться это сделать, поскольку мы должны усвоить наставления Его воли и пойти дальше этого первого урока Его благодати. Но Нетленный Внутренний Свет не умирает, когда умирает экстаз, он также не существует прерывисто в зависимости от нашего психического состояния. Не уходящая память о божественном прикосновении, а постоянно обновляемое ощущение сиюминутности лежит в основе религиозной жизни. Давайте вместе исследуем тайну более глубокой преданности, более глубокого убежища души, где Внутренний Свет никогда не затухает, а горит неугасимым пламенем, где живительные источники божественного откровения постоянно наполняются, день за днем, час за часом, неизменные и преображающие. «Яркие ростки вечности» могут стать нескончаемым внутренним светом, если мы всерьез преданы Свету и полны желания, сделав первые шаги, перейти к более зрелой религиозной жизни. И если это достигнуто, то только тогда сможет свет из внутреннего убежища души стать будничным светом для рыночной площади, проводником для сбившихся с пути и сможет обновить культурные традиции рода человеческого.
Для этого требуются внутренняя тренировка и привычка духа. Для этого требуются невидимые навыки постоянной направленности глубин нашего существа к Внутреннему Свету, умение так строить свою внутреннюю жизнь, чтобы пребывая в мире повседневных дел и занимаясь ими, неизменно склоняться в молитве. Для этого необходима тренировка духа на самом глубинном уровне, с тем чтобы наш дух сам, как стрелка компаса, мог бы склоняться к путеводной звезде души. И подобно стрелке, Внутренний Свет становится самым верным проводником жизни, указывает нам на наши собственные и чужие недостатки, о которых мы не ведали и не подозревали, он открывает нам новые, неизвестные возможности силы и жизни доброй воли в людях. Но еще более глубоко Тот, кто находится в нас, убеждает нас исподволь; он настойчиво призывает к такой удивительной внутренней жизни с Ним, при которой, оставаясь верными Ему, мы всегда смотрим на весь мир сквозь сияние Внутреннего Света и относимся к людям непосредственно и радостно, исходя из этого Внутреннего Центра. Вверьте себя Ему, гораздо лучшему Учителю, чем эти внешние слова, и вы обретете Самого Наставника, о ком слова эти звучат лишь слабым и искаженным эхом.
Такая практика внутренней ориентации, внутреннего служения и послушания — не просто совет отдельным религиозным группам, небольшим религиозным сектам, особым «внутренним душам», монахам, уединившимся в своем затворничестве. Эта практика — сердце религии. Это тайна, я убежден в этом, внутренней жизни Учителя из Галилеи. Он надеялся, что тайна эта будет открыта заново каждым, кто последует за ним. Она создает удивительную общность людей, церковь всемирную и невидимую, переводит совместную жизнь людей на новый уровень, она создает общество, основанное на глубоком уважении, — историю, уходящую корнями в вечность, райские поселения людей.
Эта практика не является исключительной принадлежностью какой-либо группы или секты, она является всеобщей обязанностью и привилегией. Католики ценили эту практику, но всевластие Внутреннего Света они перекрыли тяжелым грузом внешней церковной власти. Идеи протестантизма, так благородно развитые ранним Лютером, превратились во внешне рационалистические, гуманистические и направленные преимущественно на социальное обслуживание общества. Догмы и убеждения, закрытые правила завершенного канона пришли на смену стремлению придерживаться свежих ростков внутренней жизни. Тот факт, что только незначительная часть обширной протестантской литературы посвящена внутреннему аспекту христианской жизни, не считая произведений, относящихся к начальному опыту обращения в протестантизм, свидетельствует о том, что основной акцент этой литературы приходится на другое.
Общество Друзей возникло как открытие заново вечно доступных внутренних источников непосредственности и откровения. Джордж Фокс и Квакеры обнаружили внутри людей некий Принцип, Скинию души, Внутренний Свет, который освещает каждого человека, входящего в этот мир. Посвятив себя целиком и полностью служению этому внутреннему живому Христу, они преисполнились новым, смелым чувством снисходительности к слепоте иерархов христианской жизни. Воспламеннные огнем внутреннего святилища, они вышли в мир, в его суету и порывистость и призвали людей прислушаться прежде всего к тому, что говорит в них от Бога, чтобы упорядочить всю жизнь, подчинив ее Свету этого Святилища. «Дорогие Друзья,— пишет Фокс своим единомышленникам,— придерживайтесь того, что является чистым в вас, того, что ведет вас к Богу». Джон Вулмэн, квакер-портной из Маунт Холли, Нью-Джерси, решил вести свои внешние дела таким образом, так выполнять свои обязанности, чтобы ничто, абсолютно ничто не могло бы вытеснить его главной заботы — служения Внутреннему Принципу. И эта чуткость перед внутренним алтарем души подтолкнула его к тому, что он явственно увидел пороки рабовладельчества, ростовщичества и войны с индейцами и решительно выступил против них.
Но значение Вулмэна, Фокса и современных квакеров для всего мира заключается не только во внешних проявлениях их служения страдающим людям, но и в призыве ко всем направить все свое существование на внутреннее поклонение непосредственным источникам и вечно живой божественной силе, хранящейся в таинственной тишине души. Внутренний Свет, Внутренний Христос — это не только доктрина, своеобразно исповедуемая небольшим религиозным сообществом, которую следует принимать или отвергать только как вероучение. Это живой образец для всех христианских душ и христианских групп, да и нехристианских групп тоже, — которые имеют серьезное намерение жить в сокровенном приюте Самого Всевышнего. Это центр и источник действий, а не только конечная точка размышлений. Это путь нашей приверженности, а не проблема для обсуждения. В религии главное — практика, а не теория или догма. И христианская практика не исчерпывается внешними действиями. Они являются плодами, а не корнями.
Верующие христиане — это прежде всего те, кто постоянно возвращается душой во внутреннее святилище, кто преломляет и переоценивает мир в Свете этого святилища, кто выносит Свет в мир суеты и порывистости и воссоздает этот мир заново (по образцу, явленному в Нагорной проповеди). К благоговейному рассмотрению этой практики мы и обратимся сейчас.

II
Наша душевная жизнь строится одновременно на нескольких уровнях. На одном уровне мы можем думать, обсуждать, понимать, рассчитывать, удовлетворяя все потребности внешних дел. Но глубоко внутри, как бы за сценой, на более глубинном уровне, мы можем в то же время молиться и поклоняться, воспевать и служить, и чутко откликаться на божественное дыхание.
Мирская жизнь сегодня ценит и поощряет только первый уровень, в уверенности, что именно на этом уровне осуществляется настоящее назначение человечества, и относится с презрением либо со снисходительной улыбкой к развитию второго уровня, который рассматривается как дело роскоши, след предрассудка, занятие для людей с особым темпераментом.
Но люди подлинно религиозной культуры знают, что глубинный уровень молитвы и внимания к божественному есть самое важное в мире. Именно на этом глубинном уровне определяется истинное назначение жизни. Светский ум — это усеченный, фрагментарный ум, учитывающий только одну часть человеческой природы и пренебрегающий другой, самой великолепной ее частью, ее силами и возможностями. Религиозное сознание включает все человеческое существо, ставит все его временные отношения на их подлинное место, в рамки Вечного. Оно всегда сохраняет близость к источникам божественного созидания. В смиренномудрии оно познает радости и обеспечивает состояние равновесия, покой и уверенность, то есть то, что абсолютно незнакомо светскому уму. Оно питается источниками и силами, которые делают человека радостным и ликующим, группы людей терпимыми и связанными взаимной заботой друг о друге, и такое сознание обращается к внешней жизни, полной упорного труда.
Между этими двумя уровнями существует плодотворное взаимодействие, но акцент должен быть всегда на более глубоком уровне, где душа постоянно обитает в присутствии священного Единства. Ибо религиозный человек всегда переносит все свои дела первого уровня на уровень Света; он удерживает их там в Присутствии Божьем; заново видит их и весь мир людей и предметов в новом, преображенном виде и отвечает на них спонтанно, решительно, в простоте любви и веры. Факты остаются фактами, когда они переносятся на более глубокий уровень бытия, но их ценность, их значимость полностью переосмысливаются. Многие очевидные зерна становятся плевелами, а некоторые «плевелы» становятся зернами.
Внешние силы? Но они чужды Жизни и должны рухнуть. Безнадежные дела? Если они угодны Богу, кто может быть против них? Рационально вероятные картины будущего? Они или угасают, или подтверждаются в динамичной Жизни и в Свете. Трагическое страдание? Он, Свет, уже там, и мы активно идем, с Его нежностью, навстречу страдающим. Безнадежные развратники? Они — дети Бога, Его и наша забота. Неумолимые законы природы? Надежные рамки для божественного переустройства. Гибель малой птицы? Отеческая любовь. Ибо вера, надежда и любовь ко всему зарождаются в душе тогда, когда мы подчиняем их и самих себя Внутреннему Свету, когда мы смиренно видим все вокруг даже если и неясно, как-будто через стекло, но все же глазами Бога.
Но верхний уровень нашего сознания опирается на более глубокий уровень непосредственного богообщения, внутреннего причастия и молитвы. Этот второй уровень открывает нам объекты божественной заботы, «ощутимый материал нашего долга», как называл его Фихте. Он дает нам такие образцы культуры нашего Общества, которые являются одновременно и средством, и материалом их преобразования, нашим языком, нашими символами, нашими традициями и нашей историей. Он подсказывает мистику его метафоры, в том числе метафоры Света, Зерна, Святилища, при помощи которых он пытается выразить и передать чудо непосредственного богообщения и божественной силы. Этот второй уровень обеспечивает нас современными способами мышления, посредством которых опыт Вечности вплетается в ткань времени и мысли. Но теологические системы, символы и кредо, хотя и неизбежны, но являются преходящими, отживают, в то время как жизнь Бога пронизывает души людей постоянным откровением и творческим обновлением. Именно за эту Божественную жизнь мы и должны ухватиться. В ее потоке мы и должны купаться. В этом неизменном, наполняющем энергией Центре мы все становимся единым целым при всех внешних различиях нашего облика и культуры и вопреки этим различиям. Ибо сердце религиозной жизни в самоотдаче и молитве, а не в рассуждении и теории.
Каким образом тогда уловить нам эту Жизнь и Силу и жить в непрекращающейся молитве? Спокойно, постоянно, днем и ночью, обращаясь всем своим существом в молитве, внутреннем служении и самоотдаче к Тому, кто зовет нас из глубин нашей души. Следует установить духовные привычки постоянной внутренней ориентации. Внутреннее, сокровенное обращение к Богу может стать достаточно постоянным по прошествии недель, месяцев и многих лет такой практики, часто после периодов отказа от нее, неудач и возврата к ней. Это может быть таким же простым делом, как для Брата Лоуренса, но может потребоваться и много времени,    прежде    чем    мы    достигнем    постоянства  на этом пути. Начните сейчас, читая эти слова, сидя в своем кресле, отдаваться полностью, всецело, в радостном забвении, спокойном добровольном преклонении Тому, кто находится внутри вас. Тайно воздавая хвалы, обратитесь в смиренном изумлении к Свету, каким бы слабым он ни был. Сохраняйте связь с внешним миром смысла и значений. Отрешенность — плохой учитель. Ходите, говорите, работайте, смейтесь со своими друзьями. Но за всем этим поддерживайте жизнь простой молитвы и внутреннего служения. Сохраняйте ее в течение дня. Пусть внутренняя молитва будет вашим последним делом перед тем, как вы засыпаете, и первым, когда вы пробуждаетесь. И со временем вы обнаружите, подобно Брату Лоуренсу, что «те, кто живут вдохновением Духа Святого, продвигаются вперед даже во сне».
Первые дни, недели, месяцы трудны и болезненны, но приносят огромное вознаграждение. Трудны, потому что требуется постоянное внимание и усилие, утверждение воли на первом уровне. Болезненны, поскольку так часты бывают отклонения, те промежутки времени, когда мы надолго забываем о Нем. И все же первый период приносит вознаграждение, ибо мы начали жить. Но долгие недели, месяцы и, возможно, даже годы должны быть прожиты, прежде чем Он дарует нам более значительное и легко достижимое постоянство в Нем.
Как часто мы отходим от Него и забываем Его. Мир, окружающий нас, так увлекателен. Наши дела столь насущны и обременительны. Но когда вы снова придете в себя, не теряйте времени на самообвинения, но выдохните безмолвную молитву о прощении и начните снова с того, на чем вы остановились. Воздайте Ему эту прерванную молитву и скажите: «Только с Твоей помощью я могу быть собой». Не предавайтесь унынию, но всегда спокойно возвращайтесь к Нему и ждите в Его присутствии.
Вначале опыт внутренней молитвы — это прежде всего процесс переключения внимания от внешних предметов к Внутреннему Свету. Поглощенность одним ведет к утрате другого. Однако нашей целью является не переключение, а одновременность, духовное служение, пронизывающее каждый момент, живая молитва, беспрерывный поток, фон и суть всей нашей жизни. На самом деле необходима длительная практика, прежде чем переключение уступает место согласованному погружению одновременно на обоих уровнях. Время, в течение которого мы находимся на «плато восходящей кривой познания», может быть очень долгим, и многие спотыкаются и сдаются, соглашаясь на чередование как на лучшее из того, на что они способны. И несомненно, по милосердию своему Бог дает нам Свои дары, даже в прерывистом общении, и воспламеняет нас, одаривая более щедро, чем мы того заслужили. Но истинно преданные стремятся к непрерывному общению и поклонению, и мы можем быть уверены: Он хочет, чтобы мы обрели это состояние, и поддерживает нас. Ибо Он дает толчок нашим поискам, направляет их вперед Своей ласковой силой и завершает Своей благодатью.
Первые признаки одновременности появляются тогда, когда в момент возвращения из забвения возникает определенное ощущение того, что мы полностью не забыли Его. Как будто мы просто возвращаемся к ясному, живому сознанию, которое до этого было смутным и неясным. Происходит не восстановление прерванной молитвы, а возвращение к полноценной жизни того, что лишь слегка теплилось. Потоки Его любви не прекращались, но если раньше нас только несло течением, то теперь мы плывем. Это как фон на картине, который охватывает все пространство за деревом, изображенным на переднем плане. Мы просто знаем умом, что фон на картине неразрывен; мы эстетически естественно воспринимаем его неразрывность. Это как пробуждение ото сна и понимание, не путем умозаключения, а путем непосредственного осознания, что мы жили даже тогда, когда спали. Потому что поглощенность миром есть сон, а погружение в Него — это жизнь. Но периоды пробуждающейся одновременности и устойчивой молитвы приходят и исчезают, чередуясь в течение долгого времени и возвращаясь в своей великолепной силе. И мы учимся подчиняться внутренней дисциплине отлучения от Его даров. Ибо даже если малейший намек на духовную гордыню появился в нашем приобщении к молитве, Он смиряет нас, пока мы не становимся достойными большего доверия. И хотя мы начинаем практику внутренней молитвы с сильным чувством того, что это исходит от нас, и что мы по своей воле формируем свои привычки, более зрелый опыт приносит осознание того, что нам откликаются, нас наставляют, очищают от греха, наказывают, опрощают и делают податливыми Его священной воле при помощи силы, дремлющей в нас. Потому что Сам Бог творит в наших душах, в их самых сокровенных глубинах, все более и более овладевая нами, и по мере нашей готовности подводит нас к чуду, совершаемому Им. Мы перестаем пытаться указывать Богу, и заставлять Его слушать нас, мы становимся радостными слушателями Его, нашего Хозяина, который все делает так, как надо.
Когда мы преданно обращаемся к Нему, даже если Он, пусть и медленно, но ведет нас в Свои тайные покои, тогда нет необходимости тревожиться. Если Он дает нам все более определенное чувство Его постоянного Присутствия, мы можем только тихо благодарить Его. Если Он держит нас на стадии переключения, мы можем поблагодарить Его за Его любящую мудрость и ждать, когда Он поведет нас вперед к тем ступеням, к которым мы будем готовы. Мы не можем взять Его штурмом. Взрослый человек должен стать маленьким ребенком, не понимающим Отца, но доверяющим Ему.
А некоторым Он дает удивительное постоянство в Себе, почти непрерывную жизнь смиренного, тихого поклонения Его Присутствию в глубинах нашего существа. Днем и ночью, зимой и летом, на солнце и в тени, Он с нами, величайший Защитник. И мы вместе с Ним, испытывая Его нежность, вступаем в тишину и покой, словно дети в Раю до грехопадения, гуляем с Ним по саду в зной и в прохладе дня. Это не экстаз, а безмятежность, неколебимость, устойчивость жизненной ориентации. Мы становимся теми, кого Фокс называет «устоявшимися людьми».
Такие люди существуют не только среди канонизированных святых церкви. Они — сегодняшние Джоны Вулмэны. Они могут быть домохозяйками и рабочими, водопроводчиками и учителями, учеными и неграмотными, черными и белыми, бедными, возможно, даже и богатыми. Они существуют, и счастлива та церковь, которая объединяет их. Они могут быть малоизвестными, не состоять в советах попечителей, не читать проповедей с кафедры. Среди тех, кто гордится своей ученостью, их тоже нет. Ведь они не путают знание теологии и истории церкви с преданностью Богу и жизнью в тайном святилище. Проходя сквозь формальности и внешние проявления религиозности, они обитают в непосредственной близости к Тому, Кто является неизменным Светом, сводящим на нет многие внешние атрибуты религиозного ритуала. Они открыли тайну Назарянина и, не довольствуясь тем, чтобы принять ее умом, действенно посвятили ей себя и идут по обновленной жизни в широком кругу друзей с непрестанной молитвой.
Нет никаких новых приемов перехода в эту стадию, где душа на самых глубинных уровнях постоянно испытывает близость к Нему. Процессы внутренней молитвы не становятся более сложными, а, напротив, упрощаются. В первые недели мы начинаем с простых слов, произносимых шепотом. Подбирайте их спонтанно: «Только Твой. Только Твой». Или зацепитесь за отрывок из Псалмов: «вздыхает моя душа о Тебе, Господи». Повторяйте их про себя, снова и снова. Поначалу необходима сознательная помощь верхнего уровня, прежде чем молитва опустится на второй уровень привычной божественной ориентации. Меняйте фразы по мере того, как вы чувствуете, что Он ведет вас от часа к часу, от утра к полудню. Если вы уходите в сторону, вернитесь и начните снова. Но придет время, когда воплощение в слова становится не обязательным, оно уступает место состоянию души, которое вы хотели выразить словами, состоянию смиренного преклонения перед Ним, состоянию возвышения всего вашего существа перед Ним, с тем чтобы Свет мог заглянуть в каждую щелочку и прогнать темноту, состоянию приближения к Нему и укрытия под покровом Его крыл, состоянию удивления и восторга от Его сияющего великолепия, состоянию самозабвенного порыва, состоянию вкушения хлеба Жизни на внутренней Тайной вечере. Если вы обнаружите через некоторое время, что эти состояния стали расплывчатыми, аморфными и воспринимаются вами уже столь не отчетливо, тогда возвращайтесь к их словесному воплощению и, таким образом, восстанавливайте их прочность.
Но рано или поздно длительные упражнения во внутренней молитве приведут к более определенным достижениям в восхвалении, подчинении и раскрепощенном слушании духовных глубин и дадут безмолвную, но привычную ориентацию всего нашего существа на Того, кто является Средоточием. Теперь процесс упрощается. Достаточно кратких напоминаний, спокойного дыхания, смирения и легких движений души. Избранные по собственной воле или установленные часы молитвы совмещаются и усиливают непрерывное скрытое течение тихого богослужения, сопровождающего всю нашу жизнь. Под потоком слов продолжает жить постоянное устремление к небесам, и все течение нашей жизни направлено к Нему. Сквозь мерцающий свет божественного присутствия мы смотрим на мир, и в его суете и порывистости нам, быть может будет дано отозваться на него более действенно, поступками, отдаленно напоминающими о Сыне Человеческом.
Мы можем полагать, что эти глубины молитвы являются нашим собственным достижением, результатом утверждения на уровне подсознания наших собственных внешних привычек. Но это гуманистическое объяснение не учитывает автономную жизнь молитвы. Оно упускает из виду тот факт, что этот внутренний уровень имеет свою собственную жизнь, вдохновляемую не нами, а божественным Источником. Бывают моменты, когда молитва льется через край столь обильно и подлинно, что явно не может быть создана нами. Она прокатывается внутри нас мощной волной прилива. Наши молитвы сливаются с всеобъемлющим Словом, Словом, которое когда-то превратилось в плоть. Мы молимся, и все же это молимся не мы, а тот, кто включает нас в Себя, молится в нас. Рамки, ограничивающие нас, частично ослабевают, но никогда не исчезают. Единственное, что мы можем сказать, это то, что Молитва совершается, и нам дано быть в ее орбите. В священной тишине мы склоняемся в Вечности и ощущаем, что Божественная Забота нежно обволакивает нас и все, находящееся в пределах Его убеждающей любви. И вот все человеческие побуждения перешли в молчаливое согласие, а Он трудится, и молится, и посредством нас ищет проявление Самого Себя в своей изумительной, пробуждающей энергию жизни. И тогда автономия внутренней жизни становится полной, и в нас радостно просыпается молитва Ищущей Жизни, которая течет через нас в мир людей.
Иногда эта молитва становится конкретной, и мы вынуждены молиться за конкретных людей или по поводу конкретных обстоятельств спокойно или с бурной энергией, которой с субъективной точки зрения, кажется, совершенно невозможно противостоять. Иногда молитва и эта Жизнь, которая течет через нас, достигает все души с родственным видением мира и поддерживает их в Его нежной любви. Иногда она изливается в мир слепой вражды, и мы становимся космическими Спасателями, ищущими всех заблудших.
Эта «внушенная молитва» нечасто дается нам во всей ее силе. Но кое-что от нее остается, не просто как память о времени, когда нам открылись животворящие источники и нас подхватили их поднимающиеся воды. Она остается как все расширяющееся осознание чего-то большего, чем мы сами, мощно и убедительно воздействуя на нас в самом корне наших душ и в глубине душ всех людей. Это явленное свидетельство Божественного Труда и убеждение, наполняющее мир, направляющее людей к их кресту. В священном трепете нас снова влечет «придерживаться свежих ростков Жизни», нас поражает то, что действует в основе всех существ, всех людей и нас самих. И мы получаем из первых рук доказательство того, что Он начал свое благое дело в нас, как и в Тимофее, может утвердить нас в Нем, может преобразить прерывистость и чередование в одновременность и непрерывность.

III
Руководство жизнью, осуществляемое Внутренним Светом, не исчерпывается, как часто полагают, специальными указаниями решить какие-то определенные задачи. Оно начинается прежде всего с полного пересмотра нашего отношения к миру. Служа Богу в Свете, мы становимся новыми существами, совершенно по-новому и неожиданно откликаясь на все внешние обстоятельства жизни. Этот отклик не вызывается внешними причинами. Он в значительной мере представляет собой спонтанные реакции, рождаемые чувством несовместимости между «мирскими» оценочными суждениями и Высшей Ценностью, которой мы поклоняемся глубоко в Центре. Внутренний Свет дает как специальные указания, так и общее наставление. Живой свет из глубинного уровня озаряет суждения на поверхностном уровне, и вот «бывшее уходит, смотри, оно стало новым».
Парадоксальным образом это общее наставление действует одновременно в двух противоположных направлениях. Мы отрываемся от земных привязанностей и честолюбивых устремлений — contemptus mundi. Мы начинаем испытывать восхитительную, но мучительную заботу о мире — amor mundi. Бог вырывает мирское из наших сердец, ослабляет цепи привязанности. И Он внедряет мирское в наши сердца, где мы вместе с Ним проносим его в бесконечно нежной любви.
Вторая часть парадокса, как правило, принимается сегодня с большей готовностью, чем первая. Потому что мы опасаемся удаления от мира, бегства от него. Мы боимся жизни, где купаются в радости духовных чувств, в то время как крики бедствующего мира остаются незамеченными. И некоторые страницы истории, мне кажется, укрепляют эти опасения.
Но существует здравое и обоснованное «contemptus mundi», которое Внутренний Свет вырабатывает в подлинно преданной душе. Видное положение, заслуги общественного признания, которых мы когда-то стремились добиться, — какими ничтожными и пустяковыми они становятся! Наши прежние устремления и героические мечты — сколько лет мы потратили даром, пытаясь удовлетворить нашу собственную ненасытную гордыню, когда только Его воля по-настоящему имеет значение! Наше богатство и собственность, благополучие сегодня и в старости — на какие хрупкие тростинки мы опирались, когда Он — «скала нашей души и наш удел навсегда».
Снова мы дрогнули и начали терзаться в свом незнании, мы почувствовали раздражение и беспокойство из-за тех ограничений, которые накладывают на нас наша собственная природа и наше окружение. Задачи так велики, а мы совершили так мало, и нам были даны такие скромные способности и занятия.
Но получив наставление только в одной части парадокса, мы преодолеваем горы или долины мирского значения со священным равнодушием, презрением и отрешенностью. Оказавшись в желанных когда-то обстоятельствах, принимая почести, мы смотрим на них как на мусор, как на ничто, абсолютное ничто. Оказавшись в безвестности, мы счастливы подобрать соломинку любви к Богу. Нет дела такого незначительного, чтобы огорчить нас, нет почести столь великой, чтобы вскружить нам голову.
Цепи привязанности к мирскому легко ослабляются, если нам даруются моменты, когда мы испытываем невыразимую близость к Нему. В такие моменты с чем бы мы не расстались ради Него? Какое значение имеют почести или бесчестие, удобства или желания по сравнению с Ним? Для некоторых людей в такие моменты процесс отстранения от внешних благ, «contemptus mundi», существует, главным образом, как интеллектуальная обязанность, зловеще нависая над их головой как долг, а не как радость, которую испытывают в новой свободе абсолютной бедности. Другие же противятся этому отстранению, отвергают его как абсурдное и ненужное и цепляются за богатство, пытаясь в то же время прилепиться к Богу.
Двоедушие в этом деле совершенно губительно для духовной жизни. Требования Христа абсолютны. Не может оставаться никаких следов сохранения «наших» прав. Не допускаются двойственность и компромиссные соглашения между нашей приверженностью внешнему уровню и нашей верностью божественному Центру. Если мы не готовы отказаться от нашего земного достояния и надежды, и при этом мы все же восхваляем Его, нам нечего сказать в наш век беженцев, физических и духовных. И к предостережениям Внутреннего Наставника мы также не прислушались.
Достигнуть отстранения на деле гораздо сложнее, чем иметь намерение сделать это. Мимолетные островки тайных оговорок ускользают от нас. Разумные объяснения прячут их от нас. Стремясь к абсолютной честности, мы можем лишь достигнуть устойчивого ощущения Его присутствия и молиться: «Очисти меня от тайных грехов». И в рентгеновском свете Вечности нам может быть дано увидеть темные пятна жизни. И божественная милость может укрепить наше стремление полностью отрешиться от мира и утвердиться в Нем. Ибо путь Света — рискованное, серьезное испытание, опаснее обоюдоострого меча. Он все требует, но и все дарит.

СВЯТОЕ ПОСЛУШАНИЕ
Перед нами разворачивается драма людей и народов, волнующихся, борющихся, трудящихся, умирающих. За этой трагической драмой мы пристально следим в наши дни с беспокойством и молитвой. Но и в тишине человеческих душ сегодня разыгрывается вечная драма, как и в прежние времена. И от исхода этой внутренней драмы зависит, в конечном итоге, внешняя картина истории. Это драма заблудших овец, скитающихся в пустыне, беспокойных и одиноких, ищущих наугад, а мудрый Пастырь в это время выходит из-за холмов. Его сердце — сердце пастуха, и Он не успокоится до тех пор, пока не будет держать Своих овец в Своих руках. Это драма Вечного Отца, зовущего блудного сына домой, к Себе, где хлеба достаточно с лихвой. Это драма Двойного Поиска, как называет ее Руфус Джонс. И всегда главное действующее лицо в ней — Вечный Любящий Бог.
К одному эпизоду этой внутренней драмы, к одной ее сцене, где Пастырь нашел Своих овец, я и хотел бы привлечь ваше внимание. К жизни абсолютного, полного и святого послушания голосу Пастыря. Но во всем этом рассказе акцент будет сделан на Боге, Боге-инициаторе, Боге-зачинщике, Боге ищущем, Боге, пробуждающем к жизни, Боге как основе нашего повиновения, Боге, дающем силу стать детьми Бога.

Природа Святого послушания
Мейстер Экхарт писал: «Много есть следующих за Господом нашим первую часть пути, но мало — вторую часть пути. Они расстанутся со своим имуществом, друзьями и почестями, но им слишком трудно отречься от себя». Именно эту удивительную жизнь, которая готова следовать за Ним вторую половину пути, искренний отказ от себя, жизнь, которая предполагает полнейшее послушание без всяких оговорок, я и хотел бы предложить вам со всем смирением, со всей смелостью, со всей серьезностью. Я подразумеваю это буквально, беспредельно целиком, и я имею это в виду для вас и для себя — подчините свою жизнь Ему в безоговорочном послушании.
Если вы не осознаете революционную взрывчатость этого предложения, вы не понимаете, о чем я говорю. Только изредка появляется мужчина или женщина, которые, подобно Джону Вулмэну или Франциску Ассизскому, желают полностью подчиниться, пройти вторую половину пути, последовать за призывом Бога, произнесенным самым тихим шепотом. Но когда такая преданность приходит в человеческую жизнь, в нее врывается Бог, свершаются чудеса, высвобождаются божественные силы, обновляющие мир, изменяется история. Нет ничего более важного сейчас, чем обнаружить появление среди рода человеческого таких преданных людей.
Сейчас не время говорить: «Вот, смотри, здесь. Вон там». Сейчас — время сказать: «Я есть тот человек». К этой необыкновенной жизни я призываю вас — или Он зовет вас через меня не как к прекрасному идеалу, не как к привлекательной цели, к которой стремятся с надеждой, а как к серь-зной, конкретной жизненной программе, которую надо прожить здесь и сейчас, в индустриальном обществе, вам и мне.
Это нечто совершенно отличное от умеренной традиционной религии, которая, облачившись в респектабельные одежды, поддерживаемые изнеженными пальчиками, пытается выловить мир из грязной лужи его собственного эгоизма. Наши церкви, наши молельные дома наполнены такими респектабельными и приятными людьми. У нас очень много квакеров, которые готовы следовать за Богом первую часть пути. Многие из нас стали такими умеренно и традиционно религиозными, какими были посетители церкви три столетия назад, и против умеренности, посредственности и бесстрастия которых Джордж Фокс и его последователи выступили со всем пылом своего великолепного нового открытия и со всей энергией своей отданной великому делу жизни. Для одних, говорит Уильям Джеймс, религия существует как вялая привычка, для других — как сильная горячка. Религия как вялая привычка — это не то, ради чего жил и умер Христос.
Существует такая степень святого и полного послушания, радостного самоотречения и чуткого вслушивания, от которой захватывает дух. Различие в степени переходит в абсолютное качественное различие, когда пытаются следовать за Ним и вторую половину пути. Христос выразил это явно, когда сказал: «Должно вам родиться свыше» (Иоанн 3:7), и Павел знал это: «Кто во Христе, тот новая тварь» (2 Кор. 5:17).
Джордж Фокс в юности был достаточно религиозным и отвечал всем земным меркам, его даже выдвинули учиться на священника. Но неутолимая жажда познания Бога направила его от этой заурядности на страстные поиски истинного цельного Хлеба Жизни. Благоразумные родственники велели ему остепениться и завести семью. Решив, что он безумен, они повели его к врачу, чтобы сделать ему кровопускание — что было равнозначно посещению психиатра в наши дни, когда к нему направляют современных сознательных противников войны. Родители, если ваши дети охвачены этим сильным стремлением к Богу, не просите их освободиться от этого и найти себе работу, но обратитесь к ним терпеливо, с любовью, или по крайней мере не мешайте и позвольте священной работе Бога свершаться в их душах. Молодые люди, если у вас есть стремление к совершенствованию, сладостный восторг перед Самим Богом, будьте преданными Ему до тех пор, пока последняя сопротивляющаяся клеточка вашего существа не подчинится, и вы целиком не окажетесь в Божьей власти.
Жизнь, которая имеет намерение стать целиком подчиненной, совершенно смиренной, послушной, поразительна в своей полноте. Ее радости восхитительны, ее покой глубок, ее смиренность абсолютна, сила ее сокрушительна, любовь — всеобъемлюща, ее простота — как у доверчивого ребенка.
Это та жизнь и сила, которыми жили пророки и апостолы. Это жизнь и сила Иисуса из Назарета, который знал, что «если око твое будет чисто, то и все тело твое буде' светло» (Лука 11:34). Это жизнь и сила апостола Павла, который принял решение ничего не знать в мире, кроме Иисуса Христа и Его распятия. Это жизнь и сила святого Франциска, этого маленького бедного божьего человека, который подошел ближе, чем кто-либо другой на земле, к тому, чтобы прожить жизнь Иисуса. Это жизнь и сила Джорджа Фокса, Айзека и Мэри Пеннингтон. Это жизнь, и сила, и абсолютное повиновение Джона Вулмэна, который решил, как он говорит, «полностью довериться Богу», «действовать на основе внутреннего Принципа Добродетели и не вникать в мирские дела глубже, чем Истина открывает мне в них путь». Это жизнь и сила несчетных безвестных праведников на протяжении веков. Это жизнь и сила некоторых присутствующих сейчас в этой комнате и с пониманием улыбающихся, когда я говорю это. Это жизнь и сила, которые могут пробиться в гибнущей Западной культуре и возвратить Церковь к праведной жизни как к братству творческих душ, направляемых Небом.

Путь к Святому послушанию
Рассматривая один из путей к жизни в послушании, давайте осмелимся вместе проникнуть во внутреннее святилище души, где Бог встречает человека в своей ошеломляющей непосредственности. В слишком самоуверенной речи есть нескромность. Павел считал непозволительным говорить о третьем небе*. Но существует также и ложная сдержанность, как если бы все это было только нашим трудом и достоянием, о которых мы должны скромно умалчивать, в то время как на самом деле это целиком удивительная работа Бога, а мы — ничто, просто пассивные получатели. «Лев начал рыкать, — кто не содрогнется? Господь Бог сказал, — кто не будет пророчествовать?» (Амос 3:8).
Некоторые приходят к святому послушанию через врата глубочайшего мистического опыта.
Это потрясающее ощущение — попасть в руки живого Бога, наполниться до глубины существа Его присутствием, быть без предупреждения, полностью вырванным из земной устойчивости и безопасности, быть унесенным бурей невероятной силы, которая делает нас, прежних, гордящихся собой, абсолютно, абсолютно беззащитными, пока мы не закричим: «Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною» (Псалом 41:8). Тогда душа устремляется в средоточие любви и невыразимой нежности, где тишина, и несказанный покой, и восторженная радость овладевают нами. И становится тогда понятным, почему Паскаль писал в свои величайшие минуты одно-единственное слово: «Огонь». Там, в этом средоточии, мир борющихся, грешных, ослепленных земными страстями людей и народов, растений и животных, вращающихся светил небесных, — весь становится обновленным, весь охвачен нежной, всеохватной любовью. Там находятся святые всех времен, их сердца открыты нашему взору, — и вот, их сердца становятся нашим сердцем, и их сердца — это сердце Всевечного. В великой торжественности Всевышний пребывает над всем и во всем, нежно любящий, бесконечно терпеливый, ласково улыбающийся. Знаки Его величия — на всем, и эти знаки имеют форму креста и запятнаны кровью. И тогда воздыхаем мы, как некогда уверовавший Фома: «Господь мой и Бог мой!» (Иоанн, 20:28). Осмелимся ли мы поднять глаза и взглянуть? И куда можно посмотреть, не увидев Его? Ведь поле, и ручей, и многолюдные улицы наполнены Им. И все же, как познал Моисей, ни один человек не может взглянуть на Бога и продолжать жить — жить в своем прежнем «я». Приходит смерть, благословенная смерть отчуждающей воли. И мы знаем, что подразумевал Павел, когда писал: «А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия» (Гал., 2:20).
Мы переходим от этого потрясшего душу, переполнившего нас любовью состояния к более привычным состояниям нашего сознания. Но с этого момента мы знаем, что Тот, Кто извечно возлюбил мир, совершенно, совершенно реален, и что жизнь впредь должна навек определяться этой Реальностью. Подобно святому Августину, мы просим не большей уверенности в Боге, а лишь большего постоянства в Нем. Там, за чертою, в Нем — истинный Центр, и мы сами как бы сходим на нет, ибо Он — это все.
Религия субъективна? Нет, ее душа — в объективности, в Ином, чья Жизнь — наша подлинная жизнь, чья Любовь — это наша любовь, чья Радость — наша радость, чей Покой — наш покой, чье бремя забот — наше бремя, чья Воля — наша воля. Наше «я» растворяется в Боге, и Бог наполняет нас. В радостном, изумленном смирении мы доверчиво и послушно вверяем Ему свои хрупкие жизни, с доверием, послушанием, готовностью, с улыбкой и ликованием. И мы говорим вместе с автором Псалмов: «Вот, иду: в свитке книжном написано обо мне: я желаю исполнить волю Твою, Боже мой» (Псалом 39:8-9). Потому что ничто ни на небе, ни на земле не значит так много, как Его воля, Его малейшее желание, Его едва уловимое дыхание. И мы приходим к святому послушанию, чуткому как тень, послушному, как тень, безликому, как тень. Не по принуждению, но по внутреннему усердию мы жаждем следовать за Ним вторую половину пути. Радостно, скоро, без промедления мы спешим выполнить Его наказ, готовы бежать и не уставать, идти и не падать от изнеможения.
Не поймите меня неправильно. Нас интересует сейчас жизнь в полном послушании Богу, а не поразительные проявления Его величия, которые милостиво открываются только некоторым. И все же удивительный опыт мистиков оставляет неисчезающий осадок — волю, подчиненную и принадлежащую Богу. Сознание колеблется в своих состояниях. Прозрение ослабевает. Но святое, чуткое, недремлющее послушание остается, как суть и сердцевина жизни, насыщенной Богом, как постоянный образец трезвого, наполненного трудом бытия. Некоторые приходят к состоянию полного послушания, идя по этому почти пассивному пути, на котором, кажется, один Бог — действующее лицо, а над нами лишь совершается действие. И наша воля тает и растворяется, становится податливой и укрепляется в Нем, и Он проявляет свою волю в нас.
Но в отличие от этого пассивного пути к полному послушанию большинство людей должны следовать по активному пути, на котором мы должны бороться, как некогда боролся Иаков, сражаться с ангелом до утренней зари. На активном пути наша воля должна покоряться божественной Воле шаг за шагом, понемногу, последовательно.
Но первый шаг к послушанию на второй половине пути — это пламенное прозрение чуда такой жизни, прозрение, которое время от времени приходит к нам всем через жизнеописания святых, через записи Фокса и ранних Друзей; оно возникает при виде жизни, совершающейся на наших глазах, его подсказывает строка из Псалма: «Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земли» (Псалом 72:25); его вызывают размышления об удивительной жизни и смерти Иисуса, оно приходит как вспышка озарения, или, по словам Фокса, великое открытие. Но каково бы ни было земное происхождение этого чарующего момента, это прозрение абсолютно святой жизни, я уверен, есть захватывающее, побуждающее, манящее, убедительное деяние Всевечного. Любопытно, что современная психология не может полностью объяснить эти вспышки прозрения, будь то сакральные или мирские. Они подобны тому, как если бы начинал пробиваться источник Творческого Разума и выражать себя в уже подготовленном духе. Нас переполняет неиссякаемый источник возвышающей нас силы, он увлекает нас ослепительными прозрениями, и мы можем только сказать: «Бог-творец пришел в наши души. Заряд бесконечности пропитывает нас. Воображение, ворота для Реальности, входящей в наши души, священно. Бог Любви приглашает нас в Свою Священную Жизнь».
Однажды пережив такое прозрение, мы делаем второй шаг на пути к святому послушанию. Он состоит в следующем. Начинайте там, где вы находитесь в данный момент. Подчинитесь — сейчас. Проявите такое послушание, какое сможете, будь оно величиной хоть с горчичное зерно. Начинайте там, где вы есть. Живите этим настоящим моментом, этим часом, когда вы сидите на своем месте, в полной, абсолютной покорности и открытости Ему. Внешне прислушайтесь к этим словам, но там, внутри, за сценой, в самой глубине вашей жизни, где Вы наедине с Богом, Любящим, Вечным, молитесь молча: «Открой мне мою жизнь. Направь мои мысли, куда я не осмеливаюсь их направить. Но Ты осмелишься. Да будет воля Твоя!». Ходите по улицам, разговаривайте со своими друзьями. Но в каждый момент внутри себя пребывайте в молитве, жертвуя собой в непрерывном послушании. Я нахожу, что эта внутренняя жизнь постоянной молитвы абсолютно необходима. Она может протекать днем и ночью, в гуще дел, дома и в школе. Эта молитва покорности может быть такой простой. Достаточно использовать одно предложение, повторяя его снова и снова, допустим: «Будь моей волей. Будь моей волей», или: «Я весь открыт перед Тобою. Я весь открыт перед Тобою», или: «Узри землю сквозь небеса. Узри землю сквозь небеса». Эта тайная жизнь молитвы может со временем превратиться из слов и фраз в простые восклицания: «Боже мой, Боже мой, Святой мой, Возлюбленный мой!» или, как в Упанишадах: «О Прекрасное, о Прекрасное, о Прекрасное». Слова могут иссякнуть, и мы стоим, ходим, сидим, лежим в безмолвном состоянии поклонения и покорности, радости, ликования и славы.
Третий шаг на пути святого послушания или мой совет, таков: если вы поскользнетесь или споткнетесь, и забудете Бога хоть на час, и утвердитесь в своей прежней гордыне, и будете полагаться на свою собственную премудрость, не тратьте слишком много времени в мучительных раскаяниях и самообвинениях, а начинайте сначала, там где вы есть.
А вот и четвертое соображение относительно святого послушания. Не надо скрежетать зубами, сжимать кулаки и говорить: «Я велю! Пусть будет так!». Расслабьтесь. Разожмите руки. Отдайтесь Богу. Научитесь жить в пассивном залоге — это трудный совет для некоторых из нас — и пусть ваша жизнь определяется Той волей. Ибо «Я велю» не совместимо с послушанием.

Смирение и святость
Святое послушание приносит много плодов. Но два из них так тесно связаны друг с другом, что их едва ли можно рассматривать отдельно. Это страстное желание обрести личную святость и чувство полного смирения. Бог воспламеняет душу стремлением к абсолютной чистоте. Но Он в Своей величественной непостижимости освобождает нас от самих себя, с тем, чтобы Самому стать всем.
Смирение, в конечном счете, исходит не от растерянности, упадка духа и отвращения к себе, проистекающего от нашей убогой жизни; оно не есть запуганное, пресмыкающееся отношение. Оно покоится на раскрытии совершеннейшего чуда познания Бога, на открытии того, что только Бог имеет значение, что все наши собственные, исходящие от нас намерения сплетены как бы из соломы. И поэтому в скромном смирении мы должны придерживаться корня и считать, что наши собственные силы ничто, если они не воплощают Его Волю.
Но как неуловима и лукава человеческая гордыня! Наша ученость проникает в наши проповеди умным изречением, которое ничего не добавляет к величию Бога, но только немножко умножает нашу собственную славу. Наша смекалка в деловом соперничестве вызывает так же много льстивой самопохвалы, как и само владение деньгами. Наше желание, чтобы нас знали и ценили, чтобы нам с одобрением кивали вслед, и льстивый шпот, который мы время от времени можем случайно услышать, подтверждают проницательность Альфреда Адлера в его оценке важности мотива превосходства. Наш статус в качестве «почетных Друзей» доставляет нам тайное удовольствие, в котором мы вряд ли признаемся себе, и тем не менее мы им упиваемся. Более того, даже гордость нашим собственным смирением — это одна из проделок дьявола.
Смирение же покоится на священной слепоте, такой слепоте, которая возникает, когда, не отрываясь, смотрят на солнце. Ибо куда ни обратишь свой взор на земле, повсюду видишь только солнце. Ослепленная Богом душа не видит ни себя, ни личного падения или возвышения, а видит только Священную Волю, которая действует безлично посредством этой души, как объективная Жизнь и Сила. Право, какие же пустяки мы искали в жизни? На поиск каких мелких безделиц мы тратили годы, служа возвышению своих ничтожных «я»? Какие бессмысленные страдания мы пережили из-за того, что со своими ничтожным «я» терпели поражения, нам не льстили, нас не обманывали и не ласкали. Но ослепляющий Бог стирает это эгоистичное «я», дает смирение и подлинное «я», целиком наполненное Им. Ибо даруя послушание, Он милостиво дает нам ту меру смирения, которую мы захотим принять. И даже эта мера определяется не нами, а Тем, кто дарует нам послушание. Но смирение души, ослепленной Богом, длится столько, сколько мы, не отрываясь, смотрим на Солнце. Смирение возрастает ровно настолько, насколько развивается в нас привычка обращать наше сознание к Богу. Только тот близок к Богу, кто в высшей степени смиренен. Самая высшая степень священной и добровольной нищеты не в финансовой бедности, как бы это ни было важно, она — в нищете духа, в кротости и смиренности души.
Исследуйте глубины смирения, но не умом, а своей жизнью, прожитой в молитве смиренного послушания. И тогда вы поймете, что смирение — это не просто человеческая добродетель. Существует смирение, которое есть в Самом Боге. Будьте смиренны как смиренен Бог. Ведь любовь и смирение идут рука об руку как в Боге, так и в человеке.
Но в глубочайшем смирении есть нечто, что делает людей смелыми. Потому что полное послушание — это самозабвенное послушание. Мы более не колеблемся, не расшаркиваемся, не извиняемся, что, как мы говорим, мы слабые, низкие существа, а мир — это стая рыкающих волков, к которым нас направил Пастырь как своих овец (Матфей 10:16). Я должен признаться, что, с точки зрения человека, мирские дела, с которыми мы сталкиваемся, ужасающи — почти безнадежны. Только внутреннее прозрение Бога, только ослепленность Богом беспредельно преданных душ, абсолютно смиренных душ могут склонить и сокрушить будущую гордыню обезумевшего от власти мира. Но самоотречение означает принадлежность Богу. От полного смирения и самозабвения исходит гром пророков «Так говорит Господь». Высокое и низкое общественное положение равны перед Ним. Не дайте обмануть себя мирской властью. Внушительные институты войны, империализма и алчности целиком уязвимы, поскольку они находятся, как и мы, всегда в руках побеждающего Бога. Это — не поспешные и непродуманные слова. Высокие и благородные порывы веры могут в наши самые сокровенные моменты оказаться вовсе не случайностью, а необходимостью. И если мы живем в полном смирении в Боге, мы можем улыбаться уверенно и спокойно во время работы. Будете ли вы достаточно мудры и смиренны, чтобы стать Божьими дураками? Кто может в конце концов противостоять Его власти? Кто может не поддаться Его убедительной любви? Истинно говорит Святой Августин: «Есть что-то такое в смирении, что возвышает душу». А Джон Вулмэн говорит: «Теперь я нахожу, что в истинном послушании разум учится довольству, хотя мирской мудрости он кажется слабым и глупым; и в этой черной работе те, кто занимает низкое положение, прямо под Крестом, найдут себе пищу».
Бог воспламеняет душу жгучим стремлением к абсолютной чистоте. Человек жаждет полной непорочности и святости личной жизни. Никто не может обратиться к Богу и жить, жить в своих грехах, жить в тени малейшего самообмана, жить, нанося вред Его малейшим творениям, будь то человек, птица, зверь или ползучая тварь. Ослепляющая чистота Бога во Христе, — как она пленительна, притягательна, неодолима! Чистые сердцем узрят Господа! Более того, те, кто узрят Господа, воскликнут из самой глубины души: мы хотим стать чистыми сердцем, такими же, как Он.
Для меня это было удивительным и неожиданным. В дни, когда важное значение придается социальной справедливости, это звучит как возвращение к средневековым идеалам безгрешности и очищения души. Наши религиозные герои этих дней социального нового завета сидят перед батареей телефонов, кабинеты их хорошо оборудованы, связаны телеграфными линиями с Вашингтоном, Лондоном, Токио и Берлином. И это, конечно, необходимо, крайне необходимо. И все же в этом опыте познания Бога должно существовать настоятельное, неотступное, прекрасное стремление — жажда абсолютной безупречности внутреннего «я» перед Ним.
Речь идет не об обычной добродетели, не о соизмерении нашей жизни с жизнью других, а только о неумолимой, непреложной божественной норме. Ничто относительное неприемлемо, только абсолютное может удовлетворить душу, стремящуюся к святому послушанию. Абсолютная честность, абсолютная доброта, абсолютный самоконтроль, неустанное терпение и вдумчивость среди запутанных разногласий дома, в учебе, на работе. Говорят, что горностая можно поймать, окружив его кольцом грязи. Горностай скорее умрет в этой ловушке, чем замарает свою белоснежную шубку. Не сбили ли нас с толку наши страхи, наша боязнь приторной сладости и света? Боязнь фанатичной безупречности, самокопания и погони за ореолом святости? Идеал снисходительного отношения религии, которая говорит, что мы, в конце концов, неплохие ребята? Страх перед тишиной и монашеским уходом от мира людских забот, что мы ассоциируем со средневековой страстью к безгрешной жизни? Нет, не отступайте так далеко от бездны, иначе упадете в канаву с другой стороны. Мы должны смело встречать опасности, которые граничат с чрезмерностью, если хотим прожить жизнью второй половины пути. Жизнь послушания — это священная жизнь, особая жизнь, отрешенная жизнь, свободная от мирских компромиссов, ясная, обращенная к небу, хотя и протекает она среди людей, жизнь, незапятнанная, как снег на вершинах гор.
Те, кто проходят по жизни в послушании, следуя за Богом вторую половину пути, живут жизнью внутренней молитвы, покорности и восторга, на них нисходит святость Бога, как непреодолимая жажда жизни. И все же человек вопиет в бездонной искренности: «Я самый ужасный из всех грешников на земле! Я человек с нечистыми губами, ибо мои глаза видели Царя, Иегову Небесных сонмов». Ведь смирение и святость — близнецы, удивительным образом рождаемые послушанием в душах людей. Итак, Бог, любящий и нежный, призывает нас, недостойных, к союзу с Ним во всей Его славе.

Подход к страданию
Еще один плод святого послушания — это вход в страдание. Я не буду преувеличивать радость и восторг, хотя они несказанно велики в жизни, преданной Богу. Радость и восторг не нуждаются в защите. Но мы избегаем страдания и можем легко назвать всякое страдание злом. И тем не менее, мы живем в эпоху трагических событий, когда к безжалостным силам природы человек добавляет такие ужасы богохульства, которые влекут в ад не только тело, но и душу. А святое послушание должно вступить в этот мир не отстраненно, занятое собой, а как послушание, тронутое горестными муками. Душе, ослепленной Богом, дается не благодатное забвение, а скорее мучительно острое прозрение в мире людей. Источники страдания для утонченной души бесконечно возрастают, становятся почти нестерпимыми. Задумайтесь над этим парадоксом религиозного опыта:«Ничто не имеет значения; все имеет значение.» Я недавно провел незабываемый час с индуистским монахом. Он знал секрет этого парадокса, который мы обсуждали с ним:«Ничто не имеет значения; все имеет значение.» Это ключ к входу в страдание. Тот, кто знает только одну половину парадокса, никогда не сможет переступить порог тайны и уцелеть.
Среди нас существует здоровая, юношеская точка зрения, упрощающая проблему страдания. Эта точка зрения гласит:«Давайте уничтожим его». И какая-то доля страдания посредством большего страдания может быть устранена. Но остается неотступающая часть страдания, ужасная, непреодолимая в течении одной жизни, иссушающая все души, которые по-настоящему не укоренились в самой Вечности; она предстает перед тобой и передо мной, перед всеми сокрушенными душами Европы и Китая, Ближнего Востока и Индии. Немцы называют это Schicksal, или Судьба. Под этим словом они подразумевают все огромные силы природы, болезни, судорожные потрясения общественной жизни, которые уносят каждого по одиночке, как обломки в разбушевавшемся потоке, к неизвестному концу. Те, кто не подготовлены к этому внутренней уверенностью Иова:«А я знаю, Искупитель мой жив» (Иов 19:25), должны погибнуть в этом потоке.
Человек возвращается из Европы, в ушах его звучит плач, и он говорит:«Не поддавайтесь обману. Вы должны смело встретить Судьбу. Подготовка возможна только сейчас. Не дайте безоблачному небу обмануть вас. Когда пойдут дожди и разольются реки, подуют ветры и устремятся на дом ваш, ваше личное жилище, вашу собственную семью, ваши светлые надежды, ваши сильные мускулы, ваше тело, саму вашу душу, тогда, пожалуй, будет слишком поздно строить дом. Вы сможете укрыться только в стенах того дома, который у вас есть, и молиться о том, чтоб он был основан на Камне. Пусть вас не обманет ни расстояние во времени и пространстве, ни ложная безопасность, которую вам дает банковский счет и автомобиль, хорошее здоровье и трудолюбивые руки. У тысяч, возможно, у миллионов, таких же как вы, было все то же самое, а сегодня они погибают телом и, что хуже, душой.»
Наступил исключительно важный момент на земле, исчез последний след земного благополучия. Его никогда и не было, и религия всегда говорила об этом, но мы этому не верили. Некоторые из нас, Квакеров, все еще пребывают в состоянии заблуждения и по-детски надеются на пуховые подушки для своих ничтожных тел в мире, разъедаемом неописуемыми язвами. Не соблазняйтесь прелестями общепринятой жизни, добропорядочностью существования в тихом пригороде и спокойной прохладой своих хорошо обставленных домов. Казни Египетские обрушились на мир, на лачуги и дворцы, и от них никому нет спасения. В жизни невыразимо много страдания, слепого, причиняющего боль, неистребимого, не нового, но чрезвычайно усилившегося в наше время.
Вы возвращаетесь из Европы, с ужасом увидев, что жизнь людей, такая же изощренно культурная, как наша, но укорененная только во времени, имуществе, репутации, наполненная самообманом слабой видимости религиозной респектабельности и неподготовленная к святому послушанию удивительной жизнью преданности Вечному, такая жизнь сейчас обречена на безнадежное, безнадежное отчаяние. Потому что если вы принимаете за нормальную жизнь только то, что вы можете постичь, тогда вы будете стараться исключить мрачный, мертвый груз Судьбы, неизбежное страдание, которое является частью нормальной жизни. Вы никогда не придете к согласию с Судьбой, не сможете обуздать свою душу и нести бремя — своего страдания. Вы должны либо нести его, либо начать учиться божественной и суровой науке печали и восторжествовать в таинстве боли.
Возвращаются из Европы и призывают вас, вас, сидящих здесь, моих любезных, но часто беззаботно живущих друзей, открыть свои души такому крещению Вечности, которое превращает в ваших глазах этот мир обрушивающихся перемен в пустыню и укрепляет вас нерушимым покоем, который выше всякого понимания и который преодолевает все земные потрясения без разрушающего душу бунтарства.
Тогда и только тогда мы, оторванные от мирского и всецело преданные одному Богу, сможем надеяться стать голосами, вопиющими в пустыне Филадельфии и Лондона: «Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему» (Исайя 40:3). Это старые истины. Но сейчас время не для соблазнительных новинок, а для возврата к непреходящим истинам жизни, страдания и Вечности, и неограниченной преданности Тому, кто превыше всего.
Душа выпрямляется и растет в страдании. Но как мучителен этот рост души, готовящий нас к тому, чтобы разделить боль других! Все же путь святого послушания ведет нас от сердца Бога и проходит через Долину Тени.
Но существует также устранимое страдание, которое отступает только в результате долгих лет труда, усталости, непоколебимой веры, а возможно, разрешается лишь самой смертью.
Крест как догма — это безболезненная спекуляция; крест как пережитое страдание — это мука и величие. И все же Бог, по примеру собственной души, воздвиг Крест на пути святого послушания. И в сердцах тех, кого Он любит, Он творит чудо стремления к тому, чтобы приветствовать страдание и узнать его таким, как оно есть — это высший знак Его благодатной любви. Я не смею призывать вас к вашему Кресту. Но Он более настойчиво говорит в вас и во мне, с самим нашим существом в наши самые сокровенные моменты и нарушает наш покой заботами мира сего. Путем внутреннего убеждения Он привлекает нас к немногим очень конкретным делам, нашим делам. Обремененное заботами сердце Бога уточняет Его заботы в нас. Он дарует нам высочайшую ослепленность веры, видящее око чувствительной души и благодать неуклонного послушания. Тогда мы понимаем: ничто не имеет значения и все имеет значение, и мое дело имеет значение для меня, для окружающих и для Вечности. И если мы полностью смиримся, нам, возможно, будет дана сила быть послушными до самой смерти, даже до смерти на Кресте.
В глубине души я знаю, что некоторым из нас придется пересмотреть заново свою удобную жизнь, сосредоточенную на себе. Времена слишком трагичны, печаль Бога слишком велика, ночь человека слишком темна, Крест слишком величественен, чтобы жить, как мы жили, вне святого послушания. Это может повлечь, а может и не повлечь за собою перемену места жительства, профессии, финансового состояния, земного благополучия. Это означает следующее: некоторые из нас должны будут дать обет самоотречения и посвящения себя «Вечному Внутреннему», который явится таким же полным и окончательным, как обет средневекового монаха. Небольшие группы таких беспредельно преданных душ, познав друг друга в Священном Содружестве, должны будут дать нерушимый обет жить в этом мире, но не этим миром. Францисканцы Третьего Ордена, если будет на то Его воля, зажгут вновь тлеющие угольки веры в этом земном мире. Наши собрания предназначались стать такими группами, но теперь многие из них притупились, охладились и наводнились мирским. Но в наших собраниях есть еще такие внутренние группы мужчин и женщин, которые живут, дав обет вечного послушания Внутреннему Голосу, в мире, но не миром, готовые пройти вторую половину пути, покорные, как тень, отзывчивые, как тень, бескорыстные, как тень, — такие группы смиренных пророков могут заново возродить Общество Друзей и Христианскую церковь, и потрясти окружающий мир.

Простота и скромность
Венцом святого послушания является простота доверчивого ребенка, простота детей Бога. Это простота, которая лежит выше сложности. Это наивность, которая является другой стороной умудренности. Это начало духовной зрелости, которая приходит на смену суетливой поре религиозных поисков Царствия Божия. И все же сколь много людей попадает в ловушку, задерживается в развитии во время этого юношеского роста души! Знак этой опрощенной жизни — лучезарная радость. Она живет в Содружестве Преображенного Облика. Познавшая всю глубину печали, она не испытывает страдания, не раздражается, не знает напряжения, а в безмятежном, неторопливом спокойствии движется во времени с радостью и уверенностью Вечности. Полностью осознавая сложность человеческих проблем, она пробивается к Любви Бога и всегда остается верной Ему. Как сострадание у Шекспира, она — «могущественная из могущественнейших». Но она соединяет все послушные души в братстве смирения и простодушного поклонения Тому, кто является всем во всем.
Я имею в виду нечто более глубокое, чем опрощение наших внешних планов, наших деловых календарей, абсурдно заполненных назначенными встречами, сквозь которые многие из нас пробираются с неистовством и тяжело дыша. Все это становится проще при святом послушании, и можно действительно обрести покой и равновесие, которых нам не доставало. Но существует более глубокое, внутреннее опрощение всей личности, когда она становится спокойной, безмятежной, с детской доверчивостью постоянно внимает шепоту Вечности, вступает с улыбкой в темноту.
Это удивительное опрощение наступает тогда, когда мы сосредоточиваемся, когда мы живем с чистым взором, жизнью, исходящей из Священного Центра, где мы находимся во владении тишины и дыхания Вечности, и это полностью покоряет нас Ему. Некоторые из вас знают этот священный, обновляющий Центр вечного покоя и радости и живут в нем днем и ночью. Некоторые могут видеть его в отдалении и с тоской мечтают о том, чтобы проскользнуть в этот удивительный Центр, где душа живет рядом с Богом. Будьте верны этому томительному желанию. Это Вечное Добро зовет вас вернуться Домой, попастись на зеленых лугах, побродить вдоль тихих рек, пожить в покое присутствия Пастыря. Это жизнь за пределами лихорадочного напряжения. Нас зовут переступить через него, прийти к покою, силе, радости, любви и полному отказу от своего «я». Нас призывают доверчиво вложить руки в Его руку и идти святым путем спокойно, уверенно, положившись на Него.
Дуглас Стир мудро говорит, что подлинная религия часто оказывается враждебной моралисту. Ибо религия пренебрегает незначительными различиями между добродетелями и собирает все добродетели в одно высшее свойство любви. Жизнь полного послушания теперь управляема, едина, проста. Она охвачена любовью Бога и проходит среди людей в вечном пламени этой лучезарной любви. Опрощенный человек любит Бога всем своим сердцем, умом, душой и всеми своими силами и доверчиво пребывает в этой любви. И тогда мы по-настоящему любим своих ближних. И Содружество Мозолистых Рук сродни Содружеству Преображенного Облика в этой жизни Марии-Марфы.
Сегодня, когда бремя человечества так тяжко давит на нас, я начну не с особенностей служения, а с самого «Серьезного Призыва к Благочестивой Жизни», жизни такого смиренного послушания Внутреннему Голосу, о которой мы едва ли осмеливались мечтать. Поспешите к Тому, кто зовет вас в тишине вашей души. Голос Пастыря зовет нас к себе. Мы слишком долго служили двум господам и не осмеливались уверовать в Его любовь. Ищите Его все вы, торговцы жемчугом. Он — «пища взрослых людей». Поспешите к Тому, кто играет главную роль в драме времени и Вечности. Еще не поздно полюбить Его всей душой, безоговорочно подчиниться Ему и пройти через крещение силой апостольской жизни. Послушайте слова Святого Августина, когда он раскаивался в том, что запоздал в своей преданности Ему. «Слишком поздно я полюбил Тебя! О, Твоя красота, древняя и вечно новая! Слишком поздно я полюбил тебя! Смотри, Ты был во мне, а я кругом искал Тебя; искалеченный, я погружался в мир тех прекрасных форм, которые создал Ты. Ты был со мной, а я не был с Тобой. Меня удерживал далеко от Тебя мир вещей, которые, если бы не были в Тебе, не существовали бы вовсе. Ты звал, и кричал, и пробивал мою глухоту. Ты сверкал, светил и рассеивал мою слепоту. Ты источал ароматы, а я дышал и стремился к тебе. Я испытал и голод, и жажду. Ты дотрагивался до меня — я сгорал в поисках Твоего покоя. Когда я всей своей душой прильну к Тебе, я нигде не буду испытывать печали и затруднений, и я буду жить жизнью, всецело наполненной Тобой.»

БЛАГОСЛОВЕННОЕ СООБЩЕСТВО
Когда мы окунаемся во всепоглощающее море Божьей любви, у нас возникает новое, особое отношение к некоторым из наших собратьев. Это отношение так удивительно и богато, что мы отчаиваемся найти подходящее слово, достаточно значительное и весомое, для его обозначения. Выбираешь слово «содружество», но оно является бледным и слабым по сравнению со всем богатством, ясностью и теплотой того опыта, который лежит за этим словом. Ибо возникло новое качество сопереживания и любви, о котором мы прежде имели лишь смутное представление. Не те ли это узы любви, которые связывали ранних Христиан, основу основ Царства Божия? В радостном изумлении мы вступаем в новые отношения: мы и не подозревали, что в мире могут существовать такие отношения между детьми человеческими. Почему такая щедрость даруется столь недостойным, как мы?
Далеко не каждый из наших друзей видится нам в этом новом и особом свете. Наши личные отношения выстраиваются совершенно по-новому. Одни мужчины и женщины, которых мы прежде никогда не знали или которых мы замечали только как неясный фон наших более значимых отношений, становятся вдруг заметными и выделяются нашим вниманием как люди, которых мы знаем теперь до глубины души. Наши прежние разговоры с этими людьми могли быть краткими и редкими, но теперь мы знаем этих людей как бы изнутри. Мы обнаруживаем, что их жизнь уже находится в том Центре, в котором оказались и мы. И мы стремимся к дружбе с ними с той глубокой, истовой настойчивостью, которая не будет отвергнута.
Другие знакомства отступают как менее значимые. Мы осознаем теперь, что они всегда были более поверхностными. Возможно, мы провели вместе много счастливых лет дружбы и разделили много событий, но теперь мы знаем, что в глубине души мы никогда не были вместе в абсолютной тишине Центра, и вместе мы никогда не можем находиться там, где тихо и ярко горит свет Вечности. Потому что до тех пор, пока они не будут полностью послушны Богу, направлены к Свету, они могут быть только хорошими знакомыми, с которыми мы проводим дневное время. Мы можем затосковать по ним, сожалея о неясности их видения жизни, но отношение взаимопонимания и любви, которое связывает тех, кто живет в Центре, сохраняется лишь для немногих. Решительно и по-новому Содружество ищет отношений дружбы, сжигая, растворяя, облагораживая, преображая их в пылающем огне Небес.
Перестраиваются не только наши бытовые дружеские отношения, мы по-новому смотрим на наших друзей по религии. Многие впечатления и оценки подтверждаются, другие же изменяются. Некоторые наиболее активные руководители церкви, хорошо известные своей исполнительностью, люди, которыми мы всегда восхищались, предстают в рентгеновском свете Вечности суетливыми, преданными только наполовину, тоскливыми, самодовольными искателями, которые никогда не обрели равновесие и покой Вечного. Мы теперь видим неистощимую самоотдачу тех других наших собратьев по религии, поскольку Вечная Любовь возбуждает пылкое и настойчивое желание делать все ради и при помощи Христа, который укрепляет нас. В некоторых мы с сожалением отмечаем лихорадочную сверхзанятость, исходящую, однако, из самых лучших побуждений, занятость, не опирающуюся на глубокий покой, а нам не хотелось бы, чтобы они затушевали красоту своей души внешней суетою. Другие же, которые, возможно, не были красноречивыми ораторами, не делали значительных финансовых вкладов, не были приятными собеседниками или членами известных семей, оказываются людьми, на которых упала роса с небес, которые постоянно живут в Центре и которые, благодаря своему зрелому опыту, способны понять и оценить нашу пылающую душу и безграничное стремление к Богу. Не уполномоченные никакими земными учреждениями, они авторитетно приветствуют нас в Содружестве Любви.
«Посмотрите, как эти Христиане любят друг друга», — таким могло быть непроизвольное восклицание в дни апостолов.
Священное Содружество, Благословенное Сообщество всегда поражало тех, кто находился вне его. Совместное владение имуществом в начальной церкви является только отражением более глубокого и значимого участия в Жизни, основа и смысл которой лишь смутно видятся тем, кто еще ориентирован на себя, а не на Бога. Другие же не знают и не подозревают, как это ни трагично, о самом существовании такого Содружества людей, которое объединено общей жизнью и любовью. Вместо этого психологические и гуманистические взгляды по поводу присущей человеку общительности и стадности ведут к возникновению социальной теории церковной общины. Из этих взглядов проистекают церковные программы общения и социальных контактов. Драгоценное слово «Содружество» соотносится с чисто горизонтальным отношением человека к человеку, а не с горизонтально-вертикальным отношением человека к человеку в Боге.
Но при каждом глубинном открытии заново радостной непосредственности Бога появляется удивительная, внутренне взаимосвязанная группа преданных Богу мужчин и женщин, которые знают друг друга в Нем. Это ярко проявилось среди ранних Друзей. Ранний этап Евангелического движения обнаружил ту же взаимосвязанность в любви. Открытие Бога обычно приводит к открытию Содружества. Мы не создаем его преднамеренно, мы находим его, и мы все больше и больше обретаем себя в этом Содружестве так же, как мы все больше находим себя в Нем. Это священная матрица «общности святых», тело Христа, которым является Его церковь.
Уильям Брейтуэйт говорил, что день, когда Квакеры перестали быть Содружеством и стали Обществом Друзей, — это трагический день. И все же внутри этого общества, как и вообще внутри Христианской церкви, всегда существовало Святое Содружество, Благословенное Сообщество, ekklesiola in ekklesia, небольшая церковь внутри церкви.
Еще более поразительно это Святое Содружество, это Благословенное Сообщество для тех, кто находится внутри него. Можно ли удивляться, когда находишься у себя дома? В изумлении и благоговении мы оказываемся взаимосвязанными в неофициальных группах родственных душ. Идет «случайный» разговор, и через несколько минут мы осознаем, что нашли друг друга в Благословенном Сообществе. Иногда таким образом мы оказываемся связанными узами любви гораздо быстрее, чем люди, знакомые друг с другом многие годы. С беспредельной охотой мы продолжаем искать такие отношения дружбы и поражаемся явной летаргии тех, кто просто состоит членом общины.
В Братстве культурные, образовательные, национальные и расовые различия выравниваются. Неграмотные люди чувствуют себя непринужденно с истинно смиренным ученым, который живет Жизнью, а ученый с радостью и искренностью внимает драгоценному опыту общения Бога с рабочим человеком. Холодность по отношению к теологии уживается у этих людей с пылкостью сердец. Мы переступаем границы принадлежности к одной церкви и находим в Содружестве лютеран, римских католиков, иудеев и христиан. Мы перечитываем поэтов и святых, и Содружество расширяется. Мы жадно читаем Священное Писание, не думая о религиозной практике, а для того, чтобы найти больше друзей для души. Мы отбрасываем свои исторические познания о Священном Писании, чтобы понять тех авторов, которые жили в Центре подлинной Жизнью и Мощью. Особенно проясняется религиозная литература, поскольку «Подражание Христу», «Исповедь» Августина и «Практика Присутствия Бога» Брата Лоуренса говорят на языке душ, которые живут в Центре. Время раздвигается и исчезает, века и символы веры сливаются друг с другом. Сама смерть не воздвигает преград для Благословенного Сообщества, где люди живут, любят, работают и молятся, познавая ту Жизнь и Мощь, которые породили Священное Писание. И мы печалимся и поражаемся тому, что религиозные люди, которые еще не пришли в Сообщество Света, погружены в бесконечные головные проблемы.
Основа основ Святого Содружества — в Боге. Жизнь, погруженная в Бога, окунувшаяся в Него, утонула в любви, и мы знаем друг друга в Нем, знаем друг друга в любви. Бог — это путь, матрица, средоточие, отдушина. Как полагает Мейстер Экхарт, тот, кто целиком окружен Богом, окутан Богом, объят Богом, пылает бескорыстной любовью к Нему — такого человека никто не может тронуть, не затронув при этом Бога.
У людей, живущих такой жизнью, есть точка соприкосновения; они живут в общем радостном послушании. Они возвращаются в единый Центр, где чувствуют себя свободно с Ним и друг с другом. Словно у каждой души есть прочная опора, и эта прочная опора — единая Святая Основа, которая принадлежит всем. Люди в Содружестве связаны друг с другом через Него так же, как все горы вырастают из одной земли. Они постигают друг друга через Него. Он активно присутствует во всех, кто уступает Его воле, и наполняет всех Своим величием и Своей радостью.
Отношение каждого ко всем через Бога реально, объективно, сущностно. Это вечное отношение присуще каждой веточке, камню, птице, животному, праведнику и грешнику на земле. На всех ниспадает заботливая любовь Господа, настойчиво, убедительно. Но к тому, кто, имея свободную волю, отзывается на ласковый зов той Жизни, что стучится в его сердце, она приходит, она овладевает им, изменяет и преображает его. Пелена спадает с его глаз, когда ему позволяется отведать плод с древа познания, который действительно предназначается для исцеления народов, и он познает себя, своих друзей как собратьев в Эдеме, где Бог прогуливается с ними в прохладе дня. Поскольку существует таинственная многоликость Бога, наполняющего Собой вселенную, существует и единение тех душ, которые находят свой путь и возвращаются к Нему, к Тому, кто является их домом. Такие души оказываются в Святом Содружестве, в Благословенном Сообществе, которое возглавляет Бог.
Это сообщество жизни и любви гораздо глубже, чем можно предположить, исходя из представлений современной логики. Логика обнаруживает в основе каждой системы мышления некоторые главные предпосылки и постулаты, из которых могут быть выведены все остальные положения веры. Говорят, что те, кто опираются на общие исходные предпосылки, разделяют одну систему мышления. Но эти логические посылки исходят от интеллекта, являются его производными, попытками ухватить, прояснить и сделать понятными для себя и других какие-нибудь частицы того непосредственного опыта, который и является душой жизни. Мы должны прибегать к таким предпосылкам, но они экспериментальны, непостоянны и обусловлены тем культурным периодом, в котором мы живем. Святое Содружество выходит за эти интеллектуальные рамки к непосредственности опыта в Боге и ищет отклик в этом источнике реальных динамичных связей. Теологические споры возникают из-за различия в предпосылках. Святое Содружество, терпимое к этим важным, но скорее искусственным тонкостям, живет в Центре и радуется единению в Его любви. И это Содружество глубже, чем демократия, понимаемая как идеал групповой жизни. Это теократия, при которой правит Бог, наставляет и направляет своих послушных детей. Власть исходит не от человека, не от группы людей, а от Самого Бога-творца.
Не все члены Содружества обладают в одинаковой мере духовной проницательностью, но на некоторых из них более щедро падает озаряющий свет Его направляющей воли. «Друзья — старейшины», чутко настроенные на небо и на землю, играют важную роль в принятии практических решений. Было бы поистине ошибкой предположить, что Святое Содружество накрепко привязано только к одной политической системе либо неотделимо связано с судьбой какой-то одной временной структуры общества. Ибо меняющиеся судьбы демократии, фашизма и коммунизма преходящи, а Содружество в Боге — на все времена, оно вечно. Конечно, верно и то, что некоторые временные системы более, чем другие, благоприятны для процветания Содружества. Но во всех группах, нациях, вероисповеданиях оно появляется на свет, смеясь над разногласиями, так как существуя во времени, оно уходит корнями в Вечное.
Ни один человек не может воспринимать все преданные души в пределах крепкого Содружества с одинаковой отчетливостью. Существуют степени Содружества, от более широких, более рассеянных отношений любви до более близких и интенсивных отношений взаимопереплетенности. Как каждый из нас находится в определенной точке пространства, которая определяет для нас перспективное отношение всех предметов, одни из которых расположены
близко, другие — далеко, так и в отношениях любви — каждый из нас ближе к одним и более отдален от других.
В пределах более широкого Содружества возникает особый круг тех немногих, к которым каждый из нас чувствует себя особенно близким. Эти люди — наш особый дар и долг. Их «мы несем в себе» путем внутренней, безмолвной молитвы. Внутренним действием и отношением мы снова и снова возносим их на трон и удерживаем их там в силе. Это труд, настоящее усилие души. Это требует энергии, но совершается с радостью. Состав таких особых групп разнороден и частично совпадает. От каждого человека протягиваются нити дружеских отношений, различные по своей прочности. Общий результат в живой Церкви будет состоять в достаточном переплетении этих нитей, чтобы образовать поддерживающую, несущую сеть любви для всего человечества. Где Содружества нет — невидимой Церкви тоже нет, и Царство Божие еще не наступило. Ибо эти нити божественной любви и поддержки и есть суть Царства Божьего. Тот, кто в Содружестве, тот и в Царстве.
Два человека, три человека, десять человек могут находиться в живой связи друг с другом через Того, кто является основой жизни каждого в отдельности. Это поразительный опыт. Я могу его только описать, но не могу объяснить языком науки. Но в ярком опыте Божественного Содружества этот опыт присутствует. Мы знаем, что эти души постоянно с нами, все время облагораживая свою и нашу жизнь и приближая ее к Богу, открывая себя и нас в постоянном смиренном послушании Ему. Словно наши собственные границы раздвигаются, словно мы находимся в своих друзьях, а они в нас. Их сила, данная Богом, становится нашей силой, а наша радость, дарованная нам Богом, — их радость. В доверии и любви мы живем вместе в Нем. Этот опыт граничит с удивительными явлениями, над которыми посмеиваются уважаемые психологи и которые я не буду пытаться объяснить. Но крепкое ядро совместной жизни в Боге лежит в центре этого опыта, обновляя нашу жизнь, смелость, преданность и любовь. Ибо ежедневно и ежечасно свершается космическое Таинство, Хлеб и Вино разделяются меж нами божественным Служителем, и сущность Его тела становится нашей жизнью, а сущность его крови течет в наших жилах. Священно Содружество, дивен Служитель, чуден Грааль.
Частые личные контакты в этом Содружестве не обязательны, хотя и желательны. Недели, месяцы и даже годы могут пролетать, и все же действительность остается незамутненной. Беседы между членами Содружества тяготеют к Нему, Он дороже, чем сама жизнь. И все же степень, с которой нам дано раскрыть себя другим, изменяется в зависимости от времени, места и человека. И никогда не бывает полной. Потому что по мере приближения к полноте, слова уже больше не помогают, а наоборот, мешают, и наивысшее соединение радости и любви в Нем достигается в тишине Вечности.
Всякая дружба, лишенная этого, не является полной. Все личные отношения, которые существуют только во времени, не исчерпаны и не завершены для души, которая живет в святом послушании. Можем ли мы сделать так, чтобы все наши отношения с окружающими стали бы отношениями, пропущенными через Него? Наши отношения с кондуктором трамвая? Отношения с продавцом, который обслуживает нас в магазине? Как далек мир от этого идеала! Как далека Христианская практика от такого представления! И все же мы со своей стороны в этих отношениях можем источать Вечную Любовь в молчаливой, пытливой надежде встречать каждого человека в состоянии непреходящего ожидания и тихой, безмолвной молитвы любви. Потому что до тех пор, пока жизнь людей во времени не пронизана Вечностью во всех отношениях, Благословенное Сообщество не будет полным.

ВЕЧНОЕ НАСТОЯЩЕЕ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ЗАБОТА

Бывает, что Вечность врывается в настоящее и преображает всю жизнь человека в чудо веры и действия. Невыразимый, глубокий, исполненный славы, этот внутренний опыт служит источником нашей заботы обо всей вселенной, является истинной основой общественной деятельности. Эта внутренняя Жизнь и внешняя Забота на самом деле — единое целое, и по возможности их следует описывать одновременно. Но линейная последовательность слов — наш неизбежный удел; она заставляет нас рассматривать по очередности то, что является единым: сначала Вечное Настоящее и Временное Настоящее, а затем Природу и Основу Общественной Заботы.

Вечное настоящее и временное настоящее
Сегодня в нашем поколении существует тенденция предполагать, что религиозная жизнь оправдывает свое предназначение, потому что она изменяет общественный порядок. Проверка значимости любого предполагаемого взаимоотношения с Вечностью — это те блага, которые это взаимоотношение может принести мирским делам. Считается, что время и само значение событий во времени дадут оценку дружбе с Вечным. Мы дышим воздухом поколения, которое, согласно старому изречению, «относится ко времени серьезно». Люди сегодня относятся к времени гораздо серьезнее, чем к вечности.
Немецкая теология прошлого века подчеркивала существенную разницу между Посюсторонностью и Потусторонностью, или между тем, что Здесь и что — Там. Церковь обычно в основном интересовалась понятием Там, она была ориентирована на потусторонний мир, и ее мало волновал этот мир с его печалями и потребностями. Честному рабочему человеку, который испытывал экономические лишения, требовал хлеба, пшеничного хлеба, церковь того времени отвечала: «Ты думаешь о мирском, ты груб, ты материалистичен, ты ориентируешься на то, что происходит Здесь. Ты должен искать божественное, вечное, то, что находится Там». Но рабочий человек не был материалистом, он был просто голоден; и социализм Маркса обещал ему тот самый временный земной хлеб, в котором он нуждался, в то время как церковь упрекала его в отсутствии стремления к вечному Хлебу.
Теперь все изменилось. Мы живем в эпоху «посюсторонности», страстно озабоченные экономикой и политическим устройством жизни. И сама церковь в значительной мере стала посюсторонней, и большая часть Общества Друзей, мне кажется, в основном занята этим миром, нашим временем и временным устройством жизни. И оценка значения всякого опыта Вечности стала звучать так: « Меняет ли этот опыт жизнь во времени? Если да, давайте сохраним его, если нет, давайте отбросим его».
Я утверждаю, что это прискорбная перестановка истинного порядка причинности. Время — не судья Вечности. Именно Вечное — судья и испытатель времени.
Но говоря это, я вовсе не предлагаю отказаться от односторонности жизни Здесь и от интереса ко времени ради точно такой же односторонности Там; я не оправдываю и высокомерное презрение к этому искалеченному и кровоточащему миру тех, кто безмятежно нежится на солнечных берегах Вечного. Но я убежден, что в квакерском опыте Божественного Присутствия есть серьезное совмещение временного и вневременного, при этом главное значение и важность придается Вечному, творческой основе самого времени. Ибо «я увидел также, что существует океан тьмы и смерти, но безбрежный океан света и любви затопляет океан тьмы».
Возможность испытать это Божественное Присутствие как постоянно осознаваемый и подлинный факт, который видоизменяет и преображает все в жизни, — это главная весть Друзей миру.
Открыв однажды эту замечательную тайну, это новое измерение жизни, мы больше не живем только во времени, мы живем также и в Вечности. Мир времени не является больше единственной реальностью, которую мы осознаем. Возникает вторая Реальность, она оживляет, волнует нас, побуждает к действию, наполняет энергией, врывается к нам в душу и в своей любви обнимает нас вместе со всем, что находится в Нем. Мы одновременно проживаем нашу жизнь на двух уровнях — на временном и вневременном. Они образуют один ряд с колеблющейся границей между ними. Иногда господствует величественная Вечность, но при этом мы все же не забываем о нашей преходящей повседневности. Иногда тучи опускаются низко, и мы в основном находимся в мире времени, и все же в сумраке нашего сознания нас не оставляет едва заметное ощущение Присутствия.
Но хотя эти два уровня и колеблются в своей значимости, такое открытие Вечной жизни и Любви, охватывающее нас, — нет, всегда присутствующее (это мы слишком заняты, чтобы замечать его), — делает жизнь великолепной и обновленной. И про себя мы поем невыразимо сладкие песни и пытаемся сдержать избыток чувств и внутреннее веселье, чтобы нас не приняли по ошибке за людей, отведавших молодого вина. Очень трудно соединить вместе традиционную квакерскую благопристойность и этот жгучий радостный опыт познания Живого Присутствия! Я бы предпочел быть добрым Святым Франциском, распевающим свой гимн солнцу, нежели угрюмым, степенным Квакером, который питался, должно быть, исключительно духовными лимонами.
А теперь давайте рассмотрим обычный опыт времени, не затронутый великим открытием Вечной Жизни, зарождающейся в нас. Обычный человек, занятый тем, чтобы заработать себе на жизнь, проявляет осторожность, опаску, предусмотрительность. Он рассчитывает возможности. Он изучает прошлое с тем, чтобы предсказать будущее и управлять им. И когда он взвесил все факторы и исчислил результаты, он со всей энергией и трудоспособностью отдается упорной деятельности, намеченной его расчетливой мудростью.
И религиозная работа в значительной мере следует по точно такому же пути. С тонким и мудрым прицелом на будущее религиозные люди изучают прошлое, рассматривают все факторы, ситуации, которые они могут предусмотреть, и после этого решают, что будет целесообразнее предпринять или что наиболее соответствует христианской жизни, описанной в Евангелии. Затем они воздают молитву Богу с тем, чтобы Он укрепил их волю и придал им силы для выполнения их намерений.
В этом процессе время разворачивается подобно ленте назад от настоящего в прошлое и вперед от настоящего в будущее, в конце которого находится Новый Иерусалим. На этой ленте времени мы и живем, беспокойно изучая прошлое с тем, чтобы познать, как справиться с наиболее важной частью этой ленты, с будущим. Настоящий момент просто случайная разделительная точка, неустойчивая, не существенная, если не считать того, что посредством ее постоянного перемещения мы движемся вперед к более пышным лугам и более зеленым пастбищам будущего. Так, я боюсь, представляется слишком хорошо известный мир очень многим религиозным людям, тогда как возможен более глубокий и богатый опыт.
Опыт Божественного Присутствия изменяет эту знакомую картину. Наступают времена, когда Присутствие охватывает нас, совершенно неожиданно, не как результат мучительного усилия, и мы начинаем жить в новом жизненном измерении. Те из вас, кто испытал такую вершину великолепия, знают, что я имел в виду. На равнине повседневной жизни вдруг возвышается такое плато. Еще не осознавая этого, мы идем по вершине плато, и весь старый, знакомый пейзаж становится новым. Об этом очень хорошо говорит Павел: «Бывшее уходит прочь, смотри, все стало новым». Мы идем в мире, и все же над миром, испытывая головокружение от высоты, легкой поступью, безо всякого усилия, в спокойной уверенности, сталкиваясь с повседневными заботами, но никогда не теряя ощущения Присутствия. Иногда эти моменты, яркие и быстротечные, слишком сильно ослепляют, чтобы мы сумели рассказать кому-либо о них. Иногда они более продолжительны, но менее возвышенны и не приносят столь сильного ощущения величия и подъема; и все же они явно сродни более острым переживаниям. Такой опыт неэмоционален сам по себе, но пронизывая все чувства, он создает атмосферу покоя, полного и абсолютного покоя и безопасности.
Ощущение Присутствия! Я говорил о том, что оно подкрадывается к нам незаметно. Сохранилось воспоминание о Джоне Вильгельме Раунтри. Когда он вышел из кабинета известного врача, где ему сказали, что невозможно приостановить его прогрессирующую слепоту, он постоял несколько минут у перил с тем, чтобы собраться с духом, и «вдруг почувствовал, как его обняла любовь Бога, как будто бы видимое присутствие окутало его, и он преисполнился такой радостью, какой никогда не знал раньше». Удивительную своевременность нахлынувшей Любви испытал он, когда Вечное подступило к нему в его горе. Я не могу рассказать о подобной своевременности пережитого мной откровения, но мне знакомы его непредвиденный приход и угасание. Без сомнения многим, обладающим более богатым опытом, дано обрести покой Вечности, и он предусмотрительно даруется им в кризисные моменты жизни.
В непосредственном опыте Присутствия настоящий момент — не просто узловая точка между прошлым и будущим. Это местонахождение и сфера самого Божественного Присутствия. Лента времени больше не открывается с одинаковой отчетливостью нашему взору, потому что прошлое имеет меньшее значение и будущее значит меньше, ибо Настоящее содержит все, что необходимо для полного удовлетворения наших сокровенных устремлений. Зачем желать, стремиться, бороться, когда в настоящем есть все, чего только можно пожелать, и даже более того? Настоящий момент — это не что-то, от чего мы торопливо убегаем к тому, что будет, как мы надеемся, лучшим будущим. Вместо беспокойства о том, что будущее не принесет того, на что мы надеялись, что мы не сможем внести сполна свою долю, прежде чем тени вечера упадут на нашу жизнь, мы только воздаем тихую молитву Настоящему и говорим: «Оставайся, ты так сладостно». Вместо тревоги о том, что наше прошлое, наши прошлые ошибки, наши прошлые недостатки разрушат наши благие усилия в будущем, все наше прошлое ощущение слабости уходит, и мы стоим, выпрямившись в этом священном Настоящем, радостные, спокойные, уверенные, не знающие страха. Между покинутым прошлым и неизведанным будущим находится это священное Настоящее, которое расширилось до космических размеров, потому что внутри этого Настоящего — обитель Самого Бога. Мы, наконец, чувствуем себя в настоящем как дома. Беспокойные ветры времени утихают, ностальгическое томление земного путника, рожденного небом, успокаивается. Ибо одномерная лента времени ослабила свою власть над ним. Но эта власть ни в коем случае не исчезла. Мы живем во времени, на этой ленте, имеющей одно измерение. Но каждое временное настоящее оказывается продолжением Вечного Настоящего, и в Вечном Настоящем оно оценивается по-новому. Мы не просто заново открыли время; мы обнаружили в этой священной непосредственности Настоящего основу и источник самого времени. Ведь именно Вечное рождает наше священное Настоящее, более того, является нашим Настоящим, а время, как говорил Платон, просто есть его движущийся образ. Ощущение Присутствия напоминает два существа, как если бы они были объединены в единую конфигурацию с центром гравитации не в нас, а в том, Другом. Как движение двух тел, тесно связанных друг с другом и кружащихся в воздухе, определяется, главным образом, более тяжелым телом, точно так же переживание Присутствия несет в себе ощущение того, что нашей жизнью в значительной мере руководят, динамически направляют ее независимо от нас самих. Вместо того, чтобы быть активными, истовыми работниками церкви, тщательно и осторожно планирующими разумные шаги к счастливой жизни, мы становимся гибкими, менее хрупкими существами, не столь упрямыми в своем рационализме. Наполняющий нас энергией динамический центр находится не в нас, а в Божественном Присутствии, которое мы также разделяем. Религия — это не наша забота, это забота Бога. Чем скорее мы перестанем думать, что религия находится в наших энергичных руках, чем скорее откроем, что это трудится Бог, как Зачинатель, Покоритель, Вдохновитель, тем скорее мы поймем, что наше дело — призывать людей обрести покой и ощутить Присутствие, и в спокойном ожидании слушать едва уловимые указания Божества. Наша задача — помочь другим оставить, прекратить лихорадочные усилия самонадеянного религиозного фанатика в попытке угодить внешнему кумиру. Полагайтесь на Бога, который стучится в двери повседневности. Не мы одни, но и Бог — ищущий. Он Сам горит желанием расширить наше временное Настоящее и превратить его в Вечное Настоящее, наполнив его ощущением Присутствия. Я убежден, что религиозные люди не рассчитывают с достаточной серьезностью на Бога, как на активный фактор в мирских делах. «Смотри, я стою у дверей и стучусь», — но слишком много людей с добрыми намерениями так суетливо заняты, силясь сделать что-нибудь для Бога, что они не слышат, как Он просит их дать Ему возможность сделать что-нибудь через них. Мы можем восхищаться грандиозным размахом замыслов строителей башни в Долине Шинар, но им лучше было бы прислушаться и не заглушать зов с небес грохотом мастерка и скрипом строительных лесов.
Неизменный элемент в опыте Настоящего — это чувство невыразимой и изумительной радости, покоя, смиренного освобождения. В наши уста вкладывается новая песнь. Ни одна старая песнь не смогла выразить величия и радости этого Настоящего; нет такого Настоящего в прошлом, к которому можно было бы обратиться с тем, чтобы подобрать подходящий голос к этому Настоящему моменту. Родники жизни бьют по-новому в каждый новый миг. Когда ангел тревожит эти воды, не время стоять на берегу и рассказывать о чудесах в прошлом. Но главное не то, что новая песнь вкладывается в наши уста, а то, что ее вкладывают в наши уста. Мы поем, и все же это не мы поем, а Вечность поет в нас. Мне кажется, что когда мы находимся на духовном плато в Божественном Присутствии, певец — это не мы, а Бессмертное, и что Радость, которую мы познаем в Присутствии, не есть наша маленькая, частная, субъективная радость, утаенная от других, подарок лично нам от щедрого и милостивого Бога. Это радость, и покой, и безмятежность, которые существуют в самой Божественной Жизни, и нам дано разделить эту радость, вечно присутствующую во всех моментах в Настоящем. В наши уста вкладывается песнь, ибо Певец всех песен поет в нас. Это не мы поем, это Вечная Песнь Другого, который поет в нас, который поет нам и через нас миру.
Ведь священное Настоящее это не что-то, что мы встречаем на своем пути и чем мы овладеваем, благодаря своей активности и динамичной энергии. Динамичным является само настоящее, которое активно завладевает нами, которое активно вторгается в нашу жизнь и заново наполняет нас энергией в новом центре жизни. Мы можем полагаться на него как на единственный надежный принцип, как на всемогущий фактор всего происходящего в мире. Ибо Вечное настойчиво и активно врывается в повседневность, действуя посредством тех, кто охотно вверяет себя Вечному, отказывается от самоуверенности и эгоистических побуждений, то есть от побуждений, исходящих от нас, и послушно идет вслед за динамичным Вечным, чтобы оно через нас воссоздало наш временной мир.
Это первый плод Духа — радость, несказанная и полная славы.
Второй плод — это любовь. Он второй не по значению, а просто по порядку перечисления. Ибо истинно сказано, что когда мы испытываем Божественное Присутствие, океан тьмы затопляется безбрежным океаном света и любви. В Вечном Настоящем все люди видятся в новом свете. Мы раскрываем их в своей любви, и мы вместе с ними раскрываемся в великой Любви Бога, знакомой нам во Христе. Стоит вступить в это Настоящее, и люди становятся другими в наших глазах, когда мы видим их с высоты наших плато. Они уже не просто массы борющихся существ, которые способствуют нашим честолюбивым планам или срывают их, или которые в гораздо большем числе абсолютно чужды и отдалены от нас. Мы отождествляем себя с ними и страдаем, когда они страдают, и радуемся, когда они радуются. Можно даже сказать, что мы становимся космическими матерями, нежно заботящимися обо всех. Но это, я полагаю, ощущается только в самые напряженные моменты мистического экстаза, в то время как я рассматривал опыт более спокойных, не таких крутых вершин славы, опыт долгих дней и даже недель ощущения Присутствия, в котором, как сказал бы Айзек Пеннингтон, всегда свежи ростки Жизни. Такое ощущение Присутствия существует на широком фоне космической Любви и нежной заботы обо всем (включая растения, как подсказывает мой собственный опыт), но на переднем плане возникают особые объекты любви и нежной заботы, за которые мы несем ответственность. Людей, которых мы знаем лучше всего, видим чаще всего, с которыми чаще всего общаемся, этих людей мы любим заново новой и более глубокой любовью. Вот если бы мы смогли полюбить заново весь мир! Но временное настоящее выделяет перед нами особый отрезок времени и задает нам на это время конкретную обязанность. Обязанность, определяемая нашим положением в пространстве, сильно отличается от обязанностей, вытекающих из нашего положения во времени. Ибо мы можем совершить путешествие в отдаленные места и увидеть другую перспективу предметов и событий, но мы не можем отправиться из нашего временного настоящего в новое историческое измерение. Нахлынувшая Любовь Вечного Настоящего должна пробиться через нас в это временное настоящее.
Но каково содержание и какова цель этой жгучей Любви, Божественной Любви, прокладывающей свой путь в нас и через нас к другим? Они в том, чтобы другие тоже могли бы сделать великое открытие, тоже могли бы найти Бога или, лучше сказать, могли бы быть найдены Им, чтобы они смогли познать надвигающееся на них Вечное и превратить свою жизнь в оживший образ Вечной Жизни. Божественная Любовь — это не только Отеческая Любовь на небесах, скорбящая о блудных сыновьях. Там, где какое-либо сердце испытало небесную Любовь, там присутствует и Отеческая Любовь, которая скорбит о своих блудных сыновьях, там сердце пастыря тоскует об овцах, не имеющих пастыря, не знающих, где находятся зеленые пастбища, и даже не ведающих, что можно найти эти пастбища, там находится один из сынов Божьих, который горюет, видя, как его собратья сгребают веточки и соломинки, в то время как над их головами сияет венец жизни. Небесное вечное Настоящее в нас заставляет нас говорить казалось бы кощунственные вещи, потому что мы как бы принимаем на себя прерогативы Бога. Но это часть той поразительной смелости, о которой я собираюсь говорить в разделе о покое — еще одном важном плоде Духа.
Но сперва я отмечу новое содружество, которое возникает среди тех, кто нашел Любовь в Вечном Настоящем. Ибо те, кто возвратились к Принципу в самих себе, неудержимо тянутся ко всем другим, открывшим тот же самый Принцип. Содружество основывается не на сходном субъективном опыте, подобно взаимоотношениям людей, страдающих сенной лихорадкой. Оно основывается на общей Цели, и все знают, что эта Цель — сама Жизнь в них. Это та самая Реальность, которая уводит Квакерство от чистого индивидуализма и чистого субъективизма, как это часто и ошибочно интерпретируется.
Третий элемент, после любви и радости, в переживании Присутствия — это покой. И я осмеливаюсь говорить об этом, несмотря на то, что в этот самый час на нас давят тяжелым грузом трагедии Китая, Испании и немецких концентрационных лагерей.
Удивительным образом заботы отступают, когда они обволакиваются и оживляются Присутствием! Прежняя жизнь в одном измерении, которая двигалась только по ленте времени, всегда была напряженной жизнью. Правильно ли мы рассчитали свое прошлое? Какое непредвиденное событие может произойти в будущем и перечеркнуть все наши усилия? Напряжение! Перегрузка! Из такого подхода к жизни сплетаются те судьбы, о которых повествуют рассказы о мирском преуспевании в —Американском Журнале... Религиозные же люди думают, что нужно усердно трудиться, стараться угодить Богу, хорошо прожить жизнь и прийти к Царствию Божьему. Неужели ницшеанский идеал сверхчеловека с его героической, охватывающей весь мир властью оказал на церковь гипнотическое влияние, навязав ей сверхактивное отношение к жизни?
И вот приходит ощущение Присутствия. Вечное Настоящее прорывается сквозь временное настоящее, и все становится на свои места. Чувство полной безопасности и уверенности в том, что мы связаны с всепобеждающей Силой, заменяет прежнее беспокойство о Царствии Божьем. Эта безопасность касается как одного человека, так и группы людей, а также всего человечества. Тогда мы говорим: «Как мы могли быть такими слепыми?» Ибо наверняка все, имеющее ценность, становится прочным и надежным, благодаря Ему. Вера, смиренное, нерушимое, неспешное завоевание мира силой Любви — это часть покоя.
Ибо опыт Присутствия — это и есть опыт покоя, а опыт покоя — не есть опыт бездействия, а есть опыт силы, а опыт силы — это опыт поиска Любви, которая неустанно любовью прокладывает свой путь к победе. Тот, кто знает Присутствие, знает покой, а тот, кто знает покой, знает силу и идет по жизни, безраздельно веруя в то, что объективная Сила и Любовь, которые овладели им, овладеют и миром.
И непосредственным результатом этого является ослабление рассчитанных, рационально спланированных решений. Когда мы жили на одномерной ленте времени, мы должны были продумывать свою жизнь только сами. Нужно было осторожно прочитывать прошлое и тщательно планировать будущее. Ничего не следовало предпринимать, если расчеты не предсказывали успех. Никакой жизни вслепую, никаких смелых шагов в неизвестное, никаких благородных, но необоснованных, рискованных поступков, основанных на вере. Требовалось быть рациональными, здравомыслящими, умными, расчетливыми. Но приходит реальность Присутствия, и оказывается, что Настоящее-Вечное лежит в основе и порождает все временно-преходящее. И наступает удивительная, всепобеждающая жизнь в вере. Не с грохотом и стуком молотка, не с насупленными бровями и напряженными мускулами, а в тишине, силе, уверенности мы выполняем такие кажущиеся безнадежными дела, как устранение войны из жизни общества, и становимся на путь всемирного братства и межрасового содружества в мире, где все просчитанные шансы на успех ничтожны.
Я уже сказал, что рациональный элемент в нашем подходе к жизни ослабляется. Но контролирующие и координирующие соображения разума не устраняются из жизни, руководимой Присутствием, а заменяются побуждениями текущего момента. Между атомистическим, несведенным к целому хаосом временных настоящих моментов и логически последовательной, сведенной воедино целостностью рациональной системы, в которой время потеряло свое значение, — между этими двумя факторами мыслящие люди всегда стремились найти согласованность. Подчинение побуждениям Вечного Настоящего может включать абсурдную смелость веры перед лицом непреодолимых препятствий. Но это не лишает нас умного, рационального и скоординированного поведения, логического рассуждения и последовательности. Говоря о своих открытиях, Фокс сказал: он обнаружил, что «они соответствовали одно другому и отвечали Священному писанию». Существует единство, последовательность и разумная непрерывность в действиях людей, ведомых Духом. Пени во времена раскола между Уилкинсоном и Стори писал о противоречивых требованиях сепаратистов: «Как если бы Свет был несовместимым с самим собой или допускал бы единство не только при различных, но и при противоположных действиях в одной семье и стаде Бо-жием». Этот вопрос нуждается в более тщательном и более полном анализе. Я уверен, однако, что результат может быть таким, что разум и ум не устраняются из жизни тех, кто живет в Присутствии, с другой же стороны, рассуждение и интеллектуальный расчет не заменяют и не парализуют жизнеспособность и упорство Вечного Настоящего.
При ощущении Присутствия некоторые из прошлых моментов нашего временного настоящего полностью меняют свой характер. Наши прошлые неудачи способны парализовать нас. Вечное Настоящее может дать совет: «Предприми это». Наше временное настоящее говорит: «Посмотри, каким слабым ты оказался в прошлый раз. Лучше не пытаться делать этого теперь!». Но поддержка Вечного Настоящего оказывается достаточной, как это было, вероятно, с Моисеем: «Я непременно буду с тобой». Покоритесь Вечному Настоящему и в безмятежном покое, в смелости абсолютной веры вы можете вступить в полную чудес жизнь. Или, наоборот, наше временное настоящее может говорить: «Сделай это. Ты вполне готов к этому. Твое образование и подготовка достаточны для того, чтобы обучать, проповедовать, давать советы, направлять и предпринимать новое. Если не ты, то никто не будет этого делать». Но Вечное Настоящее в нас может говорить: «Остановись. Подожди. Не полагайся на себя. Не думай, что ты можешь убедить себя в своей обязанности что-то сделать. Разве ты не знаешь, что я могу превратить эти камни в людей, более способных, чем ты, сделать это?».
Итак, в вере мы идем вперед, с захватывающей дух смелостью, и в вере мы стоим неподвижно, непоколебимо, с поразительной уверенностью. Ибо временное настоящее уходит корнями в Вечное Настоящее, которое является постоянным Присутствием, бесконечным океаном света и любви, который затопляет океан тьмы и смерти.

Природа и основа общественной Заботы
Опыт Божественного Присутствия полностью удовлетворяет нас, и некоторые, подобно тем, кто стоял на Горе Преображения, хотят задержаться в нем навсегда и никогда не возвращаться в долины людей, где живут бесы, которых нужно изгонять. Но в опыте познания Бога существует нечто большее, чем ощущение того, что мы отрываемся от мира. Более богатый опыт, я уверен, это есть опыт Любви, которая посылает нас в мир. «Как Отец послал меня, так же и я посылаю вас», — это становится не внешним, санкционированным Библией приказом, но живым, жгучим опытом. Поскольку опыт переполняющей, всеобъемлющей Любви, которая находится в центре Божественного Присутствия, есть опыт Любви, которая обнимает все мироздание, а не только наши маленькие, ничтожные «я». «Пусть все люди будут такими же, как я», — это слова человека, которого Джон Хьюз обычно называл подлинным. Не только вся вселенная начинает источать новые запахи, как это обнаружил Фокс, но все приобретает новую ценность, когда объято безграничной Любовью Бога, при которой и малая птица не падает на землю без воли Отца. А вы — испытывали ли вы участие, видя падение малой птички? Не один Иисус испытывал его. И это не его умозаключение о нежной любви Бога, это запись его переживания в Боге. Душа смягчается по отношению ко всем созданиям, от птички, падающей на землю, до раба, избиваемого плетью. Жесткое лицо озабоченного деньгами финансиста так же глубоко трогает смягчившуюся душу, как и выгоревшие глаза шахтерских детей, попутных и невидимых жертв его так называемого успеха. Бывает ощущение, когда охваченные этой ужасной нежностью, мы становимся одно с Богом и несем в своих трепещущих душах грехи и бремя, мрак невежества и трагедию созданий всего мира, и страдаем их страданием и умираем их смертью.
Стихотворение Кагавы «К слезам», опубликованное в журнале «Христианский Век», основано на этом опыте:

О слезы! Непрошенные слезы!
Знакомые друзья с детских одиноких лет,
Долго мы были с вами в разлуке,
Зачем же снова вернулись вы ко мне?
В полночь, на рассвете, среди дня
Вы подступаете, приходите, не задерживаетесь.
О бесстрашные, с каким презрением
Вы рисуете картины Китая, раздираемого моими
братьями.
Я должен принять ваше презрение.
Но я не трус; послушайте меня, прежде
чем вы прольетесь снова.
Я люблю прекрасную Японию,
И Китай тоже люблю; я не могу выносить эту войну.
«Разве нет другого пути?» —
Так вопрошаю я свою душу весь день
И никогда не нахожу ответа;
Я живу, но только как душа-призрак.
Как Христос, который пронес наши грехи на Крест,
Так и я должен пронести грехи и бренность
моей страны.
Земля моей любви! Как тяжело нести твои грехи,
Моя голова низко склоняется над моим жалким телом.
О слезы! Непрошенные слезы!
Долго мы были с вами в разлуке.
Увы! Пришел тот день,
Когда вы снова должны вернуться ко мне.

Это голос подлинного человека; он знает нежность Присутствия, нежность, которая проявляется в обремененной, несущей Крест, повторяющей Распятие жизни.
Этому космическому страданию и космической ответственности мы должны противопоставить особую ответственность, которую мы испытываем, когда ощущаем заботу. Ибо квакерская забота является конкретным выражением этой космической нежности. Она четко и действенно сосредоточивает в каком-либо конкретном деле весь опыт любви и ответственности, который может превратиться в своей широкой неопределенности в неосознаваемое стремление к золотому Раю.
Забота обнаруживает себя в двух конкретных проявлениях. Это, во-первых, проявление Священной Заботы Бога по отношению ко всему мирозданию. Любовь Бога — это не просто рассеянная благосклонность. Как Вечное является корнем и основанием всех времен и одновременно разбито на отдельные моменты, так и бесконечная Любовь есть основа всех существ, источник их существования, и в то же время она несет в себе нежную заботу о каждом и ведет тех,  кто чувствителен к этой нежной заботе, к Благословенному Сообществу, где все поддерживают друг друга.
Но это, во-вторых, также и уточнение моей личной ответственности в мире, слишком огромном, и в жизни, слишком короткой, чтобы я мог выполнить все обязанности. Моя космическая любовь или Божественный Друг, который проявляет любовь через меня, не может в пределах 70 лет полностью осуществить свой замысел, то есть всеобщее спасение. Но Любящее Присутствие не нагружает нас всеми заботами одинаково; оно предусмотрительно назначает каждому из нас несколько главных дел, давая их нам как основную обязанность. Для каждого из нас эти особые дела являются нашей долей в радостном бремени любви.
Таким образом, состояние заботы имеет первый и второй планы. На первом плане — специальная задача, особо высвеченная, к которой мы относимся с особой озабоченностью и вниманием. Это именно та забота, о которой мы говорим и которую представляем на Ежемесячном Собрании. Но на втором плане существует другой уровень или слой всеобщей заботы обо всем множестве добрых дел, которые нужно делать. К этому мы расположены благосклонно, однако освобождены от активного участия в большинстве таких дел. И с легким сердцем относимся к крайне реальным нуждам, которые не являются нашей прямой обязанностью. Мы не можем умирать на каждом кресте, этого от нас и не требуется.
А за первым и вторым планами мы можем различить Предельный План, который является Вечной Озабоченностью Любви, предшествующий ее разделению на множество частностей тварного мира.
Мне хотелось бы подчеркнуть, насколько проще становится жизнь, если в ней царит верность только немногим заботам. Слишком многие из нас берутся за массу дел одновременно. Нас отвлекают интеллектуальные призывы проявить интерес к тысяче и одному доброму делу, и прежде чем мы осознаем это, мы оказываемся втянутыми
так, что не продохнуть, в перегруженные донельзя программы разных добропорядочных комитетов и благих начинаний. Я убежден, что эта лихорадочная жизнь разных церковных служащих не является полноценной. Дела, приходящие извне, наслаиваются одно на другое. Ведь мы не можем отказать другу. Согласие работать в солидном комитете должно на самом деле определяться внутренней потребностью, а не просто рациональной оценкой всех сопутствующих факторов. Жизнь, сосредоточенная на главной заботе, упорядочена и организована изнутри. И мы учимся говорить «Лет», так же, как и «Да», руководствуясь внутренним долгом. Простота и скромность квакеров должна выражаться не только в одежде, архитектуре и высоте надгробных плит, но также и в структуре относительно упрощенной и скоординированной жизненной программы общественных обязанностей. И я убежден, что заботы ведут за собой это упрощение и вместе с ним ту сосредоточенность, которая нам так нужна в противовес торопливым, поверхностным тенденциям нашего времени.
Мы попытались вскрыть основы общественной ответственности и отзывчивости Друзей. Они не просто в гуманности. Они не просто в жалости. Они не просто в исполнении Библейских заповедей. Они не просто в чем-то земном. Общественная озабоченность Друзей опирается на опыт — опыт Любви к Богу и внутреннее побуждение ко спасению, которое неотъемлемо от первых признаков пробуждения новой Жизни. Общественная забота есть динамическая Жизнь Бога, действующего в мире, которая проявляется в особой, выразительной, своеобразной, конкретной форме в каждой личности или в группе людей, восприимчивых и тонко чувствующих ведущие нити любви. Забота о мире рождена Богом, она часто удивительна, всегда священна, поскольку Жизнь Бога врывается в мир. Исполнение ее ведет к покою, силе и поражающей вере и радости, ибо в неторопливом спокойствии Вечное трудится во времени, победоносно принимая все на Себя.

ОПРОЩЕНИЕ ЖИЗНИ
Проблема, которая стоит перед нами сегодня, не требует много времени для формулировки. Наша жизнь в современном городе становится слишком сложной и многолюдной. Даже самые неотложные обязанности, которые, как мы считаем, мы должны выполнять, разрастаются в течение ночи, и мы не успеваем опомниться, как оказываемся согнутыми под бременем забот, утомленными, суетливыми, запыхавшимися, с трудом выполняя бесконечную программу назначенных встреч. Мы слишком заняты, чтобы быть хорошими женами своим мужьям, хорошими хозяевами, добрыми друзьями своим детям, хорошими друзьями своих друзей и совершенно не имеем времени, чтобы быть друзьями тех, у кого нет друзей. Но если мы отстранимся от общественных занятий и интересов для того, чтобы спокойно проводить время со своей семьей, чувство гражданина будет виновато нашептывать нам на ухо требования, нарушающие наш покой. Мы должны проявить интерес к школам, где учатся наши дети, уделить внимание гражданским проблемам нашего общества. Более широкие национальные и международные проблемы также тяготят нас. Наш профессиональный статус, общественные обязанности, наше участие в той или иной очень важной организации требуют к себе внимания. В своей неистовой верности мы стараемся ответить по крайней мере на самый необходимый минимум обращений. Но мы устали и запыхались. И видим, что наша жизнь ускользает, и сожалеем об этом, —так мало мы вкусили покоя, радости, безмятежности; а между тем мы наверняка знаем, что жизнь наша должна вместить более широкую душу. Кажется, что моменты, когда мы погружаемся в глубину тишины сердца, так немногочисленны. С виноватым сожалением мы должны откладывать до следующей недели ту более глубокую жизнь неколебимого спокойствия в священном Присутствии, где, как мы доподлинно знаем, находится наш истинный дом. И все потому, что эта неделя слишком занята.
Но мы не должны тратить драгоценное время, просто констатируя проблему. И хотя нам нравится жалеть себя, мы не должны тратить время, сетуя на бедность жизни, вызванную перенапряжением наших возможностей. Мы не должны спешно прибегать к решению, страстно желая хотя бы раз сегодня же получить результат с тем, чтобы показать, что то время, которое мы затратили на нашу проблему, не пропало даром. Мы должны подстригать и подравнивать свое дерево, но не в безжалостной спешке, всегда наготове с прививочным ножом, а только после того, как мы поразмыслили о дереве, которое мы подстригаем, о том окружении, в котором оно живет, о жизненном соке, который его питает.
Позвольте мне прежде всего высказать предположение, что мы даем ложное объяснение сложности нашей жизни. Мы возлагаем вину за эту сложность на сложные обстоятельства. Наша сложная жизнь, говорим мы, объясняется сложным миром, в котором мы живем, с его радио и автомобилями, которые дают нам больше возбуждения на каждый час, чем получали наши бабушки за целый день. Это объяснение внешнего порядка заставляет нас в некоторые минуты обратиться с легкой завистью к мыслям о существовании на тихом острове в Южном Море, или к тем дням, когда наши прабабушки и прадедушки отправлялись на лошадях и двуколках со звенящими колокольчиками по хрустящему снегу, чтобы провести день со своими бабушками и дедушками на ферме. Позвольте мне уверить вас, что я попробовал жить в южных морях в течение года, испытав долгую, томительную праздность тропиков. И я обнаружил, что мы везем с собой в тропики ту же самую безумную лихорадочную жизнь, которая знакома нам на большой земле. Не следует винить сложность окружения за сложность нашей жизни, как бы нам этого ни хотелось. Я должен признаться, что я ужасно раздражался в тот год на Гавайях, потому что в некоторых отношениях окружение казалось слишком простым.
Мы, западные люди, склонны думать, что наши большие проблемы приходят извне, что они обусловлены обстоятельствами. На самом деле мы просто не умеем справляться с нашей внутренней жизнью, где лежат истинные корни наших проблем. Я бы высказал мнение, что подлинное объяснение сложности нашей жизни — внутреннее, а не внешнее. Отвлечение наших интересов внешними обстоятельствами отражает внутреннее отсутствие целостности нашей собственной жизни. Мы пытаемся быть несколькими личностями одновременно в то время, как все эти личности не организованы единой направляющей Жизнью внутри нас. Каждый из нас склонен быть не единой личностью, а целым комитетом личностей. Есть гражданское «я», родительское «я», финансовое «я», религиозное «я», общественное «я», профессиональное «я», литературное «я». И каждое из наших «я» по очереди является не участником в совместной работе, а отвратительным индивидуалистом, громко голосующим за себя, когда приходит время голосования. И слишком часто мы следуем обычному методу нахождения быстрого решения противоборствующим требованиям в нас. Словно в нас есть председатель комитета наших многих «я», который не объединяет этих многих в единое целое, а просто подсчитывает голоса по каждому решению и оставляет недовольное  меньшинство.  Требования каждого  «я» подавляются. Если мы начинаем работать в комитете по негритянскому образованию, мы сожалеем о том, что не можем помочь занятиях в Воскресной школе. Мы не интегрированы. Мы в полном смятении. Мы действительно чувствуем, что нас разрывают многие обязательства, и мы пытаемся все их выполнить.
В результате мы несчастны, беспокойны, напряжены, подавлены и боимся оказаться поверхностными. Ибо издалека доносится шепот, слабый призыв, предчувствие более богатой жизни, которая, как мы чувствуем, проходит мимо. Истощенные сумасшедшим ритмом наших каждодневных нагрузок, мы еще больше истощаемся из-за нашего внутреннего беспокойства, потому что мы догадываемся, что существует жизнь, намного более богатая и глубокая, чем это торопливое существование; жизнь неторопливого спокойствия, мира и силы. Если бы только мы могли проскользнуть в этот Центр! Если бы только могли найти Тишину, которая является источником звука. Мы видели и знали некоторых, кто, как нам казалось, обнаружил этот глубинный Центр, где капризные требования жизни сливаются воедино, где «Нет», так же как и «Да», можно произнести с уверенностью. Мы видели образцы такой жизни, цельной, не запутанной переплетениями поспешных решений, неторопливой, бодрой, свежей, положительной. Люди, живущие такой жизнью, не предаются пустому безделью или заведомо бесполезным мечтаниям; они заняты тем, что несут свою полную нагрузку, как и мы, но не натирают плечи грузом, а идут с тихой радостью и легкой поступью. Мелочи их будничной жизни окружает аура бесконечного покоя, силы и радости. Мы так напряжены и возбуждены из-за своей перегруженной жизни; они же пребывают в состоянии душевного покоя и равновесия.
Если Обществу Друзей есть что сказать, то именно по этому поводу. Жизнь должна быть сосредоточена в Центре, божественном Центре. Каждый из нас может прожить такую жизнь удивительной силы, покоя и безмятежности, цельности, уверенности и незамысловатого разнообразия при одном условии, а именно: если мы действительно захотим этого. В нас всех — божественная Бездна,    священный    Безграничный   Центр,    Сердце, Жизнь, Тот, кто говорит в нас со всем миром. Мы все временами слышали этот божественный Голос. Порой мы следовали ему, и тогда устанавливалось поразительное равновесие жизни и ее поразительная эффективность. Но слишком многие из нас обращали внимание на этот Голос только время от времени. Лишь временами мы подчинялись Его божественному руководству. Мы не считали, что это Священное в нас является самым драгоценным в мире. Мы не отказывались от всего другого, чтобы служить только ему. Позвольте мне повторить. Я боюсь, большинство из нас не отказались от всего прочего ради того, чтобы внимать Священному внутри нас.
Джон Вулмэн сделал это. Он решил так устроить свои внешние дела, чтобы быть в любой момент чутким к этому голосу. Он опростил свою жизнь в соответствии с ее отношением к божественному Центру. Ничто по-настоящему не имело такого значения, как внимание к этому Корню всей жизни, который он нашел в самом себе. И открытие Квакеров в том-то и состоит: нарастающий голос божественного руководства, любви и присутствия более драгоценен, чем небо и земля. Джон Вулмэн никогда не позволял, чтобы интересы его торговых дел перерастали реальные нужды. Когда приходило слишком много покупателей, он отправлял их в другие лавки к более нуждающимся торговцам и портным. Его внешняя жизнь упростилась на основе внутреннего об-
ращения к Целому. Он обнаружил, что мы можем быть мужчинами и женщинами, ведомыми Небесами, и полностью и безоговорочно подчинил себя этому благословенному руководству, придерживаясь Центра и отогреваясь в Нем.
Я сказал, что его внешняя жизнь упростилась, и умышленно употребил пассивный залог. Ему не нужно было бороться, отрекаться или напрягаться, чтобы достичь простоты. Он подчинился Центру, и его жизнь стала простой. Она стала синоптической. Она обрела чистоту ока. «Если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло». Его многие «я» объединились в одно подлинное «я», единственной целью которого стало идти смиренно в Присутствии, под руководством и по воле Бога. Среди его многих «я» большинству не нужно было подавлять недовольное меньшинство. Словно в нем был председательствующий, который в торжественной священной внутренней тишине улавливал суть собрания. Я бы предположил, что квакерский метод проведения деловых собраний применим также и к управлению нашей личной жизнью изнутри. Святитель стоял рядом, во внутренней жизни Джона Вулмэна, как и Иисус, когда Он стоял над казной и смотрел, как мужчины и женщины бросают в нее свои дары.
И под молчаливым, наблюдающим взором Святителя стоим мы все, осознаем мы это или нет. И в этом Центре, в этой священной Бездне, где Вечное живет в основе нашего существа, снова и снова пересматриваются ценность наших жизненных программ, наших даров Ему, наших подношений в виде исполняемых нами обязанностей.
Многое из того, что мы делаем, кажется нам таким важным. Мы не смогли сказать «Нет» этим делам, потому что они казались нам столь важными. Но если мы сосредоточиваемся, согласно старому выражению, и живем в той священной Тишине, которая дороже жизни, и переводим свою жизненную программу в тишину души, с полной открытостью готовые действовать и отказываться от действий по Его велению, тогда многое из того, что мы делаем, теряет для нас свою значительность. Я хотел бы свидетельствовать об этом, исходя из своего личного опыта, милостиво дарованного мне. Происходит переоценка многого того, что мы делаем или пытаемся делать, она совершается для нас, и тогда мы знаем, что нам делать и что отставить в сторону.
Позвольте мне говорить с вами очень откровенно и очень серьезно о Том, кто дороже жизни. Вы действительно хотите прожить свою жизнь, каждый момент своей жизни в Его Присутствии? Вы действительно желаете всем сердцем, жаждете Его? Вы любите Его Присутствие? Любит ли Его каждая капля крови в вашем теле? Выдыхает ли каждый вдох, который вы делаете, молитву, хвалу Ему? Вы поете и танцуете в себе, торжествуя в Его любви? Приняли ли вы решение принадлежать Ему, и только Ему, пребывая каждый момент в святом послушании? Я знаю, что говорю, подобно евангелисту старых времен. Но я не могу не делать этого, я также не осмеливаюсь сдерживать себя и быть чопорным и светски приличным. Мы слишком долго были чопорными и сдержанными. Пламя Божьей любви, нашей любви к Богу и Его любви к нам очень горячо. «И люби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всеми силами твоими». Действительно ли мы поступаем так? Направлена ли любовь постоянно к Богу в наших умах, в течение всего дня? Орошаем ли мы свою работу тихими молитвами и восхвалениями Ему? Живем ли мы в постоянном покое Бога, покое в самой глубине наших душ, где нет никакого напряжения, и Бог уже победил весь мир и все наши слабости? Эта жизнь, этот прочный, неизменный покой, который никогда не оставляет нас, эта спокойная сила и неторопливое завоевание самих себя, внутренняя победа над самими собой, внешняя победа над миром — все это предназначается нам. Это — жизнь, освобожденная от напряжения, тревоги и спешки, ибо мы обретаем частицу Космического Терпения Бога. Не потому ли наша жизнь становится неколебимой, что мы явно дошли до основания скалы, которая зиждется на любви к Богу? Это первая и главная заповедь.
Хотите ли вы жить в таком удивительном божественном Присутствии, когда жизнь изменяется, преображается и превращается в покой, силу, славу и чудо? Если хотите, тогда вы можете так жить. Но если вы скажете, что у вас нет времени погружаться в обновляющую тишину, я могу только ответить вам: «Ну тогда, на самом деле, вы и не хотите, вы еще не любите Бога больше всего на свете, всем своим сердцем и душою и всеми силами». Потому что, исключая периоды, когда у нас в семье кто-то болен, когда у нас маленькие дети и мы оказываемся в состоянии сильнейшего напряжения, мы находим время для того, что мы действительно хотим делать.
Мне хотелось бы быть беспощадно решительным в разоблачении всякой фальшивой подделки абсолютной преданности внутреннему божественному Присутствию, устремленности любви к Богу. Я должен признаться, что она не требует много времени и не усложняет вашу жизнь. Я нахожу, что в течение всего дня можно дышать жизнью коротких слов любви, хвалы, молитвы, поклонения, произносимых шепотом. Можно переживать очень напряженный день, если говорить о его внешней стороне, и при этом находиться постоянно в священном Присутствии. Нам обязательно необходимы полчаса или час спокойного чтения и отдыха. Но я нахожу, что можно нести в себе обновляющую тишину почти все время. Я с восторгом читаю Брата Лоуренса, его книгу «Практика Присутствия Бога». В заключение Четвертого Разговора о нем сообщается: «Он никогда не спешил и никогда не медлил, но все делал вовремя с ровной, неизменной сдержанностью и спокойствием духа. «Время работы, — говорил он, для меня не отличается от времени молитвы, и в шуме, и в грохоте посуды на моей кухне, когда несколько человек в одно и то же время говорят о разном, я один на один с Богом в величайшем спокойствии, как если б я был на коленях у святого причастия.»» Истинная причина нашей неспособности сосредоточиться — не в отсутствии времени; я боюсь, она заключается в том, что слишком многим из нас не достает радостного, восторженного восхищения Им, глубокой любви, направленной к Нему ежечасно, днем и ночью.
Я думаю, это ясно, что я говорю по сути о революционном изменении образа жизни. Религия — это не есть что-то, что должно добавляться к нашим иным обязанностям, и таким образом еще больше усложнять нашу жизнь. Жизнь с Богом — это центр жизни, а все остальное перестраивается и объединяется ею. Она дает чистоту ока. Самое важное заключается не в том, чтобы постоянно протягивать чаши с холодной водой миру, испытывающему жажду. Мы можем быть так безумно поглощены, стараясь выполнить вторую великую заповедь «Возлюби ближнего своего как самого себя», что оказываемся недостаточно зрелыми в своей преданной любви к Богу. Но мы должны любить Бога, как своего ближнего. Это вам следует сделать, но и то, другое, не оставлять недоделанным.
Существует такой образ жизни с Христом в Боге, что среди повседневных дел человек про себя возносит краткие молитвы, мимолетные хвалы, приглушенно шепчет слова поклонения и нежной любви к Запредельному в нас. Никому не нужно об этом знать. С вами же я говорю об этом, потому что это — священное откровение, которое не принадлежит мне, его надо передать другим. Можно жить в почти постоянном состоянии бессловесной молитвы, направленной к Богу, к людям, к замыслам, которые мы вынашиваем в своем сердце. В этом не нужно никакой спешки; это жизнь, не поддающаяся описанию, полная славы, внутренний мир великолепия, в котором мы, недостойные, можем жить. Некоторые из вас знакомы с ней и живут такой жизнью, другие могут с тоской мечтать о ней; главное — она может быть вашей.
Вот из такого священного Центра и определяются наши жизненные заботы. Из нашего общения с Богом вытекает забота о мире. Мы не можем хранить любовь Бога только для себя. Она переливается через край. Она оживляет нас. Она заставляет нас по-новому видеть нужды мира. Мы любим людей, и мы скорбим, когда видим, что они слепы, когда могут быть зрячими, что они дремлют, окруженные всеми земными удобствами, когда им следует бодрствовать и жить жертвенно, что они принимают мирские блага как нечто, принадлежащее им по праву, в то время как они только временно вверены им. Поскольку именно из этого святого Центра мы по-новому любим людей, по-новому любим своих ближних как самих себя, мы испытываем потребность   быть   средством  их пробуждения.   Человек больше всего нуждается не в еде, одежде и жилище, как бы ни были они важны, а в Боге. Мы неправильно поняли природу бедности, думая, что это экономическая бедность. Нет, это бедность души, лишенность обновляющего, любящего Божественного покоя. Приглядитесь пристальнее к бедности и посмотрите, действительно ли мы удовлетворяем самые насущные потребности в наших планах экономического спасения? Эти планы важны. Но они являются второстепенными шагами на пути переустройства мира. Первый шаг — это освященная жизнь, преображенная и сияющая в славе Бога.
Эта любовь к людям почти так же поразительна, как и любовь к Богу. Хотим ли мы помогать людям из-за того, что нам жаль их, или потому, что искренне любим их? Мир нуждается в чем-то более глубоком, чем жалость, он нуждается в любви. Как избито звучат эти слова, и как они истинны! Но нужно ли нам проявлять возбужденную спешку в нашей любви к людям, охватывая всех людей и все дела нашей любящей заботой? Нет, это — дело Бога. И Он, кто трудится в нас, разделяет свою безмерную заботу на части и возлагает на каждого его долю. Она и становится нашим делом. Жизнь из Центра — это жизнь, направляемая Небесами.
В большой степени то, что мы принимаем на себя множество обязательств, объясняется нашей неспособностью сказать «Нет». Мы посчитали, что это дело должно быть сделано, и мы не увидели никого, готового взяться за него. Мы оценили необходимость, рассчитали свое время и решили, что, вероятно, мы сможем куда-нибудь втиснуть это дело. Но решение было опрометчивым, оно было принято не в сокровенном убежище души. Когда мы на обращения к нам за помощью говорим «Да» или «Нет» на основании головных решений, мы должны объяснять причины себе и другим. Но когда мы говорим «Да» или «Нет» на основании внутреннего руководства и тихих ободряющих побуждений из Центра нашей жизни, либо на основании отсутствия какого-либо проявления этой Жизни, одобряющей наш отклик на обращение к нам, мы не можем предложить никакой другой причины, кроме одной — воли Бога, как мы понимаем ее. Вот тогда-то мы и начали жить под водительством. И я нахожу, что Он никогда не ведет нас к невыносимой суете запыхавшейся лихорадочности. Космическое Терпение становится отчасти нашим терпением, ибо в конце концов Бог трудится в мире. Не только мы одни трудимся в мире, неистово выполняя работу, которая преподносится Богу.
Жизнь из Центра — это жизнь неторопливого покоя и силы. Она проста. Она безмятежна. Она удивительна. Она торжествует. Она сияет. На нее не требуется времени, но она занимает все наше время. И она обновляет наши жизненные планы и делает их всепоглощающими. Нам не нужно суетиться. Он — наш кормчий. И когда наш короткий день закончен, мы спокойно ложимся отдыхать, ибо все хорошо.