Достойный Друг
Жизнь Лукреции Мотт

Маргарет Хоуп Бейкон

Всеобщая Конференция Друзей. Филадельфия, Пенсильвания (США)
В память о Луизе Л. Пейдж
О книге
«Достойный Друг» – биография Лукреции Мотт, известной участницы реформаторского движения в Америке XIX века, написанная автором многочисленных книг, статей и рассказов об истории квакерства – Маргарет Хоуп Бейкон. Повествование выходит далеко за рамки одной конкретной жизни и представляет широкий срез американской  действительности конца 18-19 века. На страницах книги мы встречаем имена и события, связанные с возникновением и развитием движения аболиционистов и борцов за права женщин. И если русскоязычному читателю более-менее знакома история борьбы против рабства, то борьба за равноправие мужчин и женщин освещена гораздо слабее, а тем более роль квакеров в этих движениях.
Произведение Маргарет Хоуп Бейкон восполняет этот пробел. Несомненным достоинством книги является внимание к милым, иногда забавным  черточкам характеров, к деталям. Быт, семья, любовь и дружба не теряют своего значения на фоне событий, сыгравших значительную роль в развитии современной цивилизации.
Наталия Наказнюк (переводчик)
Содержание
Глава 1   «Истинность и справедливость нашего Дела»
Глава 2   Родом с Нантакета
Глава 3   Школьные годы
Глава 4   Замужество и первые трудности
Глава 5   Мучительный разрыв
Глава 6   Крестовый поход против рабства
Глава 7   Дом на Северной Девятой улице
Глава 8   Смешанные аудитории
Глава 9   Конгресс в Лондоне
Глава 10  Затаившись
Глава 11  Ходить в Свете
Глава 12  Это произошло в Сенека-Фоллз
Глава 13  Время многих испытаний 
Глава 14  Мать равноправия
Глава 15  Переезд за город
Глава 16  Тень Гражданской войны
Глава 17  После юбилея
Глава 18  «Мой путь к спокойствию не скор»
Глава 19  Кроткое прощание
ГЛАВА 1
«Истинность и справедливость нашего Дела»
На протяжении всего лета 1853 года толпы посетителей первой международной выставки заполонили Нью-Йорк.  Хрустальный Дворец – строение из стекла и стали, созданный по образцу лондонского оригинала, занимал целый квартал между 41-й и 42-й улицами к востоку от Шестой авеню, в Брайант-Парке. Внутри располагались промышленные выставки со всего мира, включая такие курьезные экспонаты, как новая ножная швейная машинка. Рядом с Дворцом возвышалась цилиндрическая стеклянная башня, служившая обсерваторией, куда посетителей возносил к небу лифт, приводимый в действие паром. С башни можно было увидеть весь огромный город, простирающийся к северу до 50-й улицы, а к югу – до Касл-Гарден в Бэттери. Приезжие выстраивались в терпеливые очереди, чтобы попасть в это неземное блаженство. Коренные жители Нью-Йорка, уже отсмотрев шоу, устав от  многолюдных улиц и от того, что невозможно было найти спокойное местечко, чтобы поесть, начали тосковать – поскорее бы эта выставка закончилась…
И вот, на первой неделе сентября, как раз когда на город обрушилась сильная жара и запасы терпения истощились, город подвергся свежему нашествию визитеров, беспокойства от которых оказалось больше, чем от остальных. Группа за группой в город для проведения своих съездов прибывали радикальные реформаторы. Так, к примеру, проходили два конкурирующих собрания сторонников трезвенности, но на одно из них делегаты-женщины допускались, а на другое – нет. Был запланирован съезд аболиционистов, который наверняка мог послужить источником неприятностей в городе под управлением Таммани Холла и демократов, выступающих за сохранение рабства. И в довершение всего, намечалась встреча радикалов, посвященная правам женщин. Грандиозное сборище Блумерсов, – как саркастически заявил Джеймс Гордон Беннет в «Нью-Йорк Геральд». Были и другие подобные статьи – Речи Блумерсов мужского и женского родов. Эмансипированные женщины воспряли духом, и т.п. 
[Блумерсы – оригинальные шаровары, создание которых ставило целью сохранить викторианскую благопристойность, при этом сделать движения более свободными. Штанишки носили под юбкой, которая была чуть ниже коленей. Называются по имени Амелии Блумер (1818-1894), сторонницы социальных реформ. – прим. переводчика]
Вечером 6 сентября банда от Таммани Холла разогнала заседание по правам женщин, которое проводилось в бродвейском Доме молитвенных собраний  недалеко от Ворт-стрит. Утром следующего дня женщины, по двое, по трое, начали собираться. Кое-кто облачился в новомодный наряд с блумерсами, представлявший собой своего рода тунику поверх турецких шаровар, но большинство предпочли спокойные закрытые платья с широкими юбками, согласно моде того времени. У многих на лице было написано беспокойство. По пути к Бродвею они заметили группки хулиганов Таммани Холла. Их легко было узнать по белым панамам, тяжелым золотым цепям, панталонам в обтяжку и начищенным сапогам. В большинстве своем они состояли членами спортивного клуба под управлением капитана Исайи Райндерса, бывшего речного бродяги, а ныне, за услуги, оказанные Таммани Холлу, назначенного на должность  весовщика Нью-Йоркской таможни. Не нападут ли бандиты Райндерса сегодня снова? Женщины тревожно озирались в сумеречном пространстве огромного Молитвенного дома. Ровно в 10 часов утра невысокая женщина в квакерском сером одеянии вышла на подиум и объявила второй день работы Нью-Йоркского съезда по правам женщин открытым. Ее голос звучал мелодично и уверенно, осанка была прямой, а спокойное лицо было похоже на камею. Она была не просто президентом съезда, все ее уважали,  как мудрую старейшину, политического лидера вновь образованного движения за права женщин. Когда Лукреция Мотт начала говорить, по залу пронесся тихий вздох, исполненный облегчения и удовлетворения.
«Беспорядки и суматоха, сопровождавшие завершение нашего вчерашнего заседания, хотя и заслуживают величайшего сожаления, поскольку демонстрируют неразумное и ничем не обоснованное стремление некоторых лиц не слышать голос истины или же, точнее, заглушить этот голос вульгарными воплями, тем не менее, если взглянуть на произошедшее с правильной точки зрения, то окажется, что некоторые аспекты произошедшего заслуживают похвалы» – так начала она свою речь. За всю свою жизнь она не попадала в ситуации, подобные той, что случилась вчера, и, тем не менее, ни  одна из женщин не закричала и не выказала признаков испуга, заметила она. А их отвага – разве не превратилась она в довод в пользу тех самых требований, поборниками которых они выступали? «Я полагаю, что спокойствие, которое женщины сохраняли во время вчерашних волнений, являло собой воистину прекрасное зрелище, а их самообладание, я считаю, заслуживает восхищения…  Предположим, здесь собралась бы группа женщин, привыкших полагаться на кого-то другого. Несомненно, они тут же разразились бы криками, призывая своих «защитников». Но мы, безусловно, можем поздравить себя с тем, что продемонстрировали уверенность в собственных силах, берущую свое начало в осознании истинности и справедливости нашего Дела».	
Многие из присутствовавших считали прекрасным зрелищем самообладание самой Лукреции Мотт, поскольку, если бы нападавшей на них шайке поручили избрать одну-единственную мишень для своей ярости, они конечно бы сосредоточились на маленькой фигурке в сером. Лукрецию Мотт называли Богиней Чернокожих за ее роль первопроходца в аболиционистском движении, зачастую на нее нападали за веротерпимость, за  еретические взгляды противницы субботничества, а иногда даже называли социалисткой. Она была самым настоящим символом реформаторов,  сующих нос не в свои дела, «неистовых, мужеподобных женщин», против которых «Геральд» метал громы и молнии, и кому банда Райндерса собиралась заткнуть рот. Она не хотела председательствовать на этом съезде. Среди собравшихся были женщины помоложе, им следовало бы быть на ее месте. Но доводы участниц были ей прекрасно знакомы. Ни у кого не было умения владеть собой и авторитета, достаточных для поддержания порядка и для того, чтобы повести за собой перепуганных женщин через такие серьезные испытания. Более того, она ощущала непреодолимую внутреннюю тягу к тому, чтобы исполнить свой очевидный долг. Она прошла весь утомительный путь, идя в Свете, веруя в то, что послушание придаст ей силы вынести любое испытание.
Лукреция Мотт представила ораторов: Чарльз Берлей, журналист и аболиционист, прославившийся своими длинными рыжими кудрями и эпатажными речами; темноволосая Эрнестина Роуз, урожденная польская еврейка, знаменитая своими взглядами агностика, реформатор и феминистка; круглолицая Люси Стоун и Сьюзан Б. Энтони с резкими чертами лица, работающие вместе с Лукрецией в движении за права женщин; тонкий, лысеющий, кроткий с виду Уильям Ллойд Гаррисон, издатель «Либератора» – его чучело болталось на виселицах повсюду на Юге. Время шло, и постепенно зал заполняли буяны и скандалисты, их свист и насмешки прерывали речи ораторов. Лукреция поддерживала порядок, сохраняя внешнее самообладание, хотя внутри у нее все сжималось и кипело.
Ее нисколько не удивляло то, что ораторов то и дело прерывали выкриками. Накануне она предупредила сестер делегаток, что, теперь, когда стало очевидным – женщины требуют безусловного полного равенства, им нечего ожидать, кроме роста враждебности. Сопротивление любой значительной перемене ожидаемо, поскольку такая перемена сотрясает самые основы существующих привилегий, напомнила она.
У нее ушло двадцать лет горького опыта на то, чтобы усвоить этот урок. И хотя добрые жители Нью-Йорка осуждали бесчинства банды Райндерса, они мало что делали для того, чтобы пресечь насилие. Конечно же, шайку Райндерса необходимо осудить, но чего же ещё следовало ожидать, спрашивали друг друга благовоспитанные нью-йоркцы. Если бы радикалы добились своего, Нью-Йорк мог потерять гораздо больше, нежели только спокойствие. Город зависел от Юга в торговле, а ирландских рабочих-иммигрантов, служивших движителем бурно процветающей индустрии алкоголя, научили опасаться конкуренции со стороны освобожденных чернокожих.
Аболиционистам мало было угрожать экономическим основам общества, они открыто объявили о своей оппозиции церкви и государству, поддерживающим рабство. И сейчас, со своими разговорами о правах женщин, они нападали на последнюю цитадель мужчины, на незыблемость и нерушимость его дома. 
Нью-Йорк в целом выражал отношение всего урбанистического Севера. Большая часть тех, кто придерживался умеренных взглядов, вздохнули с облегчением, когда Компромисс 1850 года, разработанный Кэлхуном и Уэбстером, навсегда уладил мучительную проблему рабства на новых территориях и спас Соединенные Штаты от катастрофы гражданской войны. Но теперь радикальные аболиционисты со дня на день угрожали нарушить деликатное равновесие своими требованиями расторжения договора, и отказом выполнять его. И нападение  Райндерса было попросту выражением того гнева, который пылал в сердцах многих добропорядочных граждан. 
К вечеру галереи были заполнены до отказа. Уже утомленная Лукреция представила Соджорнер Труф, высокую чернокожую женщину, бывшую рабыню, которая зажгла аудиторию прошлогоднего съезда по правам женщин в Эйкроне, Огайо своей речью, начинавшейся следующими словами: «Вот тот мужчина говорит, что женщинам надо помогать садиться в карету и переносить их через канавы, а еще им нужно везде уступать лучшие места. Мне никто и никогда не помогал садиться в карету и перебираться через грязные лужи, да и места никто мне не уступал. Но разве я не женщина?» На все возрастающий беспорядок в нью-йоркском зале она отреагировала,  просто зеркально отобразив чувства аудитории: «Да уж, знаю я, что вам не по нраву видеть цветную женщину, которая стоит перед вами и чего-то вам тут рассказывает, да еще и про права женщин, вас это конечно раздражает и освистать меня хочется. Нас всех низвергли так низко, что никто и подумать не мог, что мы поднимемся снова, но слишком долго мы были внизу, и мы восстанем снова, и вот  мы здесь». 
Но ни красноречие Соджорнер, ни внушающее уважение присутствие Лукреции уже не могли обуздать настроение толпы, усиленной вновь прибывшим подкреплением из местных баров. «Заткнись!», «Лучше выпей стаканчик!», «Отправляйся домой» издевательски кричали они ораторам. 
Кое-кто из женщин запаниковали – одна схватила Лукрецию за руку, когда та, призывая к порядку, начала стучать председательским молоточком. Может, ей следовало вызвать полицию? Но это пошло бы вразрез с ее принципом непротивления. Тогда, может быть, передать слово Эрнестине Роуз, официальному представителю съезда, без малейших колебаний готовой прибегнуть к применению силы? Лукреция быстро согласилась на компромисс и уступила место председателя. Эрнестина собралась объявить заседание оконченным, но стук молоточка потонул в общем шуме. В зале вспыхнули беспорядки. 
Хулиганы набросились на мужчин – Гаррисона, Берлея и чернокожего священника Генри Хайланда Гарнета. Женщин грубо отталкивали и отшвыривали в сторону. Снаружи целая группа хулиганов поджидали появления выступавших  с явным намерением побить их. Даже те женщины, чьей храбростью Лукреция восхищалась утром, побаивались выйти из здания. Увидев их замешательство, Лукреция попросила своего сопровождающего вывести нескольких женщин в безопасное место. 
«Но кто же позаботится о Вас?»,  – спросил он. 
«Мне поможет вот этот мужчина», – сказала Лукреция, беря под руку ближайшего дебошира.
Кое-кто утверждает, что это был сам капитан Райндерс. Он обычно держался в стороне от таких столкновений, но на сей раз явился, поскольку нескольким парням из его группы грозил арест, и он хотел лично разобраться в этом деле. Друзей Лукреции охватила тревога. Приятели Райндерса наблюдали за происходящим, выжидая, как он себя поведет. Сам он явно был захвачен врасплох, но, после короткой паузы и взгляда на точеное миниатюрное лицо,  вежливость взяла верх. С очень серьезным лицом он провел маленькую женщину через зал, превращенный в поле битвы его же собственными усилиями. Было слишком шумно, и они не могли обменяться ни словом, пока не вышли наружу. Тогда Лукреция торопливо поблагодарила его и присоединилась к своим друзьям. 
Это могло бы послужить окончанием удивительной встречи, если бы Лукреция не увидела его на следующий день в нью-йоркском ресторане. Извинившись перед друзьями, она подошла и села за его стол. При дневном свете он не мог не видеть, что вчерашняя красавица оказалась хорошо сохранившейся шестидесятилетней женщиной. Они поговорили несколько минут, она вновь поблагодарила его за любезность и распрощалась.
Как только Мотт отошла, Райндерс поинтересовался, как ее зовут. Ему сказали, что это и есть Лукреция Мотт. 
«Лукреция Мотт?» – удивился он. Эта добрейшая бабушка – скандально известная Лукреция Мотт? «Что ж, она показалась мне доброй и разумной женщиной».
Здравомыслящая бабушка, радикальный реформатор, кроткая сторонница непротивления, воинствующая поборница прав женщин, Лукреция Мотт была ведущей фигурой Америки девятнадцатого века. Ее долгая жизнь, охватывавшая практически целое столетие, одновременно и отражала, и сама влияла на развитие американской мысли по мере того, как страна продвигалась от нации мелких торговцев и фермеров к вступлению в Индустриальную эпоху.  Ее неистовое отождествление себя с обездоленными, а вместе с тем типичный талант янки найти практическое решение сложных  проблем, сделали Лукрецию созидающей силой в области социальных реформ. Многие из ее идей опережали свое время по меньшей мере на целое столетие. 
Викторианцы превратили Лукрецию Мотт в живую легенду, особо выделяя ее кротость и спокойствие и уводя в тень ее напористость и решительность. Последовавшие позднее биографы придерживались того же образа. Безусловно, она была добросердечной  и любящей женщиной и прекрасно умела держать себя в руках. Однако ей были свойственны и многие человеческие слабости. Она была вспыльчивой, острой на язык, часто упрямой. Самолюбивая и даже тщеславная больше обычного, она наслаждалась высоким мнением других о себе. Временами она принимала себя слишком всерьез, но своеобразное чувство юмора спасало ее от напыщенности. Она любила жизнь здоровой любовью, которая иногда казалась чересчур приземленной ее более изысканным дочерям.
В те дни, когда женщинам не полагалось выказывать свое раздражение, Лукреция годами изо всех сил старалась его скрыть, и в результате страдала от расстройства пищеварения. В зрелом возрасте, однако, она научилась преобразовывать свое негодование в гнев праведный и использовать эту энергию в своих крестовых походах. Спасти желудок было уже поздно, но, по мере того, как она научалась признавать и выражать свое негодование, Лукреция становилась более открытой для любви и духовных порывов. Освобождаясь от внутренних ограничений, она тем самым обретала новые источники энергии, дававшие силы должным образом отвечать на всё возраставшие запросы, поступающие со всех сторон. Шли годы, проходили десятилетия, но она по-прежнему была готова к новому росту, и наконец, состарившись, стала человеком, полностью раскрывшим свои возможности.
ГЛАВА 2
Родом с Нантакета
Лукреция Мотт частенько заявляла, что она родом с острова Нантакет, и это не было простой констатацией факта, это было утверждением ее самобытности. История, география и обычаи родного острова сформировали ее личность и подарили ей то самоощущение, которое она пронесла через всю жизнь. Хотя ей и пришлось уехать с острова в возрасте одиннадцати лет, в сердце своем она оставалась тамошней жительницей. Лукреция постоянно приезжала на остров, привозила с собой детей, потом внуков и правнуков – пока ей не исполнилось восемьдесят три года. И до последнего вздоха она любила цитировать высказывания нантакетцев и упоминать их обычаи.
Нантакет, расположенный в тридцати милях от побережья Кейп Кода, представляет собой серповидную песчаную косу длиной в одиннадцать миль, окруженную предательскими мелями. Деревья были срублены на дрова давным-давно и большая часть острова лишена растительности, за исключением болот, заросших вереском, раскидистым кустарником морской сливы и дикой клюквы. Когда туман рассеивается, резкий ослепительный свет, оставляющий четко очерченные тени, заливает остров. Кажется, что домики, крытые дранкой, прижимаются к земле, и стены их отсвечивают серебром от постоянного воздействия ветра и соли. Летом розы оплетают дома и заборы, а болота становятся похожими на лоскутные одеяла, собранные из зеленых и лавандово-лиловых лоскутков. Зимой на острове царят черные, серые и белые оттенки, некоторым такой пейзаж кажется пустынным и безотрадным, но тем, кто научился любить его, он кажется прекрасным. И неизменен шум прибоя и крики чаек. 
Основанный в 1659 году десятью «владельцами», Нантакет рос и развивался довольно медленно до начала расцвета китобойного промысла. С 1700 по 1850 год остров был центром китобойной промышленности Соединенных Штатов, мужчины остров Нантакет уходили в море и добирались до Китая, в поисках китового жира и ворвани. А их женщины в это время работали на фермах и в лавках и руководили жизнью острова. Результатом такого положения дел стало появление стойких и отважных мужчин и женщин, полагающихся на собственные силы, славящихся острым умом,  расчетливостью в торговле и яростной независимостью.
Лукреция Мотт была истинной дочерью своего острова, потомком сразу двух семейств первых поселенцев, Тристрама Коффина и Питера Фольгера. Поскольку Бенджамин Франклин был внуком Питера Фольгера, он и Лукреция были дальними родственниками. Оба были борцами и новаторами, но, поскольку Лукреция была женщиной, перспективы, открывавшиеся перед ней, были весьма ограничены, и ее талантам пришлось искать иных применений. Если бы она росла в любом другом месте, а не на Нантакете, она могла бы так и остаться незамеченной. Но жизнь на острове, наделявшая женщин большой долей ответственности, плюс религия, доминантной чертой которой является вера в равенство мужчин и женщин, создали атмосферу, в которой женщина могла обрести свою стезю. Великой Женщиной называли Мэри Старбак, предка Лукреции по боковой линии, за ее роль в управлении островом в ранние годы существования колонии. Мария Митчелл, кузина, была первой женщиной-астрономом в стране. 
Отцом Лукреции был Томас Коффин-младший, морской капитан, проводивший большую часть времени в море, охотясь за кашалотами. Ее мать, Анна Фольгер Коффин была женщиной дружелюбной, сильной, с хорошим чувством юмора. Она держала лавку и тем самым обеспечивала себя и детей, пока муж был в море. Они поженились в январе 1790 года и обосновались в небольшом домике на Фэир-стрит, проходившей по-над величественной гаванью. Здесь, 13 октября 1790 года, родилась их первая дочь Сара, а 3 января 1793 года – вторая дочь, Лукреция.
Девочки родились в захватывающее время. В 1788 году была ратифицирована Конституция Соединенных Штатов, содержавшая в себе компромисс по рабству. В 1789 году разразилась Французская Революция, принесшая с собой взрыв новых представлений о равенстве всех людей. Достопочтенный Бенджамин Франклин в 1790 году возглавил в Конгрессе США масштабное движение против работорговли. Мэри Вулстонкрафт, англичанка, жившая во Франции,  в 1792 году опубликовала новый труд, озаглавленный «Борьба за равноправие женщин». Эпоха Просвещения подходила к концу. Начиналась Эпоха Романтизма. 
Сам Нантакет только-только начал оживать после долгого периода суровых лишений во время Войны за независимость. Благодаря своему квакерству Нантакет занимал позицию нейтралитета, вследствие чего его корабли захватывали и британцы, и американские патриоты. В итоге от флота в 150 судов осталось только 12. Поставки с «материка», в которых отчаянно нуждались жители острова, были отрезаны, и большие банды лоялистов, спасавшиеся бегством, высаживались на остров и грабили то немногое, что было у островитян. 
[Лоялисты – колонисты, проживавшие в английских колониях Северной Америки, и занявшие во время Войны за независимость 1775-1783 сторону метрополии. – прим. переводчика]
Кое у кого еще оставались небольшие лодки, и моряки ухитрялись по ночам доставлять на остров самое необходимое, иначе островитянам пришлось бы голодать и дрожать от холода.
В конце войны нантакетцам пришлось приступить к медленному и тяжкому труду по восстановлению китобойной промышленности.
Когда Лукреция была еще совсем ребенком, морские вояжи ее отца были успешными. В 1797 году,  когда ей было уже почти пять лет, он купил землю на углу улиц Фэир и Скул, пониже его первого маленького домика. И там построил большой, красивый жилой дом, который стоит и сейчас. Дом был по-настоящему солидный и основательный, с каминами,  обрамленными в каждой комнате сосновыми панелями, широкой лестницей с изогнутыми перилами и огромной кухней, в которой могла собираться вся семья. На Скул-стрит выходило узкое помещение, где Анна Коффин держала свою лавку, пока Томас был в море. Возвращаясь домой из школы, Лукреция всегда знала, дома ли мать, по открытым ставням в лавке. И там ее всегда ждали теплый прием, чашка чаю, а возможно и ломоть маисового хлеба.
В этом большом доме на Фэир-стрит проходило детство Лукреции, там она выметала золу из камина, мыла посуду, качала колыбель, ведь в семье Коффинов на острове Нантакет родились еще четыре сестры и брат. Всех своих дочерей Анна учила шить и вязать, а особенное внимание уделялось умению готовить нантакетские блюда, рецепты которых передавались из поколения в поколение – к примеру, треску с луком по-фольгеровски, особый рецепт приготовления телятины или свинины с мясным соусом, пудинг с ежевикой. И хотя Лукреция всегда оставалась маленькой и хрупкой, она отличалась здоровым аппетитом. На всю жизнь у нее осталась  особая любовь к еде, приготовленной по-нантакетски.
Сразу у подножия холма раскинулась просторная гавань и большой Прямой Причал, где вставали на якорь самые большие суда. Команды, являвшие собой весьма пестрый состав моряков – были там и янки, и индейцы, и чернокожие с Кабо-Верде, и португальцы – грузили тюки и кипы. Тут же громоздились ящики с чаем и шелком из далекого Китая. Близ причала другие матросы готовили котлы для вытапливания китового сала, из него добывали ворвань. Там же располагались  и мастерские, обслуживающие китобойный промысел – такелажная, где вили канаты; бондарные, где делали бочарную клепку; кузница, где ковали гарпуны и свайки. Пока корабль готовился к отплытию, моряки, громко переругиваясь, сновали из одной мастерской в другую. У причальной стенки, ожидая погрузки, хрюкали свиньи и кудахтали куры,  Наконец, отдавались швартовы, часть парусов убиралась, и судно готовилось медленно и осторожно прокрасться через узкий выход из бухты.
На окраине города, вдоль тенистых мощеных улиц построили свои особняки из беленого кирпича с обязательным изящным веерообразным окном над дверью самые богатые морские купцы. Кое-кто из богатых нантакетцев не были квакерами, а принадлежали к так называемым мирянам. Если задержаться около их домов, можно было увидеть женщину в ярких одеждах или даже мужчину в парике. Во время одной из таких прогулок в центре города Лукреция Коффин стала свидетелем сцены, оставшейся в ее памяти на долгие годы. Толпа собралась на городской площади, чтобы посмотреть, как женщину наказывают кнутом у позорного столба. Маленькая девочка не знала, в чем состоит ее преступление, но в душе вспыхнуло негодование, и она запомнила увиденное. Семьдесят пять лет спустя Лукреция привела своих внуков и правнуков к месту, где стоял позорный столб, и дрожащим голосом поведала детям, как она была тогда разгневана.
За городом раскинулись фермерские земли, там  паслись овцы и коровы, а под летним солнцем вызревал урожай. Фольгеры, дедушка и бабушка Лукреции, были фермерами, и ей нравилось навещать их, смотреть, как стригут овец или ехать вместе с дедом на тряской, пропахшей ароматным сеном телеге. Каждую весну отмечали праздник телятины. Свежее мясо считалось на острове роскошью, и день, когда забивали теленка, становился традиционным праздничным днем, днем сбора всей семьи. Согласно нантакетскому обычаю, в первый день праздника телятины приглашались все родственники мужа, а на второй день – родственники жены. Но, поскольку все на острове, так или иначе, приходились друг другу родственниками, на семейных встречах собиралось огромное количество людей, отчего дети пребывали в крайнем возбуждении. 
Однако бабушка Лукреции была строга, и когда девочка приезжала к Фольгерам, ее загружали домашней работой. Иной раз, когда бабушке случалось делать замечание, озорной характер девочки брал верх, и она дерзила в ответ. Как-то раз в самом конце тамошнего пребывания, бабушка сказала, что хотела разрешить Лукреции поехать с дедушкой в поле на возу с сеном. Но, поскольку Лукреция плохо себя вела, поездка отменяется. «Ну и зачем, – думала Лукреция, – надо было вообще мне об этом говорить?» Потом она вспоминала: «Я забыла о том, что натворила, а вот ее бессердечие отпечаталось в памяти навсегда».
Старшую дочь Коффинов Сару окружает ореол таинственности. Вероятно, она была инвалидом. Пока она была ребенком, ей никогда ничего не поручали делать, и она никогда не ходила в школу. В возрасте тридцати четырех лет она упала в доме своей матери и вскоре после этого умерла. Кроме того, о ней нет никаких упоминаний в семейной переписке. Спустя много лет после ее смерти, племянница мимоходом упомянула, что та «была не в себе». Но точная природа ее инвалидности так и остается тайной, покрытой мраком времени.
Из-за проблем с Сарой Лукреция фактически стала старшей дочерью. Она была главной помощницей Анны Коффин, служила у нее на посылках и присматривала за младшими детьми. Когда отец на долгое время уходил в море, она оказывалась у матери основной компаньонкой, и даже вела домашнее хозяйство под бдительным присмотром тетушек, когда мать отправлялась «на материк» за товаром для своей лавки. Благодаря такой близости, у Лукреции возникла глубокая любовь к матери и стремление отождествлять себя с нею, сохранившиеся на всю жизнь. До пятидесяти одного года Лукреция жила вместе с матерью или неподалеку от нее, обращаясь к ней за советом и поддержкой. После кончины Анны Фольгер Коффин, Лукреция хранила память о ней, опираясь на материнскую систему ценностей и по-прежнему считая ее своей внутренней судьей. «Так говорила моя мама» и «Так делала моя мама» – эти выражения оставались частью жизни Лукреции до самой старости. И хотя она вышла далеко за пределы круга деятельности старшей женщины, теплота их отношений оставалась источником ее силы.
Ее отношения с отцом менее прозрачны. Поскольку, когда Лукреция была еще ребенком, он часто и подолгу  отсутствовал, то и образ его казался расплывчатым – конечно, любимым  и уважаемым, но он никогда не был по-настоящему близок с дочерью. Когда его рискованные спекуляции, морские походы и коммерческие предприятия не приносили успеха, а наоборот, создавали трудности для Анны, Лукреция всегда была на стороне матери. Но именно от Томаса Коффина она унаследовала колоссальную физическую энергию и склонность к риску, ставшие неотъемлемыми чертами ее развивающегося характера. 
Ее положение старшего ребенка способствовало укреплению уверенности в себе и обостренного чувства собственного «я». Ее сестра Элиза, родившаяся в декабре 1794 года, стала подругой Лукреции на протяжении всей жизни, всегда играя роль добродушной и послушной младшей сестры. В 1797 году у Коффинов умерла новорожденная дочь, а в 1798 году родился их единственный сын Томас Мейхью. Позже появились  на свет еще три сестры: Мэри в 1800 году, Лидия в 1804 (умерла в младенчестве) и в 1806 году – Марта. По отношению к брату и всем сестрам Лукреция Коффин демонстрировала собственническое, слегка властное отношение. Она никогда не стеснялась указывать  им, как себя вести. И в детские годы она была остра на язык, вспыльчива и остро ощущала несправедливость. Но в то же время отличалась особой теплотой, веселостью и живостью, что привлекало к ней других детей. 
С четырех лет она проводила в школе каждый божий день по пять часов. Несмотря на вечную нехватку времени, Анна Коффин все-таки ухитрилась научить ее буквам и цифрам дома, а в школе Лукрецию учили читать, писать красивым разборчивым почерком, считать и заучивать наизусть. Школу, в которую она ходила, построили нантакетские квакеры в 1797 году, и расположена она была поблизости от дома собраний. Мальчики там корпели над уроками под руководством учителя, а девочки – учительницы, пока не наступала их очередь отвечать. 
В книге под названием «Умственное совершенствование», написанной английским Другом Присциллой Вейкфилд, Лукреция прочитала о работорговле. В книге очень живописно описывалось пленение чернокожих на побережье Гвинеи, разлука семей и заточение рабов в трюмы кораблей. Лукреция пришла в ужас, прочитав о том, как на полпути от Африки до Карибских островов многие рабы погибали от недостатка воздуха, воды, нормальной еды и отсутствия физической активности. Их калечили жестокие капитаны кораблей, а некоторые намеренно морили себя голодом до смерти или прыгали за борт. Потрясенная, она перечитывала эти отрывки снова и снова. Ей было невмоготу даже представить, как младенцев вырывали из рук матерей. Такое дурное обращение одних людей с другими было несправедливым. Кто-то должен был положить этому конец. Она выучила наизусть длинный отрывок и много раз декламировала его, и слезы наворачивались на глаза, когда она доходила до последней строчки «Ваши деяния заставляют род людской  содрогнуться».
На Нантакете рабов не было. Рабство никогда не было частью экономики острова. Нантакетские квакеры официально выступили против рабства еще в 1716 году. Однако в Массачусетсе рабов держали до 1780 года, и морские капитаны Ньюпорта и Нью-Бедфорда играли значительную роль в Торговом Треугольнике: ром из Новой Англии в Африку, рабы из Африки на Карибы, патока с Карибов в Новую Англию. К ужасу своему Лукреция узнала, что некоторые из этих капитанов были квакерами. Там, где можно было заработать, даже квакерская совесть могла самым странным образом промолчать.
Во время дебатов по Конституции США многие верили, что рабство отомрет естественным образом. Но изобретение хлопкоочистительных машин и распространение хлопкоперерабатывающей промышленности на Севере послужили к укреплению позиций этой «специальной структуры». Покупка Луизианы в 1803 году, добавившая к Соединенным Штатам обширную территорию, полностью готовую для аграрной экспансии Юга, и далее гарантировала необходимость постоянной поставки рабов. В результате, в Южных штатах особую важность приобрело содержание рабов. Все эти события происходили, пока Лукреция была еще совсем маленькой, но кое-что она об этом слышала из разговоров взрослых. Жители Нантакета были слишком озабочены собственным выживанием и не особо внимательно следили за развитием событий «на большой земле». 
В классе рабство тоже не обсуждалось. От детей требовалось всего лишь прочитать отрывок и выучить его, независимо от темы. Занятия в школе были долгими и скучными, но были и короткие переменки, когда дети все вместе могли играть на школьном дворе. Остроумие Лукреции и способность к передразниванию привлекали к ней других ребят, но кое-кто из соучеников побаивался ее острого язычка и вспыльчивости. Они называли ее «злючка» и жаловались, что она дразнится. Лукреция старалась укоротить свой злой язычок, но была слишком бойкой и смышленой, а посему у нее не хватало терпения смириться с тем, что она считала медлительностью или тупостью, так что время от времени с губ ее слетал резкий ответ. На квакерских собраниях она изо всех сил старалась бороться с этим недостатком. 
Лукрецию Коффин, как и прочих квакерских детей, учили, что Господь говорит с мужчинами и женщинами, мальчиками и девочками напрямую, через Внутренний Свет, озаряющий их сознание. И если постоянно помнить о Свете внутри, тогда можно узнать, каковы твои истинные обязанности. Ну и, конечно же, все дело было в послушании. Все беды в мире, все несчастья, включая рабство, можно было свести не к порочности человечества, а к неповиновению ясно выраженному долгу.
Чтобы подчеркнуть сугубую важность внутреннего Света, квакерский дом собраний был полностью лишен украшений. И вся церемония квакерского богослужения состояла в том, что люди сидели молча, ожидая, пока кто-то из членов собрания не ощущал призыва Святого Духа к высказыванию. Тогда этот человек вставал и выступал с сообщением, говоря иногда в особой певучей манере, часто цитируя Библию. Некоторые мужчины и женщины выступали так часто, что их начали считать проповедниками. Они обретали особый статус и сидели на передней скамье или на галерее. Некоторые из проповедей были чрезвычайно скучны, но время от времени кто-то говорил так, как будто его или ее слова действительно исходили от Духа, выходящего за пределы человеческих ограничений. Каждый Пятый день (так квакеры называли четверг) вся школа выстраивалась в колонну и шествовала к близлежащему дому собраний Друзей на молитву середины недели.
По Первым дням (по воскресеньям) Лукреция ходила на собрания вместе с матерью, братом и сестрами. Дом собраний полон. Женщины, похожие на стайку розовощеких синичек в своих черных шляпках, белых шалях и серых платьях, занимали места с одной стороны. С ними были и девочки. Мужчины в широкополых шляпах и  темной одежде, вместе со старшими мальчиками сидели с другой стороны. Молчание по Первым дням было глубже, внушало больший трепет. Лукреция искренне молилась о том, чтобы стать хорошей и укротить свой вспыльчивый нрав.
По Первым дням все старейшины собрания красовались на первой скамье во всем своем величии. Этим мужчинам и женщинам доверяли присмотр за членами собрания. Если молодая женщина вела себя несообразно, если мужчина пил слишком много рома и поколачивал жену или не платил долги, если на квакерской свадьбе танцевали и слишком много пили, тогда на провинившихся набрасывались старейшины. Согрешившему члену собрания делали выговор и, если он или она не раскаивались в содеянном, изгоняли. Власть старейшин была абсолютной, а их назойливое любопытство частенько оказывалось весьма мелочным. Молодые квакеры учились бояться старейшин и скрывать свои чувства, будь то радость или гнев. В ранний период своего существования квакерство было религией несущей радость, и собрания были демократичными. Но за последующие годы власть старейшин возросла. Иногда их решения казались совершенно произвольными и несправедливыми. Лукреция видела, что в мире много несправедливости. Но как мог маленький и слабый человечек с ними бороться?
Как-то раз женщина-проповедник говорила на собрании об изгнании Иосифа из Египта и о том, как ему удалось вынести все гонения благодаря тому, что силы ему давал могущественный Бог Иакова. И вдруг Лукреция ощутила, что это послание предназначено исключительно для нее. Если она будет следовать долгу, то и сила придет. Ранним квакерам, насколько ей было известно, приходилось сносить преследования не только в Англии, но и в Новом Свете. Одну женщину, Мэри Дайер, повесили на общинном лугу Бостона. Вот этих достойнейших ранних квакеров, а не их консервативных потомков, и следовало брать за образец. С этого дня Лукреция станет настоящим квакером. А в качестве внешнего символа своей убежденности она будет теперь одеваться по-другому. В основном, ее одежда и так была достаточной простой, но у нее была новая пара туфель с ярко-голубыми бантиками, которые ей изрядно нравились. Как  только она пришла домой с собрания, она взяла ножницы и отрезала мирское украшение.
Спустя несколько лет в Нантакет из Род-Айленда приехала с визитом по религиозным делам проповедник Элизабет Когсхолл. Она была замужней женщиной тридцати трех лет с таким даром проповеди, что ее собственное собрание отправило Элизабет путешествовать и проповедовать для других собраний. Таких  мужчин и женщин называли Общественными Друзьями. Если Общественный Друг был женщиной, тогда члены ее семьи брали на себя заботу о домашнем хозяйстве и детях с тем, чтобы она могла следовать своему водительству. Четырьмя годами ранее Элизабет Когсхолл предприняла длительную поездку в Англию. Лукреция смотрела на нее с благоговейным трепетом. Стать Общественным Другом, путешествовать, говорить, и чтобы тебя все слушали – о чем еще могла мечтать квакерская девочка?
В Нантакетском собрании Элизабет Когсхолл не только проповедовала. Она посетила каждый дом и пообщалась с каждой семьей. Когда она пришла к  Коффинам, Томас снова был в море. Анна собрала все свое небольшое семейство и приняла гостью в парадной гостиной – самой большой комнате в доме. Простыми словами Элизабет говорила с детьми о том, как важно слушаться Внутреннего Наставника и молиться о даровании силы, нужной для того, чтобы следовать его заповедям. Лукреция приняла наставления близко к сердцу, понимая, что ей понадобится много усилий, чтобы научиться контролировать свой непокорный нрав. Казалось, что ее кроткой маленькой сестренке Элизе легко быть хорошей, и даже ее братец, крепыш Томас не был таким озорником, как она. Несмотря на все ее старания, мама по-прежнему называла ее Болтушкой и укоряла в том, что она «всегда готова ответить ударом на удар». Значит, ей нужно еще усерднее молиться и просить о силе.
К тому времени в семье появилась еще одна маленькая сестричка, требовавшая заботы – Мэри родилась в марте 1800 года. За несколько месяцев до ее рождения Томас Коффин вложил все сбережения в покупку собственного корабля «Испытание» с тем, чтобы ходить на нем в Китай. Расходы на переоборудование корабля истощило все ресурсы Коффинов. Когда Томас ушел в плавание, он оставил Анне доверенность на ведение дел, но кроме дома на Фэир-стрит у него мало что оставалось. Не теряя времени, она снова открыла лавку и приготовилась долгое время обходиться без мужа.
Многим детям жизнь без отца может показаться одинокой, но только не детям Нантакета – они к этому привыкли. Отцы-моряки появлялись и исчезали, и жизнь семьи продолжалась благодаря матерям. А поддержку в своем одиночестве женщины искали друг у друга. По всему острову обитательницы его постоянно обменивались визитами. Когда мужчины бывали дома, они приноравливались к сложившемуся порядку вещей и тоже отправлялись на семейные чаепития и ужины. Все это казалось нантакетским детям совершенно естественным образом жизни. Годы спустя, когда Лукреция уже жила на «материке», она обнаружила, что у мужчин и женщин – разные круги общения. Это открытие повергло ее в состояние шока, она отнеслась к нему в высшей степени неодобрительно. «Странным показалось бы уроженцу Нантакета, если бы муж вдруг не захотел пойти в гости с женой», – заметила она.
Но когда отец уходил в плавание, в доме постоянно жил скрытый страх, что он может никогда не вернуться. Китобойный промысел был делом опасным,  случалось, что линь гарпуна обвивался вокруг ноги моряка и уносил его на дно морское. Бывало, что раненый кит мог разнести в щепки целый баркас одним взмахом своего мощного хвоста. А иногда и весь корабль целиком мог пропасть в море. Зачастую известий от моряков не было месяцами, и когда корабль появлялся на входе в гавань, матери и дети забирались на крыши домов, чтобы первыми увидеть судно. Был ли это тот самый корабль, которого они  так ждали? Но обычно они могли узнать, жив ли или мертв какой-то конкретный моряк  только тогда, когда судно уже стояло на якоре у Длинного Причала.
В 1802 году, когда кораблю Томаса уже давным-давно следовало бы вернуться, пришли ужасные новости.  Дядя Юрайя Хасси, муж тети Фиби Фольгер-Хасси, утонул вместе с кораблем. Сестры Фольгер собрались вместе, чтобы утешить убитую горем семью. Лукреция даже попыталась подбодрить маленькую кузину Мэри Хасси, с которой никогда не ладила. Но на поминальной службе в квакерском доме собраний трудно было сосредоточиться на мыслях о дяде Юрайе, не думая о том, что это может случиться и с тобой.
Прошел еще год. Лукреции исполнилось десять лет, и она целиком и полностью занималась маленькой сестренкой. Анны часто не бывало дома, она отправлялась за припасами для своей лавки. Лукреция, с помощью бабушки и тетушек, присматривала за младшими детьми.  Окружающие искренне восхищались ее ранней зрелостью, и она купалась в этом одобрении. Но день шел за днем, неделя за неделей, и росло предчувствие того, что известий от Томаса Коффина они никогда больше не получат.
Но как-то раз на борту парусника, регулярно ходившего из Вудз Хоул в Нантакетскую гавань, прибыл загорелый человек.  Он взобрался вверх по холму и уже стоял перед дверью дома на Фэир-стрит, а Анна Коффин о нем еще и слыхом не слыхивала. Томас Коффин потерял свой корабль, вынужден был расстаться со своим экипажем, но сам он был жив и здоров. Ликование, царившее в то утро в их просторной кухне, дети Коффинов никогда не забывали. 
После первых крепких объятий и слез он рассказал о своих приключениях. Когда корабль Томаса крейсировал в поисках китов вдоль побережья Южной Америки, его захватило испанское военное судно, обвинив в нарушении границ нейтральных вод. Невзирая на протесты Томаса, их отбуксировали в порт Вальпараисо в Чили, а корабль конфисковали. Через несколько дней стало ясно, что получить его назад не удастся, разве что через длительное судебное дело.  С большой неохотой Томас Коффин распустил команду, дабы они, если получится, могли устроиться на другие корабли, а сам решил остаться и побороться за себя. Его приняла гостеприимная испанская семья, научив испанскому языку так быстро и хорошо, что он смог выступить своим собственным  адвокатом. По некоторым пунктам он добился победы. Но казалось, что дело будет тянуться целую вечность. Наконец, Томас решил сдаться и тронулся в путь, самостоятельно перейдя через Анды. Для мужчины на пороге пятидесятилетия это было серьезным испытанием. Добравшись до Бразилии, в одном портовом городе он нашел корабль, готовый взять его на борт и  доставить в Соединенные Штаты. Снова и снова он пытался отправить весточку домой, но ни одна из них не дошла до Нантакета. Наконец, он вернулся  домой. 
Его стойкость перед лицом испытаний вдохновила всех детей Коффинов. Они гордились своим отважным отцом, и никогда не уставали слушать рассказы о приключениях в Южной Америке. Он научил их говорить «Доброе утро» и «Добрый вечер» по-испански и внушил им уважение к католической религии, поскольку  католическая семья была добра и щедра к нему. Для детей, изолированных на своем маленьком острове, это соприкосновение с внешним миром расширило кругозор.
Но, хотя приключения его были чудесны, Томас Коффин решил покончить с мореплаванием – он останется дома и будет зарабатывать на жизнь торговлей. Как раз перед захватом корабля в Вальпараисо он отослал груз шкур морских котиков в Китай. Деньги от этой сделки ему удалось вложить в партнерство с Джесси Самнером, успешным бостонским купцом. Однако не прошло и года, как стало ясно, что для семьи это означало переезд в Бостон. Сестра Анны, вдовствующая Фиби Хасси, купила их дом на Фэир-стрит, и в июле 1804 года Коффины тронулись в путь. У Анны на руках была новорожденная дочь Лидия.
Для Лукреции, в ее одиннадцать с половиной лет, переезд стал болезненным разрывом с привычной жизнью. Она любила каждый дюйм родного острова – его еду, обычаи, островитян, дома, потрепанные штормами, и открывающиеся бесконечные пустынные виды. Она любила море и корабли, и соленый запах. Она любила резкий, высвечивающий мельчайшие детали свет, так похожий на Свет внутренний, который она непрестанно искала. И если ей случалось рассердиться или почувствовать себя несчастной, обширные вересковые пустоши и шепот ветра всегда утешали ее. Она так глубоко вросла в островную землю, что за всю долгую жизнь это ощущение не покидало ее. Нантакет стал для нее своего рода потерянным раем. Она возвращалась на остров снова и снова, но никогда уже он не казался ей таким изумительным, каким сохранился в памяти. А многие поколения детей, внуков и правнуков она так и продолжала растить на своих рассказах о том, какое это особенное, теплое и сердечное счастье жить «по-нантакетски».
ГЛАВА 3
Школьные годы
Жизненный опыт Лукреции не подготовил ее к шумному городу Бостону. Когда Коффины приехали туда в 1804 году, население Бостона составляло почти тридцать тысяч человек, что сильно отличало его от маленького городка на Нантакете. Гигантские парусные суда, покидавшие бостонские причалы, бороздили моря всех океанов. В порту было много крупных конторских зданий, в одном из которых располагалась контора отца Лукреции и его партнера. Позади порта раскинулся лабиринт мощеных улочек старого Бостона, то карабкавшихся вверх, то спускавшихся с трех холмов. И высоко в небо вонзался шпиль Старой Северной  Церкви. 
Из окна спальни дома Коффинов на Грин-стрит Лукреция могла видеть обе реки – и Чарльз, и Мистик – а дальше невысокие холмы, простиравшиеся до самого Чарльзтауна. Позже семья переехала в дом на Раунд Лейн, – он был больше и дороже. Бостон процветал, и новые районы росли как на дрожжах. Вместе с городом преуспевал и Томас Коффин, но в душе его не гасло противоречие между новоявленным богатством и его собственными идеалами квакерской простоты. Переехав в Бостон, Томас и Анна отдали детей в частную школу, а потом перевели в обычную, чтобы избежать «классового зазнайства». Лукреция всегда находила это решение удачным и вспоминала, что «там она обрела чувство симпатии к беднякам, испытывающим страдания и борющимся с трудностями». 
Вскоре, однако, дети Коффинов переросли среднюю школу. Томас Коффин желал дать своим детям – и дочерям, и сыну – возможность получить высшее образование. Ни он, ни Анна не пошли дальше средней школы, но наступили новые времена. Однако для квакерских детей такое образование должно было проходить под религиозной опекой, в школе, где можно обеспечить защиту от оскверняющих контактов с «мирянами». Выбор сводился к двум квакерским школам-пансионам. Для Лукреции и Элизы Коффины выбрали «Найн партнерс», основанную в 1796 году в округе Датчесс штата Нью-Йорк. Томаса на следующий год родители отправили в Весттаун, школу подобного же образца, открытую в 1799 году в округе Честер, Пенсильвания. Чтобы подготовить дочерей к школе, Анне Коффин вручили список одежды, которая им понадобится: «одна или две простые шляпки, одна накидка – не шелковая, два платья, шерстяные или бумажные, соответственно сезону, простого фасона; три или четыре длинных фартука из ткани в клеточку, одни ножницы и набор заколок». Ее предупредили, что нарядную одежду, буде таковая послана, отошлют  обратно. 
Расставание было тяжелым, ведь Лукреция и Элиза впервые покидали родной дом. Более того, оставалось вообще неясным, свидятся ли они когда-нибудь с матерью, сестрами и братом. Путешествие было далеким и стоило недешево, да и школа не одобряла поездки домой. Предполагалось, что ученики вливаются в школьную семью и остаются там до конца обучения. Отъезд в школу чем-то напоминал отплытие в море. К счастью, в девочек вселял отвагу пример их отца. 
Расположенная в холмистой местности округа Датчесс, школа «Найн партнерс» представляла собой большое здание девяноста девяти футов длиной, похожее на сарай. В одном конце этого здания жили и учились девочки, в другом – мальчики. Изучали они одинаковые предметы, но классные комнаты у них были отдельные, и играли они на разных площадках, разделенных высоким забором. На последнем этаже в конце коридора были большие дортуары, где ряд за рядом дети спали в жестких маленьких койках. 
Занятия в «Найн партнерс» шли круглый год. Новые учащиеся просто вливались в процесс, будто запрыгивали на кружащуюся карусель. Так поступили и Лукреция с Элизой. Юные ученики учились читать, писать, считать, изучали английскую грамматику и географию, а также заучивали  наизусть много стихов.
По меньшей мере два раза в неделю все ученики посещали квакерское собрание. Время от времени в школу приезжал гость – прочитать вечернюю лекцию на какую-нибудь важную тему. Иных развлечений, кроме этих, в школе не существовало – ни музыки, ни танцев, ни любительского театра, даже не было предусмотрено чтение художественной литературы. Помимо всего прочего, юные мальчики  и девочки были строжайшим образом разделены. 
Несмотря на разделение по полу, квакерские учебные заведения самыми первыми попытались ввести совместное обучение. В Весттауне мальчики изучали латынь, а девочки – рукоделие, но в целом главенствовала идея равных возможностей для получения образования. В итоге, девочки из квакерских семей одними из первых получили высшее образование, каким бы оно ни было. Результатом такого подхода стало их лидерство в таких профессиях, как медицина, а также участие в борьбе за равные права.
Лукреция Коффин преуспевала в спартанской обстановке «Найн партнерс». Царившая там строгая атмосфера была ей привычна, а возможность встреч с молодыми квакерами, приехавшими туда с верховьев и низовьев Восточного побережья, расширяла ее кругозор. Она по-прежнему вращалась исключительно в узком квакерском кругу, но этот мир был шире квакерства Нантакета. В учебе она получила возможность сравнить себя со своими ровесницами, и, к своему удовольствию, обнаружила, что частенько именно она оказывалась самой способной и знающей. Одна за другой раскрывались сильные стороны ее мышления – цепкая память, глубокий и блестящий ум, способность рассуждать логически. Ей не хватало полета воображения, но она обладала даром сопереживания. Она легко могла поставить себя на место другого и ощутить его боль или радость. Из-за квакерского воспитания Лукреция всю свою жизнь была довольно ограничена в предубежденности к художественной литературе и драматургии, но зато любила нравоучительную поэзию и очень многое знала наизусть. В школе она выучила «Задачу» Уильяма Купера, откуда черпала вдохновение всю свою жизнь. 
Одноклассники восхищались ее острым умом, за исключением немногочисленных горемык, служивших ей мишенью. Она великолепно передразнивала рассудительных квакерских старейшин. Делая вид, что собрание послало ее призвать к порядку согрешившего против правил собрата, она начинала в квакерской манере вещать нараспев: «Друзья, мы навестили Табиту Филд и … мы поработали  с ней … и мы полагаем, что нам удалось несколько смягчить ее". 
Самой большой проблемой Лукреции в школе было наличие правил и предписаний, регламентировавших всю жизнь учеников. Для разговорчивой Лукреции труднее всего было подчиниться правилу молчания. Часто она попадала в неприятные ситуации, и ее наказывали за разговоры в классе. Она знала, что ей надлежит укоротить свой длинный язык, и старалась быть послушной. Однако некоторые другие правила казались ей мелочными и необоснованными, и в таких ситуациях она, не колеблясь, вступала с учителями в спор, что навлекало на нее еще большие неприятности.
Как-то раз по школе разнесся слух, что какого-то мальчика из самых младших сурово наказали за незначительное прегрешение. Лукреции нравился этот мальчик, и она считала, что наказание несправедливо. Девочкам строго-настрого запрещалось ходить на мужскую половину школы, но им хорошо были известны потайные проходы и черные лестницы. Лукреции каким-то образом удалось убедить робкую и перепуганную Элизу отправиться вместе с ней в опасное путешествие. Они отыскали чулан, где был заперт мальчуган, оставленный без ужина, просунули под дверь куски хлеба с маслом и ухитрились вернуться на женскую половину незамеченными. 
Чувства переходного возраста, воспылавшие в Лукреции, еще сильнее усилили в ней как внимание к обездоленным, так и гнев против несправедливости, глубоко укоренившийся в ее душе со времен нантакетского детства. Во время этого восприимчивого периода она впервые прочитала «Эссе о рабстве» британского аболициониста Томаса Кларксона. Несмотря на сдержанность языка, Кларксон не жалел красок, описывая ужасы «Миддл Пэссидж» – сексуальное насилие над женщинами, пытки непокорных рабов, истории, когда человеческий груз попросту выбрасывали за борт, чтобы получить страховку. Лукреция была в ярости.
[«Черный треугольник» – так условно называется наиболее типичный маршрут судов, занимавшихся работорговлей в конце XIV – начале XIX веков. Первый этап: Европа – Африка. Второй (или средний) этап («Миддл Пэссидж»): Африка – Америка. Третий этап: Америка – Европа. – прим.переводчика] 
Запомнившаяся ей книга Вейкфилд выглядела достаточно бесцветной по сравнению с рассказом Кларксона. Вот где было зло, вопиющее к небесам об исправлении.
Лукреция Коффин была не одинока в своем растущем гневе против рабства. Многие молодые мужчины и женщины, как в Соединенных Штатах, так и в Великобритании откликнулись на призыв Кларксона, и по всей стране стали возникать аболиционистские общества. В качестве возможного решения выдвигалась идея сбора денег для постепенного выкупа одного раба за другим. Для начала необходимо было прекратить ввоз рабов. Закон об уничтожении африканской работорговли был представлен Конгрессу Соединенных Штатов, и многие аболиционисты лоббировали его продвижение.
А тем временем в «Найн партнерс» нередко появлялся приметный посетитель – высокий, сухопарый мужчина с крючковатым носом и пронзительным взглядом. Он электризовал спокойствие квакерского собрания своими пылкими обличениями грехов  рабства, пролитой крови и человеческой деградации и растления. Это был Элиас Хикс, один из основателей школы и член Школьного комитета. Простой фермер-квакер старой школы, верящий в непосредственную связь Господа и сознания, Хикс ощутил водительство, требовавшее от него разбудить его возлюбленное Общество Друзей, дабы осознали они свой настоящий долг относительно рабства. Квакеры были первыми, кто начал протестовать против института рабства. Они сами постепенно избавлялись от владения рабами, и в 80-х годах XVIII века сыграли заметную роль в лоббировании закона против продолжения рабства в Северных Штатах. В описываемый период времени, однако, кое-кто уже отошел от борьбы, довольствуясь тем, что у них у самих руки стали чисты. Хикс был преисполнен решимости вернуть таких людей на тропу ясно очерченного долга. В «Найн партнерс» его встречали благодарные слушатели. В других местах он уже начал приобретать репутацию экстремиста. Пылкое сердце Лукреции откликалось на гнев Хикса. 
Джеймс Мотт-старший, директор школы, сам был убежденным аболиционистом  и на собраниях часто выступал против рабства. Его высказывания поразили Лукрецию. Но еще более глубокое впечатление произвел отказ Мотта пользоваться плодами рабского труда. Он предпочитал носить одежду не из хлопка, а из льняных тканей, сахар в кофе клал не тростниковый, а кленовый. И даже не писал на бумаге, в состав которой входил хлопок. По мере того, как она ближе узнавала Мотта, она научилась восхищаться и другими его качествами. Торговец и фабрикант, ушедший на покой, он служил школе безвозмездно, поскольку «материальные затруднения» не давали возможности выплачивать зарплату директору. Он был глубоко религиозным человеком, Общественным Другом, который однажды проповедовал на Нантакете. Невзирая на сумбур правил и установлений, регламентирующих жизнь в школе, он следовал передовым представлениям о том, что наказывать надо умеренно, а мотивировать студентов к учебе следует полагаясь на примеры и на высокий уровень ожидания. В своей книге «Заметки об образовании», опубликованной в 1797 году, он высказывался против телесных наказаний и в поддержку равного образования для женщин. Лукреция прочитала книгу и по обоим пунктам горячо согласилась с ним.
 Школьной подругой Лукреции была Сара Мотт, внучка директора. Как только Лукреция поступила в школу, девочки подружились. Когда в школе неожиданно предоставили ученикам несколько дней каникул, Сара пригласила Лукрецию к себе домой в Мамаронек, на северном берегу пролива Лонг-Айленд, где недавно обосновался клан Моттов. Можно предположить, что увидев парящих чаек и почувствовав запах соли, Лукреция поняла – она у себя дома. Ей сразу же понравилась семья Моттов – Адам и Анна, родители  Сары, Мэри, Абигайл, Ричард и Джеймс – ее сестры и братья. 
Джеймс Мотт-младший был высоким, светловолосым, серьезным и немногословным  молодым человеком. Она мельком видела его в коридорах школы, поскольку он был учителем у мальчиков, но здесь у нее впервые появилась возможность узнать его ближе. Ему было восемнадцать лет, а ей всего тринадцать, что казалось огромной разницей в возрасте, но ей нравилось, как он выглядит, с каким достоинством держит себя. Он напоминал ей деда и ее собственного отца, Томаса Коффина. Во время краткого визита она редко видела Джеймса – они с Сарой помогали Анне Мотт на сельской кухне, а Джеймс в это время делил свое время между полями отца и фабрикой дяди Ричарда Мотта. Но ей чрезвычайно нравилось то, что она замечала. 
Вернувшись в школу, Лукреция с удвоенным усердием засела за книги. К 1808 году ей было всего пятнадцать лет, но она окончила все курсы, предложенные школой. В то время не было четко определенного момента окончания школы, просто бывший ученик спрыгивал с учебной карусели и отправлялся домой. Однако, в случае с Лукрецией, учителя ни за что не хотели с ней расставаться. На женской половине такие ученицы встречались редко. Они решили предложить ей должность помощницы Деборы Роджерс, старшего преподавателя девочек. Ей полагался полный пансион, но без заработной платы. Дебора была добросердечной, энергичной и практичной женщиной, несколько похожей на Анну Коффин.  Лукреция восхищалась ею. Кроме того, Дебора была еще и великолепным преподавателем грамматики – предмета, в котором Лукреция всегда отличалась. Лукреция решила принять предложение, но вначале она хотела навестить родной дом. За те два года, что прошли с момента отъезда Лукреции, умерла малютка Лидия, но предстояло встреча с новой маленькой сестричкой Мартой.  
По возвращении из Бостона, Лукреция обнаружила изменения в преподавательском коллективе. Джеймс Мотт-старший покинул школу, его сменила супружеская пара, проживавшая непосредственно в школе и исполнявшая обязанности директора. Набор составил пятьдесят восемь  учеников – больше, чем когда-либо, поэтому на работу взяли еще несколько дополнительных помощников учителей. Наверное, она каким-то образом заглянула в школьные бухгалтерские книги, потому что узнала кое-что, что ее возмутило. Молодому Джеймсу Мотту, тому самому высокому, светловолосому парню платили сто фунтов в год, тогда как Дебора, гораздо старше и опытнее его, получала всего лишь сорок фунтов в год. Их должности и обязанности были практически одинаковы, и девочки платили за обучение ровно столько же, сколько и мальчики. Существовало единственное объяснение: Деборе платили меньше только из-за того, что она женщина. 
И они еще говорят о несправедливости! Лукреция привыкла к тому, что женщин считают равными мужчинам. Так было принято не только на острове Нантакет, но и в Обществе Друзей. Если в их статусе и существовали едва различимые отличия – а они были – до сих пор она их не замечала. Не осознавала Лукреция и того, что в обществе в целом у женщины практически не было законных прав или статуса. Женщина жила под крылом отца до тех пор, пока не переходила под опеку мужа. Она не распоряжалась своей собственностью и фактически не имела права голоса при принятии решений, влияющих на ее жизнь. Женщину всегда эксплуатировали как работницу, поскольку ее положение не позволяло торговаться. Для Америки девятнадцатого века такое положение дел было вполне естественным. До этого момента Лукреция не осознавала существования неравенства на гендерной основе. Теперь же этот факт стал для нее моральной пощечиной. Лукрецию не беспокоило, что ей не платили совсем. В конце концов, она была всего лишь новичком-подмастерьем. Но когда-нибудь и она станет полноценным преподавателем, как Дебора, и когда настанет этот день, она потребует равной оплаты за одинаковую работу. «Несправедливость такого разграничения была настолько очевидной, что я рано пришла к выводу требовать для себя все, что даровал мне беспристрастный Создатель», – так писала Лукреция об этом эпизоде. 
Она не винила молодого Джеймса Мотта в том, что тот получал денег больше, нежели Дебора Роджерс. Ведь он был всего лишь невинным получателем выгоды от несправедливой системы. И теперь, когда Лукреция стала не ученицей, а учителем, она частенько оказывалась в его обществе. Джеймс был молчалив, зато она тараторила за двоих, и, похоже, ему нравилось почти все, что она говорила. 
Юная Лукреция Коффин наверняка была очаровательна. Ее карие глаза были глубоко посажены под тонкими изящно изогнутыми бровями. Кожа у нее была белой, щеки румяными, губы розовыми. Хотя она была маленькой и стройной, фигура у нее была округлой, а талия тонкой. Кому-то могло показаться, что в минуты задумчивости ее миниатюрные черты лица приобретали суровое выражение, но она часто смеялась и болтала, освещенная внутренним огнем. Даже когда она бывала спокойна, в уголках рта таилась веселая улыбка.
Прошел год. Лукреции предложили работу ассистента Деборы на полную ставку, пообещали освободить Элизу от платы за обучение, а также сохранить полный пансион, если Лукреция останется. Несколько учителей, среди них и Джеймс, решили изучать французский язык на стороне. Если Лукреция решит остаться, она сможет заниматься вместе с ними. Согласие было получено быстро.  Горстка учителей, устроившись на жестких колючих креслах, набитых конским волосом в душной парадной гостиной школы, каждый вечер пробиралась через хитросплетения французской грамматики и прозы. Уроки французского длились всего шесть недель, но возможно именно тогда Лукреция Коффин и Джеймс Мотт влюбились друг в друга. 
Во многом они были прямыми противоположностями. Он – высокий блондин, она – маленькая брюнетка. Он серьезен и немногословен, она – разговорчива и жизнерадостна. Временами он был грустен, она – всегда преисполнена надежды. Его, случалось, считали холодным, ее же обычно воспринимали как человека добросердечного и дружелюбного. Он бывал осмотрителен, она – импульсивна и доверчива. Казалось, что им обоим такие различия доставляют наслаждение. Она находила его молчание успокаивающим, а его силу – скалой, на которую можно опереться. Джеймс восхищался способностью Лукреции облекать  словами те  мысли, которые сам он выразить не мог, ее живость согревала его и помогала обрести бодрость и жизнелюбие. Джеймс тоже был вторым ребенком в семье, и на его плечах лежало много обязательств – его болезненная старшая сестра умерла в младенчестве. 
Джеймс так же, как и Лукреция, остро ощущал несправедливость – по тем же самым мотивам, что и она. Однако, оставаясь наедине с самим собой, он был склонен к смирению – дескать, с этим ничего не поделаешь. Действовать их обоих заставляли энтузиазм и чувство долга Лукреции. 
Пока углублялся и принимал свою особенную форму их роман, события за пределами маленького школьного мирка стремительно развивались. В Европе выступила в поход армия Наполеона, последовавшее за этим эмбарго Соединенных Штатов на внешнюю торговлю оказало угнетающий эффект на экономику. После целого ряда событий резко ухудшились отношения с Великобританией, что привело к войне 1812 года. По-прежнему оставались проблемы с индейцами.
В эти смутные времена неуемный Томас Коффин решился в очередной раз попытать счастья в рискованной спекуляции. Он вложил весь свой капитал в фабрику по машинному гвоздильному  производству, что было новым продуктом Промышленной Революции. Фабрика, которую он приобрел, находилась во Френч Крике, вблизи Филадельфии, и в 1809 году он перевез туда всю семью. Вначале предприятие было весьма успешным и приносило до 100 000 долларов в год. Томас записал Мэри и Элизу в Весттаун, туда же, где учился Томас-младший, и предложил Лукреции вернуться  домой, поскольку ей уже не нужно было зарабатывать на жизнь преподаванием.
Лукреция приехала, но у нее было предложение к отцу – не возьмет ли он в партнеры молодого Джеймса Мотта? Пара еще не объявляла о своих намерениях перед квакерским собранием, но они уже пришли к соглашению и даже получили благословение от обеих пар  родителей. В сложившейся ситуации Томас был только рад дать молодому человеку шанс. Спустя несколько месяцев Лукреция переехала в Филадельфию, и Джеймс поселился у Коффинов. Можно было начинать планировать свадьбу. Планы на будущее казались прекрасными. 
ГЛАВА 4
Замужество и первые трудности
Поспешая в предсвадебной суете из магазина в магазин вместе с  матерью, Лукреция познакомилась с Филадельфией. Город был совершенно не похож на Бостон с его аккуратной сеткой широких улиц, перемежающихся парками, и бесконечными рядами домов из красного кирпича. Да и больше Филадельфия была раза в два.  На городском рынке фермеры продавали птицу и сезонные овощи, по главным улицам торговцы устрицами катили свои тележки, а на углах улиц лавочники предлагали порции любимого филадельфийцами супа – «А вот супчик с перцем, с пылу с жару!» В остальном город казался безмятежным и упорядоченным. Он все еще оставался тем самым «зеленым городом на природе», о котором мечтал его основатель Уильям Пенн.
В Бостоне встреча с квакером была редкостью, здесь же они во множестве сновали по улицам, а в деловой части города находились пять квакерских собраний, что было вполне достаточно. Филадельфийские квакеры были совершенно не похожи на нантакетских квакеров, среди  которых выросла Лукреция. Многие из них разбогатели на банковском деле и на бизнесе. И хотя они сохраняли верность квакерскому принципу скромности в одежде, все же носили «пусть и простое, но самое лучшее». Они были более замкнуты, нежели их провинциальные кузены, и проникнуть в узкий круг урожденных филадельфийских квакеров было сложно. К счастью, в городе уже  жили родственники Коффинов, образовавшие свой собственный круг нантакетцев-переселенцев, который и оставался  в центре их жизни на долгие годы.
В месячном собрании Южного Района, которое собиралось на углу улиц Секонд и Пайн, Джеймс и Лукреция объявили о своем намерении вступить в брак. Было это в феврале, а одобрение собрания они получили в марте, после того, как комитет подождал, чтобы они удостоверились в отсутствии предыдущих обязательств. Свадьба была назначена  на 10 апреля 1811 года. Гости  извещены, Лукреция в последний раз примерила светло-серое свадебное платье, и был приготовлен свиток пергамента, на  котором обязаны расписаться все гости на свадьбе. 
Само бракосочетание прошло как часть обычного молитвенного собрания. Джеймс и Лукреция сидели на передней скамье на специальных местах для жениха с невестой, расположенных как раз посередине  между женской и мужской половинами. Перед ними открывалось пространство простого соснового дома собраний, в котором, как в тумане, плавали неразличимые лица. Церемония началась с  молчания, показавшегося невыносимо длинным, хотя продолжалось оно не более пяти минут. Потом Джеймс и Лукреция поднялись со своих мест, повернулись друг к другу и повторили квакерский свадебный обет, который выучили наизусть: «Я, Джеймс Мотт, беру тебя, Лукреция Коффин, в супруги и обещаю с Божьей помощью любить тебя и хранить верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас». И  затем «Я, Лукреция Коффин, беру тебя, Джеймс Мотт, в супруги и обещаю с Божьей помощью любить тебя и хранить верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас». После того, как они вернулись на свои  места, едва осмеливаясь взглянуть друг на друга, один из наблюдателей предложил  им подписать брачное свидетельство, а затем громко зачитал его вслух для всех собравшихся. Вслед за этим последовал более длительный период молитвы, и в молчании  прозвучали голоса нескольких выступающих. Все закончилось, когда двое старейшин на передней скамье пожали друг другу руки.
О медовом месяце в те времена и слыхом не слыхивали. Лукреция и Джеймс провели брачную ночь в доме Коффинов, приукрашенном для новобрачных. А на следующее утро Джеймс, как обычно, отправился со своим тестем на работу – заниматься  гвоздильным  производством.  В те времена было принято, и, что особенно важно – принято на Нантакете, чтобы первые месяцы семейной жизни новобрачные проводили под крышей родителей невесты. Возможно, считалось, что  именно в это время пары притираются друг к другу в сексуальном плане. Лукреция никогда не говорила о сексе напрямую – в XIX веке женщины так не делали – но она признавала и довольно ясно высказывалась по поводу всех остальных физиологических функций.  За долгие годы семейной жизни Лукреция всегда делила с Джеймсом двуспальную кровать и оплакивала каждую ночь, когда болезнь или поездки вынуждали ее проводить ночь отдельно от возлюбленного супруга.
Все, кто были знакомы с Моттами, утверждали, что это был счастливый брак. Во многом они дополняли друг друга. И хотя супруги занимались одними и  теми же делами, между ними  не существовало соперничества. Лукреция была первопроходцем, духовно одаренным лидером. Джеймс писал письма и петиции, председательствовал на собраниях. Сам по себе, он был значимой личностью. Если бы Джеймс не был женат на Лукреции, он мог стать более знаменитым. Сам факт, что он оказался способен признать ее превосходство во времена, когда общество неблагосклонно взирало на подобные отношения, и раненое самолюбие редкого мужчины смогло бы выдержать такое в течение длительного времени, доказывает величие их духа и глубину любви. В своей частной жизни, во всем, что действительно имело значение, они были  равными партнерами. И если враги  иногда называли его «мистер Лукреция Мотт», то ни он, ни она не обращали на это внимания.
Чтобы внести свой вклад в Америку девятнадцатого века, Лукреция Мотт использовала скрытые запасы сил – здоровое ощущение собственной личности,  нормальные отношения с сильной матерью, творческие и крепнущие взаимоотношения в браке, растущую духовную чуткость. Но даже при этом вся ее энергия без остатка, вся ее стойкость уходили на борьбу с самыми разнообразными предрассудками в самых неблагоприятных  условиях. Именно этому она и посвятила свою жизнь. Если бы она получала меньшую поддержку, если бы ее отношения с Джеймсом были изматывающими, она, скорее всего, никогда бы не нашла творческого выхода своей напористости, энергии и своему гневу.
В августе 1811 года молодая чета переехала в собственный аккуратный новый дом на Юнион-стрит, 48. Лукреция с энтузиазмом расстилала ковры и развешивала занавеси.  В этом доме они с Джеймсом начнут свою собственную семейную жизнь. Сейчас она – замужняя дама восемнадцати лет – получила, наконец, возможность подавать на стол те самые черничные пудинги и обеды из трески, которые так добросовестно училась готовить в Нантакете.
Над их молодым счастьем, однако, нависла черная туча. Деловая активность вступила в пору серьезной депрессии, и гвоздильное производство близилось к краху. К октябрю дохода от него стало недостаточно для жизни на два дома. Поскольку новый дом на Юнион-стрит был более вместительным, все шесть членов семьи Коффинов переехали к новобрачным. Джеймсу и Лукреции не суждено было жить отдельно еще двенадцать лет. 
К Рождеству Лукреция почувствовала, что беременна, и 3 августа 1812 года у нее родился первый ребенок, дочь Анна. Рожала Лукреция дома с помощью матери и повитухи. Конечно, были схватки, «страдания, известные только женщинам», но было и восхитительное счастье держать на руках «толстенькую крошку-лапушку» и почувствовать, как в самый первый раз ее губки неуверенно нащупали грудь. После родов Лукреция чувствовала себя великолепно. В те времена было принято, чтобы женщина оставалась в постели от четырех до шести недель после родов, но не такова была Лукреция. Меньше чем через неделю после рождения Анны она уже каталась в карете, и «за такой опрометчивый поступок была причислена к индейцам», как сама она вспоминала позже. Она также шокировала приличную Филадельфию тем, что отказалась нанять няню, хотя хорошую девушку можно было найти за доллар в неделю. Няней на Нантакете и в помине не было, да и лишние расходы Моттам были не по карману.
На канадской границе шла война 1812 года, однако дела обстояли совсем неважно. Джеймса все это чрезвычайно беспокоило. Когда Лукреция обнаружила, что снова беременна, он решил перевезти семью обратно в Мамаронек, штат Нью-Йорк в семейное гнездо Моттов, и найти себе  работу на хлопкопрядильной фабрике дяди Ричарда Мотта, где работал во время коротких каникул в «Найн партнерс». 
Именно здесь, в доме  свекрови, 23 июля 1814 года у Лукреции родился первый сын. Его назвали в честь деда Томас Коффин Мотт, вся семья ликовала. Позже Лукреции пришлось настаивать на том, чтобы такие же фанфары гремели и в честь рождения девочек, но тогда, в двадцать один год, она не могла не ощущать изрядную гордость.
События, происходившие за пределами домашних стен, по-прежнему не предвещали ничего хорошего. Шла эскалация войны с Великобританией. Армия Соединенных Штатов была блокирована в Форт Эри, и британские войска выступили на Вашингтон и Балтимор. В Мармонеке новости вызывали смятение и скорбь. Семья Моттов не просто разделяла традиционное квакерское свидетельство против войны, они вдобавок были пацифистами. Дедушка Мотт одним из первых написал книгу, осуждающую войну. Новости о захвате и сожжении новой столицы в Вашингтоне, заполонившие страницы газет, усугубили уныние. 
Британская блокада заставила свернуть хлопковый бизнес. Дяде Ричарду пришлось сказать молодому Джеймсу, что он более не может пользоваться его услугами. К счастью, Джеймс узнал о работе, которую он может получить на оптовом складе сельскохозяйственных машин в Филадельфии. В октябре маленькая семья сложила вещи  и переехала еще раз.
Жизнь квакерской Филадельфии мирно текла независимо от того, была война  или нет. Любимая младшая сестра Лукреции Элиза уже в течение некоторого времени встречалась с Бенджамином Ярналлом, сыном представителя одного из самых уважаемых квакерских семей Филадельфии. Они уже объявили о своих намерениях на собрании и должны были пожениться в ноябре. Так что Лукреция вернулась домой как раз вовремя, чтобы помочь шить, подрубать, печь и присутствовать на свадьбе.
Анне нужна была поддержка Лукреции. Как раз тогда, когда ее третью  дочь готовы были принять в свой круг самые заметные представители  филадельфийского квакерства, семье Коффинов грозил позор. Гвоздильный бизнес рухнул, и его продали, чтобы расплатиться с кредиторами. Вдобавок, Томас Коффин одолжил деньги другу, а тот прекратил платежи. Коффины задолжали около девяти тысяч долларов. Деловые партнеры Томаса подвергали сомнению его отчетность, и об этом говорил весь город.
Сердце Лукреции разрывалось. Она не могла не сочувствовать бедному отцу, который страдал и отчаянно пытался найти выход из сложившейся ситуации. Но с другой стороны, далеко не в первый раз он не прислушался к здравому совету ее матери. Анна умоляла мужа не давать денег взаймы. Было  несправедливо заставлять женщин печалиться от последствий решений, при принятии которых у них не было права голоса. «Вечно женщин учат полагаться на мужчин и доверять им в делах денежных, при этом рискуют женщины гораздо более, чем следовало бы, поскольку не имеют права на самостоятельные решения», – к  такому выводу пришла Лукреция.
Но худшее было впереди. Из-за всех треволнений организм Томаса Коффина перестал сопротивляться болезням.  В начале 1815 года он заболел тифом, оказавшись единственным членом семьи, подхватившим заразу, и через несколько быстро промелькнувших дней умер. Все свое детство Лукреция восхищалась героическим отцом. Но в то же время он всегда уезжал и оставлял ее любимую маму в стесненных обстоятельствах. И теперь он снова поступил точно так же – причем окончательно. К горю о потере отца примешивалась тревога: как теперь будет жить Анна Коффин, бедная вдова сорока пяти лет с четырьмя детьми, которых еще нужно было вырастить? Что станет с долгами? Но Анна проявила настоящий нантакетский характер, которым так восхищалась Лукреция. Она  решила открыть лавку – такую же, как на Нантакете, и объявила, что принимает на себя все долги мужа, которые выплатит, но постепенно. Джеймс Мотт, чтобы восстановить доброе имя тестя, подписал вексель на три тысячи долларов. Когда Анна овдовела, она первым делом порвала этот вексель.
Сам Джеймс снова оказался без работы. В отчаянии он тоже  решил открыть лавку. Но, похоже, что у Анны Коффин был талант к торговле, а Джеймс был совершенно его лишен. Ее лавка вскоре превратилась в процветающее заведение, тогда как у него, всего через два дома по той же улице, дела шли неважно. Лукреция видела, что от переутомления и тревоги он действительно заболевал. Когда ему предложили работу в банке в Нью-Йорке, она настаивала на том, чтобы он согласился, хотя это и означало еще один переезд,  от которого пострадают все их вещи. 
Тем временем, в мыслях у нее зрело решение. Почему бы и ей не помочь? Анна в два с половиной года была очень смышленым ребенком и уже начинала понемножку писать буквы. Томми в девять месяцев произнес свои первые слова. Лукреция любила сидеть с детьми, но приходилось признать, что жизнь домохозяйки была несколько ограниченной. Часто Джеймс возвращался домой уставший, поздно вечером, как раз тогда, когда она была готова пообщаться с ним. Почему бы ей не поступить как ее мать и не пойти работать, чтобы увеличить семейный доход?  Да и работа для нее имелась. Ребекку Банкер, племянницу ее матери, женщину средних лет, наняли, чтобы она открыла школу при собрании на Пайн-стрит. Ей нужна было помощница. Если бы Лукреция присоединилась к ней, они могли бы даже преподавать своим ученикам основы французского.
На своей работе в Нью-Йорке Джеймс входил в колею и строил планы, как Лукреция присоединится к нему. Но с какой стати жена всегда должна следовать замужем? Лукреция поговорила с купцом из Филадельфии, желавшим предложить Джеймсу такую же заработную плату, которую тот получал в Нью-Йорке. Потом она написала мужу, изложив все причины, по которым, как она считала, ему следовало согласиться на работу в Филадельфии. «Я приму любое твое решение – тактично писала она. – Но на твоем месте я бы не возражала, если бы обо мне сказали, что я склонна к переменам». 
Джеймс радостно  последовал совету жены и вернулся в Филадельфию. Скоро Лукреция стала преподавать в новой школе. Они с Ребеккой начали с четырех учеников, но вскоре их было уже десять, и каждый платил по десять долларов за учебную четверть. 
За время, что Лукреция провела дома с детьми, она насытила свою любовь к чтению. Во время кормления Лукреция пододвигала кресло-качалку поближе к кровати так, чтобы прислонить книгу к подушке и читать.  Одной из прочитанных ею книг стала книга дедушки Мотта «Заметки об образовании». И дома со своими детьми, и теперь в школе она старалась воплощать его идеи в практику. Любовь и доброта – вот главные правила, а наказания  должны быть нечастыми, или же их не должно быть совсем. Если ребенок не слушался, Лукреция пыталась выражением лица или тоном голоса дать ему понять, насколько она была огорчена. Ей казалось, что эти приемы срабатывают.  Часто она замечала, что, если оставить ребенка одного, он сам позже подходил к ней и извинялся.  Итак, и Джеймс и Лукреция работали и зарабатывали, в лавке Анны Коффин дела тоже шли неплохо. Казалось, что тяжелые времена миновали. Но неожиданно, в апреле 1817 года случилась трагедия. Лукреция и ее любимчик, розовощекий здоровяк Томми слегли с непонятной лихорадкой. У обоих была высокая температура,  спустя несколько дней у Лукреции наступил кризис. А у Томми нет. Убитые горем родители склонились над его кроваткой, пока он боролся за жизнь. В самый последний миг Томми открыл глаза и сказал: «Я люблю тебя, мама». Потом он умер.
Обессиленная и больная, Лукреция была совершенно раздавлена этим ударом. Она и раньше видела смерть – ведь две ее сестры умерли в младенчестве, умер и отец – но уход Томми поразил ее в самое сердце. Очень долго она была такой бледной и тихой, что семья о ней беспокоилась. Спустя некоторое время она, казалось, вернула здоровье и обычное хорошее расположение духа, но никогда после смерти Томми полностью не восстановилась и никогда не могла говорить об этом без слез, наворачивающихся на глаза. Шестью годами позже она родила еще одного сына,  назвала его Томас Коффин Мотт, но не была с ним так близка, как с первым Томми. Пару раз она пожаловалась, что он «холоден», но возможно, она сама не пустила его в тот уголок сердца, навсегда отданный сыну, которого она потеряла. 
«Пути Провидения неисповедимы» или же «Господь забрал его к Себе», говорили ей навещавшие Друзья. Лукреция вежливо слушала, но в уме у нее роились сомнения. Тот Дух, который она знала в душе своей, не был своенравным. Нет, конечно же, естественные законы Господа действовали всегда и везде. Думать иначе означало бы, что сама вселенная случайна и несправедлива. Такие потери, как смерть Томми, должно быть, вызваны незнанием законов Божьих или же неспособностью соблюдать их. Кто-нибудь когда-нибудь узнает, что вызвало лихорадку, унесшую жизнь ее сына и  научится излечивать ее. Она знала, что права, но объяснение никоим образом не помогало заполнить мучительное чувство пустоты. Она начала читать религиозные книги, и прежде всего Библию, с которой была так хорошо знакома. Но теперь она искала в ней новые сокровища. Многому она воздала должное, но наряду с этим, многому ее рассудок не находил объяснения. Господь, живший в глубине ее души, никогда не мог бы совершать акты жестокости или несправедливости, попустительствовать рабству или же несправедливому обращению с женщинами. В наше время Господь говорил с мужчинами и женщинами напрямую, точно так же, как говорил с пророкам в библейские времена. Они были всего лишь людьми и могли ошибаться. «Гораздо благоразумнее… согласиться с тем, что человек несовершенен, чем полагать, что Господь непостоянен», – сделала вывод Лукреция.
В этот период обостренной чувствительности она начала читать проповеди Уильяма Эйлери Чаннинга, основателя американского унитаризма. Его призыв к гуманитарной обеспокоенности и к важности роли разума в религии вызвал глубокий отклик в ее душе. Чаннинг говорил, что чувство долга есть величайший дар Господа людям, независимо от того, какое положение они занимают, и что повиновение Внутреннему Наблюдателю приведет мужчину или женщину к совершенству. Лукреция чувствовала, что она сама думает точно так же. Но иногда, когда болит сердце, нелегко повиноваться.
На Собрании Двенадцатой улицы, куда они теперь ходили, Лукреция сидела молча, пытаясь смириться со своей потерей и понять, каким образом ей надлежит следовать долгу. Как-то в Первый день [так тогда называли воскресение квакеры – прим.ред.], где-то через год после смерти Томми, когда ее внутренние искания были в разгаре, неожиданно для себя она поднялась со своего места и речь ее наполнила тихий дом собраний уверенным и чистым молитвенным гласом: «Поскольку все наши усилия противиться соблазну, дабы преодолеть этот мир, оказываются бесплодными без поддержки Святого Духа, дай же нам возможность приблизиться к Твоему Трону, и подари нам Твое благословение защиты от всякого зла, чтобы могли мы целиком и полностью посвятить себя Тебе и Твоему великому и славному делу». Так случилось то, что у квакеров называется «вступлением в служение». Членам Собрания Двенадцатой улицы понравился мелодичный, звонкий голос Лукреции и ее серьезность, их тронула духовная мощь, скрывавшаяся за простыми словами. Они поощряли Лукрецию и просили не молчать, если ей покажется, что послание снова будет дано.
Лукреции после первого выступления стало уже не так страшно. Она говорила снова  и снова, и с каждым новым разом ей становилось все легче. Ее проповеди были по сути своей просты – важность послушания, потребность в силе свыше, первичность религиозного опыта перед культом и догмой. При этом Лукреция обнаружила, что даже в порыве вдохновения у нее сохранялась способность черпать из прочитанного и представлять свои мысли логично. В Филадельфии стали поговаривать, что у молодой жены Джеймса Мотта истинный дар. В январе 1821 года ее официально признали проповедником – признание, редко достававшееся молодой женщине, которой еще не исполнилось и тридцати.
Смерть Томми, растущий религиозный опыт – все это сделало Лукрецию несколько более сдержанной, однако она сохранила спасительное чувство юмора. Она частенько в нем нуждалась, поскольку ее служение иногда было выше понимания членов собрания, а потому и истолковывалось неправильно. Так однажды, говоря на собрании, она повторила любимую цитату: «Людей следует судить по их схожести с Христом, а не по тому, что они думают о Христе». Несколько дней спустя две женщины-старейшины явились с визитом. Лукреция приняла их в своей жизнерадостной парадной гостиной. После нескольких вступительных фраз они замолчали. Затем одна из них отважилась промолвить, что кое-что, сказанное ею в прошлый Первый День, вызвало у собрания недоумение, что-то о «мыслях о Христе». Когда Лукреция повторила для них всю цитату целиком и сказала, что взяла ее из работ Уильяма Пенна, они посидели еще немного, не говоря ни слова, и потом ушли. Каждый раз, рассказывая об этом случае, Лукреция не могла сдержать улыбку, вспоминая выражение на их лицах. Но далеко не всегда ей удавалось так легко отделываться от критиков. С самого начала своего служения Лукреция была весьма противоречивой фигурой, открыто бросая вызов квакерским правилам дисциплины всегда, когда считала их несправедливыми. Вскоре после того, как ее впервые сделали зарегистрированным проповедником Месячного собрания Двенадцатой улицы, она узнала, что старейшины собирались  исключить бедную вдову за «попустительство» дочери, собравшейся замуж за молодого человека – посещающего молитвенные собрания, но не являющегося формальным членом собрания. Лукреции всегда казалось, что правила против браков вне собрания применяются слишком сурово. Каким образом Общество Друзей планировало сохранить численность своих членов, если оно с такой легкостью расставалось с ними? Вдову собирались подвергнуть остракизму на сугубо технической основе, но Лукреция отважилась выступить против такого порядка. В тот момент она ничего не могла сделать, только протестовать. Но настанет день, и она вернется к этой теме. 
Тем временем Джеймса Мотта сделали клерком Собрания Двенадцатой улицы. Осмотрительный по природе, он мог бы стать консервативным филадельфийским квакером, если бы не его пылкая жена, которой он был всецело предан. Как бы то ни было, они с Лукрецией оказались вовлеченными в очередной конфликт. На сей раз в конфликт с важными старейшинами  Филадельфийского Годового Собрания – сводного органа, включающего в себя квакерские собрания в Пенсильвании, Нью-Джерси и Делавэре. 
Несколькими годами ранее двое радикальных реформистов Фрэнсис Райт и Роберт Оуэн прочитали несколько лекций об образовании и знаниях. Фанни Райт, шотландка, была печально известна тем, что выступала перед смешанными или «разношерстными» аудиториями. А еще поговаривали, что она оправдывала свободную любовь. Когда некоторые либеральные члены Уилмингтонского месячного собрания не просто пошли на эти лекции, но и взяли с собой детей, чтобы послушать выступление «этой женщины», их подвергли дисциплинарному взысканию и отреклись от них. Но вместо того, чтобы беспомощно покориться, они обжаловали свое исключение в Филадельфийском Годовом собрании и этот случай широко обсуждался.
Лукреция считала, что  исключение было возмутительным. Как можно наказывать людей только за то, что они хотели послушать о новых идеях? В любом случае, чем так опасны новые идеи? Всем известно, что Истина все равно восторжествует над заблуждениями. Она яростно протестовала и убедила более умеренного Джеймса  присоединиться к ней. Какое-то время шли разговоры о том, что молодых  Моттов хорошо бы наказать, а то и  исключить. «Мой муж и я оказались близки к тому, чтобы «утратить свое положение», поскольку отважились на негодующий протест против их нетерпимости…» – писала она друзьям.
Вдобавок к публичным баталиям у Моттов было чем заняться  и в частной жизни. Их собственная семья росла. В 1818 году родилась  Мария, в 1823 второй Томас Коффин Мотт, в 1825 – Элизабет, и в 1828 – Марта по прозвищу Пэтти. И снова Лукреция кормила младенцев с книгой в руках. Она прочитала все работы Уильяма Пенна, прислоняя увесистый фолиант к подушке рядом со своим креслом. Она также прочитала «В защиту прав женщин», написанную Мэри Уолстонкрафт, и обнаружила, что полностью согласна с первой поборницей равноправия.
Джеймс работал в оптовой торговле, и дела его шли достаточно неплохо для того времени.  Лукреция была чрезвычайно экономной. Она переворачивала ковры, подрубала старые простыни, заново набивала подушки. Их домашние расходы редко превышали тысячу долларов в год. И Лукрецию, и Джеймса беспокоило то, что ему часто приходилось заниматься хлопком, продуктом рабского труда, но Джеймс был сыт по горло неопределённостью и тяжелым финансовым положением. Он был полон решимости и дальше зарабатывать на нормальную жизнь, невзирая на угрызения совести. Их новоявленное благосостояние позволило, наконец, завести собственное жилье. В 1824 они переехали в дом на Сансом-стрит. Анна Коффин оставила лавку и теперь управляла успешным пансионом. За исключением инвалида Сары, все ее дети  стали независимыми – у Элизы был полон дом детей; Томас Мэйхью Коффин, пусть и неженат, зато партнер в процветающем бизнесе по торговле ворванью; Мэри вышла замуж за квакера-фармацевта Соломона Темпла, и у нее родилась девочка. Марта, самая младшая, жила в школе-интернате Кимбертона, округ Честер. Однако, сразу после того, как два семейства разделились, случилось несколько трагедий. Вначале старшая сестра-инвалид Сара упала и вскоре после этого умерла. Об этом ничего не говорилось в семейном кругу. Она умерла, как и  жила, окруженная завесой молчания. Затем при родах второго ребенка, мальчика, умерла Мэри Темпл. Когда Лукреции было всего десять лет, на нее целиком возложили заботу о младшей сестре. Теперь она вновь сидела у ее постели, когда пришел конец, и по-прежнему чувствовала себя ответственной. Умирая, Мэри отвернулась к стене с такой печалью на лице, которую Лукреция уже никогда не могла забыть.
Марта, которой исполнилось восемнадцать лет, вернулась домой из Кимбертона, чтобы побыть с матерью, понесшей такую тяжелую утрату.  И тут же по уши влюбилась в одного из ее постояльцев, блестящего армейского капитана Питера Пелхэма из Кентукки. Невзирая на энергичные протесты Анны, парочка сбежала во Флориду, где в ноябре 1824 года они поженились. Теперь Анна осталась совсем одна, за исключением двух осиротевших деток Темплов. Маленькая Анна Темпл росла  здоровым и крепким ребенком, а новорожденный мальчик Сэмюель заболел и умер. Как раз, когда ситуация стала хуже некуда, прибыли старейшины собрания – поставить Анну в известность, что Марту исключили за то, что она вышла замуж за человека, не являвшегося членом собрания. 
Именно тогда осознание необходимости решительных шагов по изменению этого глупого правила, пустило глубокие корни в душе Лукреции. Марта писала из Тамры, что ждет ребенка и, когда придет время рожать, собирается приехать домой. Она приехала в мае 1825 года, а в августе родила Марианну. Теперь, когда рядом с матерью был кто-то еще, Лукреция решила взять Анну Темпл в свою семью. Маленькой девочке должно быть хорошо с четырьмя младшими Моттами. Все пятеро детей тут же заболели корью. В январе из Тамры пришло известие, что Питер Пелхэм неожиданно умер от лихорадки, Марта осталась вдовой в девятнадцать лет. В девятнадцатом веке смерть была близким и постоянным компаньоном в жизни любой семьи. Впоследствии Лукреция  поняла, что все эти утраты научили ее не придавать  особого значения земным радостям. Вместо этого она сосредоточилась на все углубляющейся духовной жизни и продолжила поиски путей следования долгу. В это время ее с особой силой преследовали сцены рабства. В 1818 году она сопровождала квакершу-проповедника в путешествии по Виргинии и видела рабов, работающих в полях или на дорогах, скованных   цепями.  Эти сцены, вместе с эпизодами, описанными в произведениях Томаса Кларксона, стали для нее почти невыносимыми. В  самой Филадельфии на городских улицах время от времени случались неприятности – когда рабы, приехавшие с хозяевами-южанами, пытались сбежать. Несмотря на помощь местных чернокожих и аболиционистов, их слишком часто ловили и в цепях тащили прочь. Иногда, правда, толпа собиралась, когда какой-нибудь похититель рабов пытался незаконно умыкнуть из города свободного черного, намереваясь увезти его на Юг и там выдать за сбежавшего раба. Айзек Хоппер, близкий друг семьи Моттов, участвовал во многих попытках спасения рабов и, когда бывал в гостях на Сансом-стрит, рассказывал душераздирающие  истории. 
Помимо этого, существовала проблема с условиями жизни свободных негров, живших в нескольких кварталах от Моттов. Среди них было несколько обеспеченных и образованных мужчин и женщин, ведущих собственный бизнес. Но в массе своей негры жили в нищете и страдали от ужасающей дискриминации. В создавшейся ситуации Лукреция винила институт рабства. Джеймс был членом Аболиционистского общества Пенсильвании, почтенной организации, созданной в Филадельфии в 1775  году.  Участвуя в работе Комиссии по образованию, он помогал курировать школу для чернокожих детей, которая называлась Кларксон Холл. Он часто приходил домой с рассказами о детях, которых посылали в школу такими голодными, что они были не в состоянии учиться. Лукреция смотрела на своих хорошо накормленных детей, и была взволнована до глубины души. Было совершенно очевидно, что институт рабства – великое зло,  и что Миссурийский компромисс еще крепче связал с ним нацию. Но что мог один человек поделать с этим?  
И вот в один из дней на молитвенном собрании, со всей ясностью ей в голову пришла  мысль о шаге, который она должна сделать. Она должна прекратить использовать все продукты рабского труда. Элиас Хикс и Джеймс Мотт-старший давно подали пример.  Уже в то время в Филадельфии были аболиционисты, покупавшие «свободные продукты», чтобы поддержать магазин свободных продуктов. Лукреция восхищалась этими мужчинами и женщинами, не задумываясь над тем, что и сама могла бы присоединиться к этому бойкоту. Сейчас же, однако, она увидела, что это ее долг, и что она должна ему подчиниться. Больше никакого сахара, хлопка, никакой хлопчатой писчей бумаги и патоки. Ей будет нелегко. Лукреция обожала новый деликатес – мороженое, а ее дети любили конфеты. Более того, а что делать с мужем, который торговал хлопком? Ничего, это долг только ее одной, и только она должна следовать ему.
Тем не менее, как частенько случалось и раньше, достаточно быстро семья Лукреции обнаружила, что все они вовлечены в этот крестовый поход. Лукреция узнала, что через магазины, торгующие «свободными  продуктами», можно купить специальные сласти  для детей. Конфеты не были особо вкусными, но к каждой прилагался маленький воодушевляющий девиз:
«Возьми ее, мой друг, не бойся съесть – ни один раб не работал  для того, чтобы получилась эта конфета». 
Джеймс боролся с совестью из-за своего бизнеса с хлопком. Как он мог бросить все и вновь ввергнуть семью в нищету? Но как мог он продолжать, если всей душой и сердцем соглашался с Лукрецией? Наконец, он решил присоединиться к ней в личном бойкоте рабских продуктов. В 1826 году он помогал организовывать Филадельфийское общество лавок, торгующих свободными  продуктами, и помогал  объяснять общественности важность бойкота. Но только в 1830 году он пришел к окончательному решению, что должен прекратить иметь дело с хлопковым бизнесом. Он переключился на шерсть, и, после нескольких месяцев, исполненных беспокойства, обнаружил к своему удовольствию, что дела идут по-прежнему хорошо.
Лукреция не просто отказалась пользоваться товарами, произведенными при участии рабского труда, она выступала на собрании против них. Это привело к трениям со старейшинами, считавшими, что она должна придерживаться более духовных тем и предметов. Это также сделало ее широко известной аболиционисткой. Когда Мэри Ллойд, квакер из Лондона, написала письмо, адресованное «незнакомой, но соратнице по одному и тому же христианскому обществу», описывая антирабовладельческую активность женских библейских обществ в Великобритании и побуждая своих американских сестер образовывать такие же группы, письмо было передано Лукреции. В течение восьми лет она не предпринимала никаких активных шагов. Но как только Лукреция стала действовать, то положила начало цепной реакции, оказавшей важное влияние на антирабовладельческое движение и борьбу за права женщин, как в Англии, так и  в Соединенных Штатах. 
ГЛАВА 5
Мучительный разрыв
Лукреция Мотт была далеко не одинока в своих конфликтах со старейшинами Филадельфийского Годового Собрания. И в Делавэре, и в Нью-Джерси, и в Пенсильвании квакеров – мужчин и женщин – все больше  беспокоили растущие власть и влияние важных и богатых филадельфийских старейшин. В свободной демократической структуре Общества Друзей каждое Годовое Собрание независимо, но многим казалось, что Филадельфийское Годовое Собрание пытается расширить свой контроль за пределами собственных границ, одновременно ужесточая правила дисциплины для членов своего собственного собрания. Возглавил  внедрение этой деспотичной линии некто по имени Джонатан Эванс. Лукреция язвительно называла его «наш Папа».
Протест против власти старейшин сконцентрировался вокруг их обращения с Элиасом Хиксом, пророчествующим проповедником, который выступал с проповедями против рабства в «Найн Партнерс». В качестве Общественного Друга Хикс посещал район Филадельфии в 1819, 1822 и 1826 годах. Лукреция и Джеймс гордились тем, что принимали его у себя дома и  сопровождали во время визитов на местные собрания. Они верили в то, что филадельфийским квакерам нужно было слушать проповеди Хикса против рабства, а также его призывы вернуться к старомодному квакерству и примату понятия Христа внутри нас.
Хиксу было уже за семьдесят – высокий, сухопарый старый человек с горящими черными  глазами и длинными белыми волосами. С каждым годом его речи становились все яростнее. Он напоминал Друзьям, что для ранних квакеров каждый день был одинаково святым, и называл все усиливающуюся тенденцию соблюдать субботу «еврейским предрассудком». Он также резко критиковал новый евангелизм, входивший в моду в кругах светских городских Друзей. Все эти разговоры об омывании в крови агнца, спасении через покаяние – не для Детей Света,  громогласно утверждал он.  Важное значение имел внутренний Христос, а не внешние события его рождения и смерти. «И от всей души я призываю вас довериться Христу, который никогда не был распят, которого никогда не убивали, Христу, который не может умереть», –  молился он на собрании.
Для филадельфийских квакеров такие речи звучали как отход от Писания и  отрицание божественной природы Христа. Они решили попробовать подвергнуть Хикса наказанию и не допускать его к чтению проповедей на территории Филадельфийского Годового Собрания. Хикс, однако, отказался встречаться с ними. Многие местные квакеры, даже те, кто не совсем понимал или одобрял речи Хикса, тем не менее, верили в его право говорить на молитвенных собраниях, если его подвигал к этому Дух. Демократические настроения были особенно сильны в сельских общинах. Идеалы равенства, сохранившиеся со времен Французской Революции, все еще просачивались в национальное сознание.
Президентская кампания Эндрью Джексона 1824 года еще больше усилила национальный протест против имущих классов. Сельских квакеров утомило снисходительное отношение к ним со стороны обеспеченных городских кузенов. Постепенно фракция под руководством учителя-квакера Джона Комли развернула борьбу за право Хикса говорить. Мирная жизнь филадельфийских квакеров рухнула под напором ожесточенной фракционной борьбы. На городском собрании весной 1827 года напряжение вылилось в яростную дискуссию по вопросу о назначении клерка. Большое число представителей поддерживали кандидатуру Джона Комли, однако ортодоксы настаивали на том, чтобы на своем месте оставался Сэмюэль Беттл, клерк предыдущего года. Обе стороны не шли на компромисс, и в итоге большинство присоединилось к Комли в «спокойном отступлении с места схватки».  Обе группы считали себя законным Обществом Друзей и претендовали на одни и те же дома собраний и школы. 
Лукреция и Джеймс осуждали мелочные споры. Они считали, что возможно молодежь могла позволить «партийному духу» взять верх, но для столпов Общества подобное было недопустимо. Джеймс, который восхищался Хиксом и слишком громко возражал его критикам, не мог оставаться в стороне, и вскоре решил присоединиться к сторонникам Хикса. Лукреция была далеко не так уверена в правильности подобного поступка. Хотя она лично соглашалась с Хиксом и поддерживала его право на выступления, она видела ограниченность и ожесточение у всех участников противостояния. Намеревались ли вновь обретенные сторонники Хикса действительно ослабить власть старейшин? Лукреция не была в этом так уж уверена. Ее сестра Элиза Ярналл оставалась сугубо на  стороне приверженцев традиций. Да и Анна Мотт, ее свекровь, неожиданно перешла на сторону консерваторов. Она перестала навещать Джеймса и Лукрецию, и даже месяцам  не отвечала на их письма. Когда же она все-таки писала, то послания были выдержаны в ледяном тоне. Лукреция знала, как сильно ее муж привязан к матери, и страдала вместе с ним.
Заметное положение, занимаемое Лукрецией в Обществе Друзей, создавало для нее дополнительные трудности. Другие могли менять свои убеждения, не вызывая при этом особого возмущения. Но консерваторы чрезвычайно не желали терять Лукрецию с ее даром служения, а сторонники Хикса жаждали заполучить ее  на свою сторону. Изменить позицию означало, что двери ее любимого Собрания Двенадцатой Улицы, где она нашла утешение после смерти Томми, были бы закрыты для нее навсегда. Лукрецию осудили  бы проповедники и от нее отреклись бы старейшины. Она содрогалась при одной только мысли о подобном исходе, принимая во внимание потребность в одобрении от окружающих, пустившую глубокие корни в ее душе. А, кроме того, как могла она даже помыслить о том, чтобы перейти на сторону противников Джеймса, в поддержке и стойкости которого она так нуждалась? А как мог он обойтись без жены – его голоса и всей его жизни? Поздней осенью Лукреция приняла решение и встретилась с городскими сторонниками Хикса в их временной резиденции в красивом кирпичном здании Общества Плотников.
Обвинения посыпались на нее градом. На всю жизнь она запомнила это время страданий. Много лет спустя Лукреция рассказала, как все было, молодому проповеднику, столкнувшемуся с подобной ситуацией. «Когда она обнаружила, что во имя истины должна расстаться со старыми друзьями, когда перед ней закрылись дома собраний, где она так любила встречаться с ними, когда ей пришлось подвергнуться осуждению за то,  что она старалась сохранить верность велениям своей души», – это было все равно, что умереть. Оказалось, что ходить в Свете приходится по трудной и одинокой  дороге. Подобно расширяющейся расщелине в земной поверхности, по всему Восточному побережью ширилось разобщение, начавшееся в Филадельфии. Соседи переставали разговаривать друг с другом, ссорились родственники. В свое время дедушка Джеймс Мотт написал молодой чете много ценных писем. Но теперь Анна Мотт потребовала, чтобы Джеймс и Лукреция вернули переписку, поскольку опасалась, что, судя по этим письмам, можно подумать – покойный Джеймс Мотт-старший поддерживал Хикса.
Школа Весттаун оставалась под контролем консерваторов. В 1826 году Лукреция подготовила дочь к поступлению в Весттаун, теперь же пришлось вернуть ее домой. Но Лукреция была не готова смириться с  тем, что образование Анны закончилось. К тому же и Мария в десять лет переросла уровень средней школы. К счастью, Лукреция знала, куда отправить обеих девочек. Ее мать, Анна Коффин, недавно переехала в Аврору, штат Нью-Йорк, где, вместе с англичанкой Сьюзен Марриот, открыла школу для девочек на одной из близлежащих ферм. Двоюродная сестра Ребекка Банкер была старшим преподавателем, а Марта Коффин Пелэм учила рисованию. Анна Коффин уже приняла в свою школу Анну Темпл, так что для девочек Мотт там подобралась хорошая родственная компания. К тому же на ферме они могли и подоить корову, и покормить цыплят, и услышать крик петуха на рассвете, словом, испытать те радости, которых лишены городские дети.
Раскол между сторонниками Хикса и консерваторами вскоре достиг Авроры. Анна Коффин приняла сторону Хикса и подверглась остракизму со стороны Собрания Скипио. Марта, утратившая свое членство из-за брака с Питером Пелхэмом, окончательно рассталась с Обществом Друзей. В дополнение к занятиям живописью, она начала читать романы и носить яркие цвета. Вскоре она подружилась с франтоватым юристом Дэвидом Райтом, открывшим свою практику в  районе Оберна. 
Теперь, когда большая часть ее ближайших родственников оказалась на севере штата Нью-Йорк, Лукреция обнаружила, что жизнь ее значительно упростилась. Дома остались только двое детей – Томас и Элизабет, и дом казался практически пустым. Во время ежегодных собраний у Моттов всегда останавливались многочисленные гости города. Теперь же они стали приглашать остановиться у них в доме на Сансом-стрит «не своих», посещавших Филадельфию по делам аболиционистского движения. Вскоре информация о том, что реформаторов ждет теплый прием в доме у Моттов, распространилась по всему Восточному побережью.
Джеймс зарабатывал две с половиной тысячи долларов в год, но Лукреция по-прежнему отказывалась от помощи по дому. У нее оказался потрясающий талант упрощать домашнюю работу, стоило ей только как следует подумать об этом. И пока она сидела дома с детьми, такие мысли давали выход ее энергии. Ей нравилось вставать утром и печь дюжину пирогов, или закрутить пару дюжин банок с маринованной селедкой еще до того, как вся семья оторвет голову от подушки. Она не увлекалась красивыми вышивками, занимавшими досуг многих женщин в ее время, но, пока она разговаривала или сидела на собраниях, руки ее были постоянно заняты либо вязанием, либо шитьем. Она аккуратно записывала каждое потраченное пенни и на всю жизнь сохранила привычку отдавать все сэкономленное на благотворительность. Чернокожие бедняки всегда могли рассчитывать на то, что у дверей дома Лукреции им дадут какую-нибудь еду, а то и пару монет.
Но мир за порогом дома предъявлял свои  требования. Часть Общества Друзей, поддерживающая Хикса, крайне нуждалась в ее талантах организатора, посредника и проповедника, и в течение нескольких последующих лет она большую часть своей избыточной и неиспользованной энергии посвящала этим задачам.  Начала она с малого, посетив все семьи членов нового месячного собрания, находившегося в деловой части города и поддерживающего Хикса. Лукреция шла от дома к дому, так же, как делала Элизабет Коггшел на Нантакете двадцать пять лет тому назад, сидела с семьями в парадных гостиных, склонив голову в молчании, пока не ощущала потребность говорить. Ее первая миссия увенчалась грандиозным успехом. Она могла бы незамедлительно заняться более амбициозными проектами, если бы не обнаружила, что снова беременна. А ведь ей было уже тридцать пять.
В октябре 1828 года родилась Пэтти. В течение последующих двух лет Лукреция не отлучалась далеко от дома, ограничив свое служение районом Филадельфии. В мае 1830 года ее избрали  клерком Филадельфийского женского годового собрания. 
В первые же дни своей работы в этой должности она столкнулась с существенной дилеммой. Посланец от мужского собрания доставил ей копию письма, подготовленного Джоном Комли, клерком  мужского собрания, и адресованного Лондонскому годовому собранию. Письмо посвящалось защите Общества Друзей – хикситов от обвинений в ереси. Поскольку квакерство зародилось в Англии в семнадцатом веке, Лондон по-прежнему считал себя окончательным арбитром в вопросах веры. Евангелическое движение сначала затронуло британских Друзей, а уж потом они повлияли на филадельфийцев. Таким образом, они, безусловно, были на стороне группы консерваторов и отказывались признавать большинство в лице сторонников Хикса. Предыдущее послание, отправленное в 1828 году, вернулось из Лондона нераспечатанным.
С замирающим сердцем в перерыве между собраниями Лукреция прочитала текст второго письма. Вдобавок к заявлению, что сторонники Хикса не являлись атеистами или деистами, там говорилось, что «мы благоговейно верим в историю рождения, жизни, деяний, смерти и воскресения Святого Иисуса, как  написано о том в Писании». Этими словами авторы письма отрекались от Хикса и декларировали вероучение, которое она никогда не одобряла. Что ей было делать? Как клерк женского годового собрания она была обязана прочитать заявление своей группе и, в случае одобрения, подписать его, независимо от того, согласна ли она с ним или нет. Надежда на то, что женщины отвергнут то, что уже приняли мужчины, была весьма слабой. В ситуациях, подобных этой, квакерские женщины привыкли следовать мнению мужчин с рабской покорностью овечек. Сможет ли она воодушевить их на выступление против письма, если выскажет свое мнение? В глубине сердца она осознавала, что большинство было готово на любой компромисс, лишь бы завоевать одобрение фигуры власти – Лондонского годового собрания. Кому как не ей было прекрасно известно, каково это – жаждать похвалы. Но она также ощущала и движущую силу внутреннего голоса, побуждавшую идти в противоположном направлении.
Как только собрание встретилось снова, своим  ясным и мелодичным голосом школьной учительницы Лукреция прочитала послание. Затем, поручив секретарю вести собрание, она сошла с возвышения и, к изумлению собравшихся женщин, выступила против письма. 
Она заявила шокированному собранию, что в письме содержатся мнения, полностью противоречащие ее собственным убеждениям и духу, присущему квакерству. И хотя как клерк она обязана, и ей надлежит подписать письмо от имени всего собрания, все же, как личность, она не может его одобрить, поскольку возражает против декларации веры во что угодно, кроме веры в Божественный Свет в душе. 
Среди присутствовавших поднялся беспокойный шумок. Кто-то втайне соглашался с Лукрецией, но не осмеливался высказать вслух свои истинные чувства. Квакеры не голосуют. Когда настало время одобрить письмо, в помещении, забитом людьми, раздался только слабый ропот одобрения. 
С тяжелым сердцем Лукреция повторно прочитала черновик письма, присланный ей Джоном Комли. Она должна подписать его сейчас, но возможно, по крайней мере, могла бы внести несколько изменений в формулировки, и на следующий день  оба собрания одобрили бы эти изменения.  Она просмотрела текст и твердым разборчивым почерком отредактировала его. Она вычеркнула слово противники,  заменив его на соперники. Вместо по-братски написала по-дружески. В нескольких местах Комли использовал обращение братья, вместо этого Лукреция употребила братья и сестры. Нужно же было каким-то образом отметить тот факт, что женщины составляли большую часть годового собрания!
Джону Комли не понравились ни изменения, ни то, что Лукреция Мотт выступила против письма. Не помогло и то, что Лондонское годовое собрание вскоре вернуло письмо, где  поверх текста было написано всего одно слово – «ложь». Лукреция предсказывала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Кому же понравится остаться в дураках? С тех самых пор Комли внимательнейшим образом следил за Лукрецией и прислушивался к ходившим о ней сплетням. 
А слухов таких было немало, поскольку все возраставшая активность Лукреции в аболиционистском движении и откровенные высказывания о правах женщин начинали беспокоить многих из лагеря хикситов. Ее считали излишне доверчивой, готовой следовать любой новой инициативе. Лукреция по секрету жаловалась подруге,  что любезный Джон Комли не предоставляет ей  шанса объясниться. И все же, ей придется «научиться терпеливо сносить дурные слухи о себе, даже если посредством слухов этих репутация наша будет разрушена».
Однако другая часть годового собрания восхищалась Лукрецией, а многие попросту побаивались ее острого языка. Она оставалась значимой фигурой в квакерских  кругах. Год за годом в 30-х годах девятнадцатого века ее избирали клерком женского годового собрания  и членом важных комитетов. За время пребывания в должности она внушала женщинам, чтобы они официально выступали против «покупки товаров, произведенных при участии рабского труда». Она также сыграла основополагающую роль в проведении обстоятельного исследования всех детей школьного возраста в семьях членов годового собрания, а также школ, которые они посещали. Судя по результатам, стало очевидно, что нужны новые квакерские школы, и что в группе сторонников Хикса назрела необходимость открыть собственную школу для подготовки учителей. Особенно женщин-учителей, думала Лукреция. Когда-нибудь наступит день, и она что-нибудь предпримет для этого. А тем временем начались ее поездки служения. Младших детей Лукреция оставляла с бабушкой Коффин. Та вернулась в Филадельфию, чтобы жить то у Моттов, то у своей дочери Анны, цветущей восемнадцатилетней девушки. Во время своей первой поездки летом 1830 года Лукреция выделила время для посещения сестры Марты, которая уже была замужем за Дэвидом Райтом и жила в Авроре, штат Нью-Йорк. К ужасу большинства филадельфийцев Лукреция настояла на том, чтобы в этой четырехдневной поездке обойтись без компаньонки. Мэри Биддл из Филадельфии писала Клементу Биддлу: «Ты можешь встретить Лукрецию Мотт. Она и молодая Мэри Ярналл сегодня утром отправились в Аврору. В полном соответствии с собственной идеей уважения к независимости женщин она намеревается позаботиться о себе сама на всем протяжении пути, от Нью-Йорка и  до конца путешествия».
Все чаще Лукреции приходилось отправляться в поездки для служения в те края, где конфликт разгорался особенно яростно – к примеру, в Мунси  в горах на севере Пенсильвании, и в Салем на юге Нью-Джерси. К тому времени она была уже достаточно опытным бойцом, и с энтузиазмом вступала в оживленное соперничество между сторонниками Хикса и консерваторами за членов собрания. В  течение следующих пятнадцати месяцев она также посетила долину Делавэр. По возможности Джеймс всегда старался сопровождать ее в этих вылазках, везя ее из города в город в открытой коляске. Они не вели долгих разговоров, и, тем не менее, оба дорожили мирными часами, проведенными вместе в бессловесном общении. Когда же они прибывали на место, и Лукреция чувствовала потребность высказаться, знание того, что Джеймс находится где-то в этой комнате, придавало ей силы.
Однако торговля шерстью не позволяла Джеймсу покидать Филадельфию надолго. В апреле 1833 года Лукреция отправилась в масштабное путешествие по штату Нью-Йорк, которое должно было закончиться на ее любимом Нантакете. Ее сопровождала Фиби Пост Уиллис, кузина друга и  доверенного лица Джеймса и Лукреции. Обе женщины безо всякого сопровождения отважно направились в Новую Англию, сев на пароход, идущий из Нью-Йорка в Провиденс. Впервые со времени, когда ей было одиннадцать, Лукреция возвращалась в свой островной дом. Как только они оказались в проливе Лонг-Айленд, и Лукреция услышала крики чаек и ощутила запах соли, ее настроение поднялось. И хотя на пути от Вудсхола ее настигла морская болезнь, она обрадовалась, завидев сгрудившийся вдоль бухты городок Нантакет, дома с серебристыми кровлями, одинокую церковную колокольню и бескрайнее, вычищенное ветром небо.    
Друзья Нантакета также пострадали от раскола. Невзирая на то, что сторонники Хикса были в большинстве, у них не было лидера. Проповеди Лукреции звучали весьма убедительно для ее немногочисленной паствы, к тому же со многими ее связывали семейные узы. Кое-кто из родственников предпочел остаться с консерваторами, но ей было приятно обнаружить, что в личных отношениях они по-прежнему сохранили задушевную сердечность. Она возвращалась на «материк», преисполненная восторгом и новыми силами, но в то  же время обеспокоенная положением Общества на ее родном острове. Вскоре туда должны были отправиться другие Друзья.
Вернувшись в Филадельфию после посещения Бедфорда, Линна, Салема, Провиденса и Нью-Йорка, Лукреция ощущала некое легкое смущение по поводу той скорости, с которой она путешествовала. Когда она сообщила на месячном собрании, что выполнила свою миссию, ее соседка после собрания напомнила, что «Саул сказал, что все исполнил, но припрятал лучшее». На что Лукреция язвительно заметила, что «буду рада, если она сама поедет туда же и закончит все, что я упустила». Что касается более серьезных дел, она несколько раз пыталась увидеться с Эдвардом Хиксом, рисовальщиком вывесок в округе Каунти и квакерским проповедником, прославившимся благодаря картине «Мирное царство». Собрание Хикса поручило ему совершить религиозную поездку в Новую Англию, и Лукреция хотела проинформировать его, с кем надлежит встретиться, и что ему следует говорить. Но Хикс был истинным квакером-квиетистом, полагавшим, что ничего не нужно планировать и предпринимать, пока не снизойдет прямое водительство Духа. В конце концов, оказалось, что Дух вообще не посылает его в Новую Англию.  Более того, Дух не направлял его остаться дома в то время, когда туда приезжала с  визитом Лукреция. Это положило начало антагонизму между ними. Он считал ее «хитренькой», а она решила, что он «чудаковатый».
Спустя несколько дней после возвращения из Новой Англии Лукреция и Джеймс поехали в Байбери, чтобы рассказать Джону Комли о ее путешествии. В своем письме к Фиби Лукреция описала визит как «необыкновенно приятный». Лукреция по-прежнему разрывалась между желанием сохранить благорасположение Джона Комли и стремлением подчиниться внутреннему голосу, побуждавшему ее занимать все более радикальные и спорные позиции. Конфликт повторялся снова и снова. Разрешить его она сумела только в начале 30-х годов, терпимо относясь к «дурной славе» о себе и став более традиционно «религиозной», чем когда-либо ранее в своей жизни. Ей исполнилось сорок лет, в этом возрасте большинство ее современниц  уже мирно сидели  с внуками. Она сама должна была скоро стать бабушкой. Анна была помолвлена с Эдвардом Хупером, молодым юристом, сыном аболициониста Айзека Хупера. Даже у Марии, учившейся в школе у Ребекки Банкер в Маунт Холли, уже были кавалеры. Обязанностей по дому у Лукреции становилось все меньше, поскольку трое младших детей уже ходили в школу, да и наконец, появилась помощница по хозяйству для стирки и генеральной уборки. И все же Лукреция не выказывала ни малейшего желания сбавить темп. За пределами ее тесного мирка-кокона в мире обозначились новые веяния. Романтизм девятнадцатого века пышно расцвел в литературном мире Новой Англии,  в Бостоне и его окрестностях зарождалось движение трансцендентализма, и развивался целый ряд радикальных реформ – аболиционизм, непротивление, коммунитаризм.
Летом 1833 года Мэри Лион посетила Женскую Академию Эммы Уиллард в Трое, штат Нью-Йорк, и начала мечтать о Маунт Холиоук; Кэтрин Бихер писала о женском образовании; основатели Оберлинского колледжа обсуждали возможность принимать на обучение женщин. «Могущественные силы действуют в мире, и кто их остановит?» – заметил доктор Чаннинг. Лукреция была с ним полностью согласна и часто цитировала его. Для Чаннинга и для Лукреции могучая сила перемен была на стороне добра, поскольку прогресс сам по себе позитивен. И сейчас Лукреция после долгих лет подготовки была близка к тому, чтобы стремительно ворваться в этот поток перемен.
ГЛАВА 6
Крестовый поход против рабства
В августе 1830 года Лукреция и Джеймс Мотты принимали у себя в своем доме на Сансом–стрит молодого «незнакомца». Это был Уильям Ллойд Гаррисон, двадцатипятилетний журналист из Бостона, ранее работавший в аболиционистской газете «Джиниес оф Юниверсал Эмансипейшн».  Издатель газеты, Бенджамин Ланди, был другом Моттов и  настоятельно советовал пылкому Гаррисону навестить их, возвращаясь в Бостон.
За обеденным столом Моттов Гаррисон излил душу в скорбном повествовании. Он только что отсидел семь недель в тюрьме в результате иска по делу о клевете, поданном известным работорговцем за резкую передовую статью, написанную Гаррисоном для «Джиниес». Гаррисон не раскаивался в содеянном. На самом деле, он полагал, что этот иск о клевете продемонстрировал возрастающее влияние фракции, поддерживающей рабство в Соединенных Штатах, и тот простой факт, что они могли через суд заставить критиков молчать. За год, проведенный в Балтиморе с Ланди, Гаррисон стал намного радикальнее. Их газета поддерживала Колонизационное общество, группу, верившую в постепенное оплаченное  освобождение, и планировавшую переправить только что освобожденных рабов, а также свободных чернокожих в Африку. Ланди верил в то, что идея колонизации была политически и практически целесообразной, хотя определенные сомнения у него все же сохранялись. Будучи в Балтиморе, Гаррисон узнал от своих чернокожих друзей, что им вовсе не хотелось возвращаться в Африку, которую они никогда не видели. Вместо этого, они желали остаться в Соединенных Штатах и способствовать процветанию этого нового государства. Отсюда он сделал вывод, что колонизация усиливала опасения в обществе – черные и белые никогда не смогут жить бок о бок, более того, эта идея вела к отказу от бесплатного  образования для свободных чернокожих и «повергала всю страну в глубокий сон».
	Лукреция всегда поддерживала Колонизационное общество, но теперь она с глубоким интересом слушала, как Уильям Гаррисон говорил о своем крепнущем убеждении в том, что единственным способом решения проблемы рабства может стать только немедленное предоставление рабам свободы. Любой другой план, включающий в себя компенсацию рабовладельцам, прежде всего, признавал бы их право владеть человеческими существами как собственностью. Аболиционисты должны стать гораздо более воинственными, поскольку «сила рабства» огромна. Помогут ли Мотты пробудить жителей Филадельфии к осознанию этой нужды?
	Конечно, помогут. Лукреция спешно предприняла необходимые шаги и договорилась с Институтом Франклина о том, что Гаррисон прочтет там свои лекции, а кроме того, обеспечила присутствие слушателей, в основном квакеров. Однако первое выступление Гаррисона ее разочаровало – он читал, вместо того, чтобы говорить, да еще и запинался при этом. 
«Уильям, если Вы собираетесь излагать свои соображения в устной форме, Вы должны отложить текст и довериться водительству Духа», – сказала она ему.
Гаррисон решился последовать ее совету. Эта маленькая леди-квакер произвела на него глубокое впечатление. Она была не только приятным человеком с  мягким характером, она была чрезвычайно умна для женщины. Позднее Гаррисон писал, что беседы с ней помогли ему освободиться от «сектантских предрассудков». Это знакомство стало началом дружбы на всю жизнь. Идеи Гаррисона во многом совпадали с мыслями самой Лукреции, возникавшими из ее собственных религиозных убеждений. Иногда она подпадала под его влияние, часто с ним соглашалась, но также считала, что тон его бывает иногда чересчур резок.
Возвратившись в Бостон после визита в Филадельфию, Гаррисон приступил к изданию собственной аболиционистской газеты, ратующей за немедленное освобождение рабов. 1 января 1831 года вышел в свет первый номер его «Либерейтора». «Я берусь за дело всерьез, я не собираюсь увиливать, я не буду искать оправданий, я не отступлю ни на шаг – и меня услышат!», – заявил молодой несгибаемый издатель.
1 августа 1833 года Великобритания отменила рабство в Вест-Индии. В реформистском движении, сыгравшем заметную роль в достижении этой победы, участвовали многие британские квакеры.  А тем временем Гаррисон обрел достаточное количество сторонников своего дела и основал Аболиционистское общество Новой Англии, пользовавшееся значительной поддержкой в Нью-Йорке. Вдохновленный успехом кампании в Великобритании, он решил созвать съезд в декабре 1833 года с тем, чтобы сформировать общенациональную организацию – Американское аболиционистское общество. Местом его проведения Гаррисон избрал квакерскую Филадельфию. 
Съезд открылся утром 4 декабря в Школе Адельфи по Пятой стрит пониже Уолнат-стрит. Джеймс был одним из примерно шестидесяти делегатов, присутствовавших на открытии. Лукреция, недавно вернувшаяся из поездки по Делавэру в качестве квакерского проповедника, занималась приемом нескольких делегатов, приехавших из других городов и явившихся в дом на Сансом-стрит с рекомендательными письмами. 
Дом был полон. Число его постоянных обитателей уже достигало десяти человек, да еще недавно Марта Райт, прихватив с собой несколько маленьких детей,  приехала погостить из Авроры, штат Нью-Йорк. Лукреции, однако, удалось обеспечить каждого гостя отдельной спальней, уложив членов семьи по двое в комнате. По таким  поводам она не только перестилала постели свежим бельем, но и вешала на окна чистые занавеси. Иногда она признавалась, что в спешке не всегда успевала отследить, чтобы занавеси в каждой комнате подходили друг к другу. 
Гаррисон остановился у Джеймса МакКраммела, чернокожего зубного врача, и его жены Сары. Как только Лукреция покончила с домашними делами, она заехала к Гаррисону и пригласила того на чай, предложив завтра привести с собой столько друзей, сколько он сочтет нужным. Она разослала еще несколько приглашений, и только потом нашла минутку, чтобы сосчитать, кого же она ждет к чаю. Оказалось – пятьдесят человек! Утро 4 декабря она провела в покупках и готовке. Ей помогали сестра, мать и дочери. К такому раннему, но  плотному ужину она предпочитала подавать устрицы, заливной язык, маринованную селедку, клубнику или крыжовник по сезону и домашний хлеб с выпечкой. В промежутках между всеми этими хлопотами она прибралась в парадной гостиной и выложила на столе разнообразные аболиционистские памфлеты и печатку с изображением коленопреклоненной женщины-рабыни и подписью «Разве не Женщина Я, не Сестра?». Томас Ярналл, племянник Лукреции, язвительно заметил, что печатка эта оказалась на столе для того, чтобы произвести впечатление. Ведь популярным среди аболиционистов символом было изображение коленопреклоненного раба, вопрошающего «Разве не Человек Я, не Брат?» Получалось, что половина всех рабов как бы исключалась.
Чаепитие прошло с большим успехом. На следующее утро Джеймс и его гости вернулись на съезд, а Лукреция осталась дома наводить порядок и готовиться к следующему вечернему приему. Но когда она и Марта сели писать свои утренние письма, приехал Томас Уитсон, аболиционист из округа Ланкастер, и привез приглашение для дам прибыть на собрание в качестве особо приглашенных гостей.
Ничто не могло доставить Лукреции большего удовольствия. Однако ей показалось несправедливым, что пригласили только женщин семьи Коффинов-Моттов. Может быть, она успеет сообщить об этом нескольким своим подругам? Томас Уитсон сказал, что времени на это не хватит. Несколько женщин уже получили приглашения, и джентльмены нетерпеливо ожидали незамедлительного прибытия своих гостей. Исходя из этого, Лукреция поспешила уведомить мать и дочь, Анну Хоппер, и засобиралась в поездку в город. Марта предпочла остаться дома и  закончить письмо к Дэвиду, своему мужу. Она с некоторым удивлением наблюдала за тем, как эти  трое «второпях нацепили шляпки» и поспешили из дома.
В Адельфи Лукреция и обе Анны уселись на места, отведенные специально для них. Там уже сидели еще три квакерши, и вся шестерка приготовилась сидеть тихо и слушать прения. Им и в голову не приходило – даже Лукреции Мотт, с ее продвинутыми взглядами на права женщин – что они могут реально участвовать в дискуссии. 
Их пригласили послушать предварительный вариант Декларации Убеждений. «Как на Твердыню Вечную мы опираемся на истину Божественного Откровения и на Декларацию Независимости», говорилось в документе. Лукреция улыбнулась про себя. Похоже, автор имел в виду, что Божественное Откровение и было Твердыней Вечной. Наверняка, кто-нибудь укажет на ошибку. Но никто не промолвил ни слова, и Лукреция, к собственному великому удивлению,  обнаружила, что поднялась с места, обратившись к председателю с просьбой разрешить ей сказать несколько слов. Председатель, Берайя Грин из Института Онейда, согласился, и Лукреция предложила транспонировать это предложение. Один из молодых делегатов,  сидевший впереди  нее,  обернулся, удивленный тем, что женщина знает слово транспонировать. Берайя Грин поблагодарил Лукрецию и сказал, что надеется услышать ее снова, когда она почувствует потребность высказаться. 
Лукреция поблагодарила его за любезность и села. Она намеревалась помалкивать, но на следующей странице  обнаружилась мелкая грамматическая ошибка, и она снова встала, чтобы исправить ее. На следующий день, когда зачитывали окончательный вариант документа, она была глубоко взволнована этим посланием, исполненным решимости и призывающим к борьбе не только против рабства, но и против ущемления прав вообще, а также к тому, чтобы использовать в борьбе исключительно морально-нравственные способы. Ей показалось, что декларация являет собой прекрасно написанный и аргументированный документ, и она была удивлена, когда было объявлено, что к нескольким  известным аболиционистам обратились с предложением подписать декларацию, и они ответили отказом. И снова она обнаружила, что поднялась с  места и стала доказывать – правильные принципы важнее громких имен. «Если наши принципы верны, то почему мы должны оказаться трусами? Зачем ждать тех, у кого никогда не было смелости признать неотъемлемые права рабов?»
«Продолжайте, продолжайте», – поддержали ее несколько делегатов, но она сказала все, что хотела сказать, и вновь опустилась на место.  
Далее последовало обсуждение возможных применений документа. И, наконец, настало время для того, чтобы поставить под ним подписи. Представитель Филадельфии предупредил своих собратьев-делегатов, чтобы они как следует обдумали свой шаг. Каждый делегат должен понимать, что его подпись на этом листе пергамента может стоить ему потери бизнеса, а возможно и социального остракизма. В небольшом помещении воцарилось длительное молчание. И затем в тишине – Лукреция не стала вставать – отчетливо прозвучал ее ясный голос: «Джеймс, поставь свое имя!»
Джеймс подписал, а за ним начали подниматься со своих мест другие делегаты. Они торжественно проходили вперед и подписывали документ. Многие из них были совсем молодыми, и были достаточно напуганы прозвучавшими предупреждениями, пока не услышали спокойного и уверенного призыва Лукреции. Одним из них был Джеймс Миллер МакКим, двадцатитрехлетний пресвитерианин, студент богословия из Карлайла, Пенсильвания. Это он обернулся, чтобы взглянуть на женщину, знающую слово транспонировать. После заседания он обратился к Лукреции, и она тут же пригласила его остановиться у них – делегат из Мэна как раз уезжал, и одна из спален освобождалась. 
МакКин был единственным белым в своем местном аболиционистском обществе,  пославшем его делегатом на съезд. Он хорошо знал и разделял глубокое возмущение своих чернокожих друзей против института рабства, но он впервые встретил аболиционистов с их обескураживающим разнообразием взглядов на борьбу не только против рабства, но и в защиту прав женщин, непротивления и естественной религии. Все это сильно отличалось от сугубо упорядоченной теологии, которую он изучал до этого. Он признался Лукреции, что ему казалось, будто у него вышибли «опору из-под ног». Лукреция незамедлительно взяла молодого человека под свое крыло, давала ему почитать книги, представила его квакерскому собранию. У Миллера сформировалась сильная привязанность к красивой женщине, много старше его.
Влечение было взаимным. Смуглый молодой человек приятной наружности и с серьезным пытливым мироощущением затронул глубокие струны в душе Лукреции. В какой-то мере ее чувства были материнскими. Миллер был моложе на восемнадцать лет, Томми, останься он в живых, было бы не намного больше. Особенно Лукрецию тронуло то, что Джеймс был сиротой и растил своих пятерых младших братьев и сестер. Ей очень хотелось утешить его, освободить его ум от оков догматизма, открыть ему радости свободного исследования.
Но в их отношениях было и еще кое-что. Единственным, чего ей реально недоставало в жизни с Джеймсом, были интеллектуальные беседы. Джеймс был умным человеком, глубоко разбиравшимся  во многих аспектах, он разделял все ее убеждения. Но  он не был любителем умных разговоров о богословии, религии, да и о любой другой абстрактной теме. Лукреция же обожала бесконечно обсуждать религиозные вопросы, цитировать Библию, обосновывая свое мнение, и в то же время, подвергая сомнению многое из того, о чем там говорилось. Миллер оказался более чем достойным собеседником. Его пресвитерианская любовь к словам и концепциям, его стремление спорить делали для него невозможным уступки. И вот эти двое обсуждали, спорили и дискутировали до бесконечности, их полемика началась в день подписания аболиционистской конвенции  и продолжалась почти сорок лет.
В те первые дни, когда Миллер появился на Сансом-стрит, Лукреция совершила гигантский шаг в свое будущее. Аболиционистский съезд рекомендовал создание женских аболиционистских обществ, и Лукреция подумала – было бы очень хорошо организовать такое общество в Филадельфии, причем незамедлительно, пока энтузиазм был высок. Исходя из этого, вечером 9 декабря она созвала собрание в помещении местной школы и пригласила всех женщин-аболиционисток Филадельфии. Хотя у Лукреции был опыт ведения собраний в Обществе Друзей, она ничего не знала о том, как правильно составить резолюцию или провести голосование. Ей казалось, что она не сможет вести собрание, и  она была абсолютно уверена, что ни одна женщина в Филадельфии не смогла бы сделать это. Поэтому она попросила Джеймса МакКраммелла, друга Гаррисона, председательствовать на собрании, а Самюэля Мэя, унитарианского священника из Бруклина, штат Коннектикут, обратиться к женщинам.
Тридцать женщин, собравшихся в тот вечер в школе Кэтрин МакДеромотт, и помыслить не могли о том, что они делали историю. Они назвали себя «Филадельфийское женское аболиционистское общество», избрали комитет для составления устава, выбрали Лукрецию Мотт секретарем по ведению переписки и решили встретиться через пять дней, дабы объявить о создании новой организации. К концу заседания созрело решение – в дальнейшем они смогут обходиться без помощи джентльменов.
На втором заседании Лукреция Мотт прочитала новый устав, составленный с ее помощью. Во вступлении говорилось: «Мы полагаем, что наш долг истинных христиан состоит в том, чтобы открыто продемонстрировать наше отвращение к вопиющей несправедливости и страшному греху рабства, приложив к тому объединенные и исключительные усилия». Текст устава был зачитан, поправки были внесены, и устав был принят без промедления. Подпись Лукреции стояла первой. 
Маленькая группа женщин-первопроходцев в основном состояла из квакеров, но среди них были и немногочисленные пресвитериане и унитарии. Среди них была Абба Элкотт, жена Бронсона и мать Луизы Мэй. Состав группы также демонстрировал принцип расовой интеграции, или же, используя выражение девятнадцатого века, был «смешанным». Среди членов-основателей были Шарлотта Фортен, жена Джеймса Фортена, богатого чернокожего парусного мастера, их дочери Маргарета и Сара, а также  их третья дочь Гарриет Фортен Пурвис, бывшая замужем за Робертом Пурвисом. Поставила свою подпись Сара МакКраммел, жена чернокожего дантиста. Также поступила и Грейс Бастил Дуглас, чернокожая квакер, державшая школу. Школьная учительница и ее дочь Сара Маппс Дуглас стали одними из самых активных участниц общества.
Все эти черные женщины принадлежали к среднему классу и были вполне респектабельными. Тем не менее, самого факта их регулярных встреч с белыми  женщинами оказалось достаточно, чтобы вызвать шок в филадельфийском обществе. С самого момента зарождения маленькое общество женщин-аболиционисток было под подозрением. Скоро их встречи приведут к вспышке насилия. Но вместо того, чтобы напугать этих женщин, общественная реакция только укрепила их решимость. Уж если их робкие попытки делать добро привели к таким опасениям со стороны общественности, они вполне могли отважиться на самые смелые и радикальные поступки. Дружба с Фортенсами, Дугласами и с Харриет Пурвис открыла для Лукреции дверь в иной мир, мир, о котором она знала так мало. Ее возмущение рабством и расовыми предрассудками было глубоким и  прочувствованным, но, тем не менее, опиралось только на наблюдения. Теперь же у нее появились близкие друзья, испытавшие на себе все муки дискриминации, их родственники были рабами, их дома были в опасности во время уличных беспорядков.  
Первый шаг она могла сделать без промедления, и заключался он в том, чтобы сломать модель сегрегационного поведения в обществе. С большим энтузиазмом Лукреция начала приглашать своих черных друзей в дом. К ее удивлению и печали, это огорчило Анну Коффин. Как заметила Лукреция, ее мать верила в интеграцию в принципе, но оказалось, что гораздо труднее воплощать принципы в жизнь. В старшей женщине обнаружился, если можно так выразиться «некий аристократизм». «Ее принципы и давнишние предрассудки с предпочтениями, к сожалению, воюют друг с другом», – писала Лукреция Марте. – «Она скорее предпочла бы, чтобы кто-то другой поступал согласно нашим принципам, но только не я».
Благодаря присутствию чернокожих членов оказалось, что Женское общество активно вовлечено в жизнь черного сообщества Филадельфии. Когда школа Сары Дуглас больше не могла поддерживать себя, общество на какое-то время взяло школу под свое крыло. Когда черным детям отказали в праве участвовать в воскресном праздновании в Индепенденс Холле, общество выразило протест. Когда был создан Комитет бдительности для оказания помощи беглым рабам и предупреждения свободных чернокожих о приближении похитителей, члены общества активно  участвовали и в этом. Поскольку большая часть чернокожих оставались крайне бедными, общество разработало одну из первых  систем материальной помощи. В 1839 году Женское общество разделило город на участки, и к каждому участку был прикреплен член общества для того, чтобы реагировать на нужды черных жителей. В 1840 году общество занялось посещением  и  сбором информации о школах для чернокожих. Сама Лукреция начала читать проповеди в черных церквах с достаточной регулярностью, и продолжала проповедовать на протяжении всей жизни.
Со временем Женское общество все дальше продвигалось в сферы общественного протеста и подготовки петиций для подачи в правительство. Правильным будет назвать его одной из первых женских политических группировок. Через свое участие в Обществе женщины научались проявлять такие способности, о существовании которых  они и не подозревали. Общество очень быстро превратилось в трамплин для движения за равноправие женщин.
Участвуя в работе Женского общества, Лукреция открыла в себе способность вести за собой мягко, но в то же время решительно и настойчиво, и обрела уверенность в правильности собственного представления о мире.
Самым ревностным сторонником и соратником Лукреции был, как всегда, ее муж. Поскольку Джеймс Мотт был членом-основателем Американского аболиционистского общества, его имя оказалось в числе тех тысячи двухсот имен, стоявших под призывом созвать съезд для основания регионального общества в Делавэре, восточной Пенсильвании и Нью-Джерси. Лукреция участвовала в собрании в Гаррисберге как делегат от Филадельфийского женского аболиционистского общества. Мысль о том, что мужчины и женщины могут совместно работать в рамках одного и того же общества, еще не приходила кому-либо в голову, однако за кулисами Лукреция пользовалась весьма заметным влиянием. Они с Джеймсом полагали, что новой организации понадобится газета, и убедили своего старого друга Бенджамина Ланди (которого они спасли от тюрьмы за банкротство) начать издание «Нэшнл инквайерер» и «Конститьюшнл адвокейт оф юниверсал либерти». Однако Ланди был слишком сильно настроен против Гаррисона и чересчур привержен своим устоявшимся привычкам, чтобы работать под управлением новой группы. Год спустя Мотты под благовидным предлогом помогли спровадить Ланди и заменить его неизвестным поэтом и журналистом из Новой Англии Джоном Гринлифом Уиттьером.
Общественное противостояние все возрастающему аболиционистскому движению вскоре приняло уродливые формы. Юг был крайне обеспокоен внезапным ростом числа антирабовладельческих памфлетов, попадавших туда через границы. Не приведет ли это к восстанию, подобному восстанию под предводительством Ната Тернера в 1831 году? Были предприняты шаги по запрещению лавины пропаганды. Бизнесмены и рабочий люд с Севера были также преисполнены возмущения. В Бостоне Уильяму Гаррисону не дали говорить. В Нью-Йорке в ночь на 9 июля 1834 года у Молитвенного дома на Четем-стрит, где шло аболиционистское заседание, собралась бушующая толпа, прошедшая затем маршем по Перл-стрит. Айзек Хупер, бесстрашный маленький аболиционист, вышел на порог своей аболиционистской книжной лавки, чтобы лично защитить ее. Толпа миновала его, но напала на дом и склад Артура Таппана  и его брата Льюиса Таппана, зазвенели разбитые окна и послышались удары по дверям. Толпу разогнала полиция, действовавшая без особого усердия, но молодчики перегруппировались и отправились в черную часть города, где поджигали  дома и церкви.
Не успели филадельфийские аболиционисты прочитать эти шокирующие новости, как волна насилия захлестнула их собственную территорию. Антинегритянские волнения произошли в Колумбии, штат Пенсильвания, а через несколько дней и в самой Филадельфии. Здесь беспорядки начались жаркой августовской ночью, когда белые мужчины и подростки напали на группу чернокожих на Саут-стрит, рядом с Восьмой. Следующей ночью толпа собралась на углу Седьмой и Бейнбридж и, прежде чем начать разрушать дома негров, методично  разгромила черную церковь. На третью ночь, когда толпа стала крушить вторую церковь, негры поняли, что защиты им ждать неоткуда, и стали защищаться сами. Наконец, на место событий прибыла полиция. Но их вялое вмешательство только подлило масла в огонь. Всего были разрушены тридцать один дом и две церкви.
Пока шли беспорядки, Моттов в городе не было. Вместе со своим другом Томасом Уитсоном они участвовали в аболиционистских собраниях в округе Ланкастер. По возвращении они незамедлительно отправились осмотреть ужасные разрушения в черном районе, всего в шести кварталах от их дома. Вид обугленных церквей убедил их, что отнюдь не черные спровоцировали эти бесчинства, как пытались успокоить своих читателей городские газеты.
  Массовые беспорядки напугали многих аболиционистов, вследствие чего они  прекратили активную деятельность. Пока повсюду еще царила атмосфера страха, в Филадельфию приехала школьная учительница из Коннектикута Пруденс Грандал – посмотреть, можно ли открыть школу для чернокожих учащихся. В ее родном городе Кентербери, штат Коннектикут, она попыталась организовать такую школу год назад, но в итоге разъяренные горожане бросали всякую гадость в её колодец, подожгли дом и потребовали немедленно принять закон, запрещающий подобную деятельность в Коннектикуте. В соответствии с поспешно придуманным законом Пруденс посадили в тюрьму и бросили в камеру с осужденным убийцей. Верховный суд, в конце концов, отменил  приговор на формально-юридическом основании, но горожане по-прежнему делали жизнь Пруденс и ее учеников невыносимой.
Пруденс, теперь замужем за его преподобием Калвином Филлео, решила перевести свою школу в более благоприятный климат. Филадельфия казалась достаточно логичным выбором. В начале сентября они с Калвином провели неделю у Моттов, и Лукреция вместе с Пруденс посетили «примерно пятьдесят наших самых уважаемых цветных семейств» с тем, чтобы набрать учеников. Записались многие, однако несколько робких филадельфийских аболиционистов, напуганных массовыми беспорядками, убедили Пруденс отложить открытие школы до осенних выборов.
Наступившая осень, однако, не принесла новых  известий, способных развеять их страхи. Общество Друзей в целом достаточно нервозно относилось к новому радикальному аболиционистскому движению с его яростной риторикой и симпатиями к мятежным  черным. По большей части  квакеры, независимо от того, поддерживали ли они Хикса или были на стороне консерваторов, не хотели вмешиваться, и им не нравилось, когда их члены активно участвовали в событиях. Вместо этого предполагалось, что если квакеры намеревались бороться против рабства,  им следовало организовывать свои собственные квакерские аболиционистские общества. А больше всего Друзья не желали слышать проповеди отдельных членов против рабства на своих собраниях. Тема была слишком возбуждающей, она наверняка вызвала бы разногласия.
Осенью 1834 года Лукреция писала Фиби Уиллис, что предпринимаются попытка запретить поднимать эту тему на собраниях. «Я никогда не подчинюсь по доброй воле», – сказала она. «Уильям Пенн как-то упомянул, что ненавидит послушание вышестоящим без убежденности». Она заявила встревоженным старейшинам своего собрания, что осведомлена о спорности предмета обсуждения, и что она постарается соблюдать осторожность. Но тот самый порыв энергии, поднимавший ее с места, требовал, чтобы она говорила на тему, близкую ее сердцу. И в тот момент этой темой была отмена рабства.
Проблему усложняли поездки Лукреции с проповедями. На всех собраниях она выступала, следуя водительству духа. А он почти всегда подвигал ее обращаться к проблеме рабства. Вдобавок, она взяла в привычку возить с собой кипы аболиционистской литературы и раздавать ее на собраниях. Эту привычку она сохранила вплоть до начала Гражданской войны. Старейшины в Нью-Йорке, точно так же, как и в Филадельфии, стремились к замалчиванию темы рабства. Одним из самых ранних ярких воспоминаний Анны Уайт, лидера шейкеров, было то, как она внимала антирабовладельческим речам Лукреции Мотт, а потом увидела, как «хранители квакерской ортодоксии внезапно заставили замолчать» маленькую женщину. В Коннектикуте несколько более снисходительный старейшина сказал Лукреции, что «ему никогда не нравилось слушать проповедников, когда они старались донести до слушателей что-нибудь неприятное, пытаясь снять вину с себя и возлагая ее на Господа». Лукреция и сама время от времени боролась с собственной совестью из-за того, что часто упоминала антирабовладельческое движение, и посему посчитала такое замечание со стороны старейшины вполне приемлемым.
Постоянный поток критики не ослабевал. Досконально изучалась ее дружба с Миллером МакКимом. Кто-то слышал, как Джон Комли сказал, что «она приглашает к нам корыстных проповедников». (Квакеры не одобряли служение за деньги.) Когда Лукреция и Джеймс познакомились с Уильямом Фурнессом, филадельфийским унитарианским священником и аболиционистом, Друзьям это не понравилось. Не становилась ли она унитарианкой?
Чтобы заработать деньги, Филадельфийское женское аболиционистское общество ввело в традицию устраивать ежегодную распродажу или ярмарку. Члены Общества встречались каждую неделю и вышивали антирабовладельческие лозунги на подушках и сумочках. Для ярмарки делали также кукол и лоскутные коврики. Родственные организации в Бостоне, Нью-Йорке и даже в далекой Великобритании собирали целые тюки вещей на продажу. Ответственной за проведение ярмарки часто была серьезная старшая дочь Лукреции Анна Мотт Хупер, а также Харриет Пурвис.
Большинство квакеров считали эту ежегодную ярмарку делом легкомысленным, и по поводу нее ходила масса сплетен. Лукреция продавала гравюры с собственным изображением! Пуговицы с пальто великого человека! Священные предметы! Раз за разом Лукреция терпеливо отвечала на критические замечания, в то же самое время, защищая ярмарки не только как безвредное, но и определенно прибыльное мероприятие. Они, таким образом, давали возможность многим женщинам и молодым людям поучаствовать в аболиционистском движении, и заодно зарабатывали для движения значительные суммы денег,  иногда более двух тысяч долларов за раз.
Все эти придирки Лукрецию то забавляли, то раздражали. Она не собиралась лавировать и приспосабливаться. Вместо этого  она продолжала свою деятельность в антирабовладельческом движении, и в то же время углублялось ее критическое отношение к современному квакерству.  Мог ли наблюдатель извне, присутствующий на годовом собрании, заподозрить, что Общество Друзей чтит свидетельства против невоздержанности, войны и рабства? Нет, «царит мертвая тишина. … И, кажется, что наша сила исчерпывается выставлением напоказ надобности ходить на собрания и одеваться непритязательно».
Вместо того чтобы пойти на компромисс, она начала новую кампанию. Филадельфийское женское аболиционистское общество укрепило ее веру в возможности женщин, что, в свою очередь, заставило ее еще более остро ощущать неравенство в ее собственном Обществе. Хотя в обязанности женского собрания входило разбираться с женщиной, нарушившей дисциплину, окончательное решение относительно того отрекаться ли от нее,  принимали не женщины, а мужчины. Лукреция полагала, что это не просто несправедливо, а совершенно нелогично. Несколько раз она говорила об этом на женских деловых собраниях, но обнаружила, что у нее нет поддержки среди женщин, достаточной для того, чтобы изменить правила. «Наши глупые женщины настолько противятся любым переменам – цепляются за свои цепи с такой силой, что я теряю надежду на продвижение вперед в ближайшем будущем», – писала она к Фиби. «Мне часто приходят на ум уместные строки Купера: “Так часто позволяют люди (мужчины, женщины) обычаям себя дурачить, и так предрасположены к тому. И так благоговеют перед всем, что старо, и защищают соблюдение его. Что даже рабство – худшее из зол, поскольку к сыну от отца передается – и хранится как священнейшая вещь”».
С организацией аболиционистских обществ сама Лукреция избавилась от изрядной доли своих цепей. Ей уже гораздо меньше хотелось угодить таким людям как Джон Комли, и оказалось, что она намного лучше приспособлена к ритмам реформистских увлечений девятнадцатого века. За пределами квакерства существовал целый мир, и у нее в этом мире была своя роль. Требования времени и собственные внутренние устремления объединились, чтобы подвигнуть Лукрецию на более широкое поле деятельности.  
ГЛАВА 7
Дом на Северной Девятой улице
Тот темп, в котором жила Лукреция, тот гнев, который ей приходилось сдерживать, сохраняя  внешнее спокойствие, да и сами по себе переживания в процессе  борьбы вскоре сделали свое дело. После организации Американского аболиционистского общества она начала страдать от диспепсии. Боли в желудке были такими сильными, что она буквально «сгибалась пополам». Филадельфийский доктор предложил больше отдыхать, развлекаться, заниматься приятным делами и на время оставить участие в антирабовладельческой кампании. Лукреция тут же отпарировала – мол, с удовольствием так и поступит, если его жена займет ее место в аболиционистской борьбе. У нее не было ни малейшего намерения сбавить жизненный темп, и поэтому она более-менее стоически смирилась с болями в животе.
Её первую диету в 1830 году прописал доктор Джозеф Парриш. Лукреция должна была питаться в основном говядиной и бараниной с черствым хлебом. Овощи под запретом, за завтраком и ужином нужно пить сливки и известковую воду. В день выпивать  бокал ромашкового чая с имбирем и семенами фенхеля, куда добавлялось немного нашатыря или нашатырного спирта. Альтернативный вариант напитка для поддержания тонуса готовился следующим образом: яичные желтки взбивали, добавляли немного имбиря и сахара, а затем постепенно вливали кипяток. Какое-то время она следовала такому распорядку, убедилась, что пользы от него мало и перешла на другой режим питания. 
Лукреция никогда не испытывала склонности к самоанализу. Как она шутливо писала Миллеру МакКину, у нее не было времени даже на то, чтобы «должным образом проверить собственное здоровье, как его расстроенное состояние того требовало». Но ее интересовали френология, ранняя попытка  нащупать подходы к пониманию человеческой психологии, найти объяснения девиантного поведения помимо незатейливой ссылки на греховность. Ей казалось очевидным, что развитие мозга влияет на размер и форму головы. Женщинам Нантакета были предоставлены полноценные возможности интеллектуального развития, и результаты были налицо. «Посмотрите на головы этих женщин, они могут общаться с  мужчинами, они не пустышки, у них есть умные темы для разговоров». У Анны Коффин, ее матери, был особенно высокий и широкий лоб.
В 1838 году Филадельфию посетил шотландский френолог Джордж Комб с супругой. Харриет Мартино представила их Моттам. Комб предложил исследовать голову Лукреции, и вряд ли она могла ему отказать. Согласно заключению Комба, характер у Лукреции «нервический и желчный», степень «воинственности» высокая, самооценка «умеренная» при  чрезвычайно высоком «стремление к похвале». Лукреция была  придирчива,  добросовестна и живо реагировала на смешное.
Какой бы она ни была – нервической и желчной или же нет – Лукреция сохраняла темп жизни. Все больше и больше визитеров, приезжающих в Филадельфию, останавливались у Моттов: Уильям Ллойд Гаррисон в 1835 году; Джон Куинси Адамс, бывший президент США, а ныне конгрессмен от Массачусетса, в 1836 году; Харриет Мартино, писательница и деятельница аболиционистского движения из Великобритании в том же году; Комбы в 1838 году. Чарльз Берлей, эксцентричный аболиционист, известный своей летящей рыжей бородой, на какое-то время поселился у Моттов и называл Лукрецию мамой, что, возможно, ее забавляло. Миллер МакКим то приезжал, то уезжал.
В октябре 1836 года Мария Мотт вышла замуж за Эдварда М. Дэвиса, местного торговца, аболициониста и  хиксита. По нантакетскому обычаю молодые начали свою семейную жизнь в доме Моттов. В конце концов, уютный дом на Сансом-стрит начал трещать по швам. В 1837 году Мотты купили дом побольше, номер 136 по Северной Девятой улице, что повыше Черри-стрит. Теперь у них была столовая, в которой можно было усадить пятьдесят человек, а наверху хватало спален для восьми-десяти членов семьи плюс для неограниченного числа гостей из других городов. У Лукреции появилась возможность приглашать еще больше приезжих. Получалось, что время от времени она  возглавляла самый настоящий отель. Когда восхищались замечательной способностью Лукреции Мотт принимать гостей с внешне удивительной непринужденностью, она всегда объясняла это тем, что научилась не суетиться. «Когда люди становятся настолько щепетильными, что им приходится все свое время посвящать кухне и прочим домашним заботам,  тогда гости теряют удовольствие из-за чрезмерного бремени, возлагаемого на хозяев».
Обеденный стол у Моттов можно было раздвигать до бесконечности,  разговоры за ним велись оживленно и затрагивали любую из многочисленных злободневных тем: аболиционизм, месмеризм, лечение водой, техасский вопрос, тугие корсеты, спиритизм, политика, поэзия. Лукреции нравилось удерживать гостей за столом после того, как все уже съедено, разливать чай и кофе и наблюдать за тем, как напитки стимулируют дискуссию. Джеймс сидел на дальнем конце стола, время от времени встречаясь с ней взглядом, вставляя словечко то там, то тут, не давая застопориться плавному течению разговора. Но, слушая беседу, Лукреция всегда была занята или вязанием или сматыванием лоскутов в клубки для плетения ковриков. 
Лукреция обожала лоскутные коврики. Она рвала куски ткани на полоски, сшивала их вместе и сматывала в клубки. Когда клубков набиралось достаточно, она относила их в ткацкую мастерскую, и там из них плели ковры. Со временем у каждой женщины из огромного клана Коффинов на полу лежало несколько ковров Лукреции. Ей нравилось использовать яркие цвета. Как-то раз, когда у Лукреции остались  только серые и бежевые тона, Элизабет Кэди Стентон,  подруга ее зрелых лет, прислала целый мешок ярких разноцветных лоскутов.
Благодаря такой непрерывной деятельности, Лукреция приобрела репутацию несравненной хозяйки. В те дни, когда опасались, что, если у женщины помимо семьи есть еще иные интересы, то семья неизбежно будет страдать, ее успешное существование в двух ипостасях – хозяйки дома и реформатора –  постоянно восхищало людей. «Она служит доказательством того, что женщина способна расширить поле своей деятельности, не покидая его, не пренебрегая обязанностями, должным образом возложенными на нее дома», немного елейным  тоном написал один издатель.
Лукреция гордилась своими организаторскими талантами. И все же, она признавалась, что иногда не поспевает за событиями. Бывало, Джеймс наденет чистую рубашку, а окажется, что нескольких пуговиц не хватает. Он же, как Лукреция писала сестре, «исключительно терпелив… ведь самое яркое свидетельство его недовольства – это рубашка без пуговиц, брошенная на кровать. А он надевает другую вместо нее». 
Ее любимым занятием было расстилать ковры. Она часто меняла ковры не только у себя в доме, но и настаивала на том, чтобы проделывать эту процедуру во всех домах клана Коффинов. Выбирать цвета, кроить и подшивать ковровое покрытие для гостиной, столовой и спальни было для нее не только истинным удовольствием, но и служило выходом для творческой энергии. Может быть, это было и к лучшему – возможно, забивая гвоздики под ковры, она мысленно дубасила по голове кое-каких упрямых критиков. 
В общем и целом, домашняя работа была для Лукреции и физическим упражнением. Когда Лукреция бывала чрезвычайно обеспокоена или раздражена, она набрасывалась на домашнюю работу с удвоенной энергией – пекла, скребла, гладила, делала заготовки. Во времена, когда приличным дамам из среднего класса не подобало заниматься физическими упражнениями, Лукреция находила в домашней работе и беготне по улицам Филадельфии тот выброс энергии, который был так необходим. Домашняя работа не истощала ее силы, наоборот, она перезаряжала батарейки Лукреции для новых битв разума.
Семья Моттов и сама по себе тоже росла. В 1836 году Анна Мотт Хоппер потеряла младенца спустя несколько дней после его рождения, но весной 1838 родила здоровенькую девочку, которую назвали Лукрецией. Примерно в это же время у Марии Дэвис родилась первая дочь – Анна. Лукреция присутствовала при всех этих родах. Для нее рождение ребенка всегда было событием волнующим, и в письмах родственникам  она описывала произошедшее образно и в колоритных деталях: как проходили роды, каковы размеры ребенка и пришло ли  молоко у матери.
Анна Коффин, тоже жившая в доме  под номером 136, безоговорочно стояла во главе клана Коффинов в Филадельфии. Раз в неделю вся родня Коффинов и Фольгеров встречалась то в одном, то в другом доме – очередь устанавливалась в алфавитном порядке. Дальние родственники, чтобы попасть в число приглашенных, претендовали на более близкое родство. Когда приезжала Марта Райт или прибывала делегация с Нантакета, тогда обычно следовал целый ряд оживленных семейных вечеров.
Время от времени Анна поддерживала связь с родней, составляя «семейные отчеты» по круговой системе, рассылавшиеся в Нантакет, Нью-Бедфорд, Огайо, Аврору, Нью-Йорк, а затем возвращавшиеся обратно. Семейные отчеты содержали интимные подробности ведения домашнего хозяйства, здоровья каждого члена семьи, помолвок и свадеб, успехов и неудач. Если кто-то попадал в тюрьму или умирал, об этом тоже становилось известно всем. Каждый имел полное право знать как можно больше о  том, как идут дела у остальных.
За рамками тесного семейного круга Мотты, по крайней мере, еженедельно, встречались с большинством филадельфийских аболиционистов. Сара Пью, квакер и школьная учительница, а также Мэри Грю, выпускница Хартфордской Женской семинарии и журналистка, вступили в Филадельфийское Женское аболиционистское общество и обе присоединились к узкому кругу близких людей в доме 136 по Северной Девятой. К обеду часто приглашали  Джеймса и Шарлотту Фортен с дочерями, а также семейство Дугласов, особенно когда нужно было принимать приезжих.
А кроме того, был еще Миллер МакКин. Серьезный интерес Лукреции к молодому человеку не угасал. Думая о том, что унитарианство могло бы разрешить его религиозные искания, она представила Миллера Уильяму Фурнессу из Первой Унитарианской Церкви Филадельфии. Однако это не помогло, и Лукреция вдруг обнаружила, что защищает унитарианство от нападок Миллера. «Я хочу, чтобы вы перестали называть рациональность унитарианства – «ледяным философствованием» – вы ведь не знаете, что сами собой представляете», – выговаривала она ему.
В значительной степени потрясенный новыми идеями реформаторов девятнадцатого века, квакерством Лукреции и комбинацией унитарианских и трансценденталистских концепций, представленных Лукрецией, Миллер совершенно отказался от мысли стать пресвитерианским священником. Вместо этого он поступил в медицинскую школу, где проучился целый семестр, потом ушел оттуда и попробовал преподавать. В конце концов Лукреция убедила его пойти работать представителем Аболиционистского общества Пенсильвании с конторой на Северной пятой улице, неподалеку от Моттов.
Был и еще один способ удержать Миллера при себе – женить его на хорошей квакерской девушке. Лукреция с энтузиазмом приветствовала его интерес к женщине из округа Ланкастер Саре Спикман, хотя и говорила Миллеру, что не собирается признать себя виновной в сватовстве. Отца Сары беспокоило возможное замужество дочери за пределами собрания, однако Лукреция смогла хотя бы частично развеять эти страхи, убедив отца в том, что Миллер более не строгий пресвитерианец, что в его религиозных убеждениях произошли решающие перемены. Отец, наконец, смягчился, и Сара с Миллером поженились в 1840 году.
Когда в доме 136 по Северной Девятой ожидали гостей, МакКимов всегда приглашали одними из первых. Зачастую, однако, такие вечера заканчивались горячим спором между Лукрецией и Миллером. Они никак не могли сойтись во взглядах, но никогда не теряли надежды обратить один другого в свою веру.
Хотя дела Джеймса в торговле шерстью шли довольно хорошо, Лукреции приходилось строго следить за семейным бюджетом, дабы по-прежнему принимать гостей и при этом иметь деньги на благотворительность. Она искала, где можно покупать дешевле, в сезон закупала и консервировала продукты, переворачивала простыни, отпарывала и перелицовывала воротнички Джеймса, чинила одежду  и полотенца. В маленькой книжечке она записывала каждый истраченный цент.
В ближайшем окружении Лукреции любили подшучивать над ее экономностью. Как-то раз, во время разговора с Сарой МакКим Лукреция заметила перышко, плавающее в воздухе над головой младшей из женщин. Эту историю полюбили рассказывать в семье МакКимов. «Без малейшей паузы в разговоре она поймала перышко, достала ножницы, иголки и нитки из сумочки на поясе, распорола шов на подушке, на которой сидела, сунула перышко внутрь и  зашила шов, пока бабушка  МакКим смотрела на нее как загипнотизированная».
Поддразнивали ее и бесконечными комитетами, и различными диетами. Она спокойно относилась к подобным шуточкам, потому что чувствовала за ними любовь и поддержку. И если иногда она вела себя излишне властно и, как выразился френолог, была чересчур критична – как, например, резко возражая против того, чтобы Марта  Райт, будучи в гостях в Филадельфии, отправилась в театр – ее близкие, казалось, принимали такие свойства ее характера и не восставали против них. Она никогда не пыталась хитрить и манипулировать людьми. Она просто доводила до сведения семьи, что от них ожидается, и  не возмущалась, если кто-то выражал несогласие. Жизнь дома по-прежнему подпитывала ее, служа источником силы, и готовила Лукрецию к назревающим битвам, ожидавшим ее  публичное «я». 
ГЛАВА  8
Смешанные аудитории
В мае 1837 года Лукреция вместе со своей старшей дочерью Анной отправилась в Нью-Йорк для участия в Первой Аболиционистской конференции американских женщин. Этот общенациональный съезд был организован Лукрецией с помощью Марии Чапман – красивой и аристократичной предводительницы женщин-аболиционисток Бостона, при активной поддержке Уильяма Ллойда Гаррисона. Имея за плечами четырехлетний опыт, женщины чувствовали себя уверенно. У мужчин-аболиционистов нашлось много предложений по работе съезда, однако участницы отмели их в сторону и провели эффективное и плодотворное трехдневное заседание. В ходе конференции они взяли на себя обязательство развернуть кампанию по сбору миллиона подписей под петицией с требованием положить конец рабству в округе Колумбия. Они также решили напечатать два памфлета, подготовленные филадельфийскими членами: «Воззвание к женщинам условно свободных Штатов» Ангелины Гримке и «Обращение к освобожденным цветным американцам» ее сестры Сары Гримке.
Дочери богатой рабовладельческой семьи из Южной Каролины, сестры Гримке переехали в Филадельфию и вступили в Общество Друзей, дабы отделиться от рабовладельческой системы. В марте 1835 года Ангелина посетила лекцию британского аболициониста Джорджа Томпсона, прочитанную Филадельфийскому Женскому аболиционистскому обществу. Лекция произвела на нее настолько глубокое впечатление, что Ангелина решила присоединиться к борьбе за безотлагательное освобождение рабов. Первым шагом стало вступление весной в Женское общество. Позже, тем же летом, обеспокоенная растущим насилием, направленным против аболиционистов, она написала Гаррисону  пылкое, глубоко личное письмо, в котором призывала его никогда не отступать под давлением. «Принципы, на которые Вы опираетесь, – священные принципы». Не спросив позволения у Ангелины, Гаррисон тут же опубликовал письмо в «Либерейторе». На следующий день имя Гримке прославилось в аболиционистских кругах далеко за пределами Филадельфии, и ее наперебой приглашали выступить. Осенью 1836 года ей предложили стать представителем Американского аболиционистского общества.
Хорошенькой Ангелина не была, но, когда она начинала говорить, слушателей мгновенно захватывало ее воодушевление.  Поскольку она была непосредственно знакома с ужасами рабства на плантации своего отца, она могла рассказывать о своем собственном опыте. Вначале, следуя обычаям своего времени, Ангелина выступала только перед женской аудиторией. Однако, ее лекции стали настолько популярны, что, когда она выступала в Нью-Йорке, мужчины начали крадучись пробираться на последние ряды в залах и церквах. Об этом тут же пошли разговоры. Неужели она становилась второй Фанни Райт?
Дабы защитить доброе имя сестры, Сара Гримке, не одобрявшая целиком и полностью чтение антирабовладельческих лекций, решила присоединиться к Ангелине в Нью-Йорке. А тем временем Филадельфийское Женское аболиционистское общество под руководством Лукреции одобрило резолюцию, гласившую, что «когда наши братья и сестры страдают и истекают кровью под железной пятой тирании, мы должны отдать все силы для их освобождения, останавливаясь только чтобы спросить “что же следует предпринять?”, а не “что сейчас общепринято?”»
Вот так, в рамках аболиционистского движения в Соединенных Штатах в девятнадцатом веке зародилось движение за права женщин. Лукреция Мотт с восторгом приветствовала такое развитие событий. Со времен Найн партнерс она боролась за равенство полов.  До этого  момента ее борьба сводилась к усилиям внутри Общества Друзей, где формально к этой проблеме относились положительно, но на деле женщины по-прежнему занимали подчиненное положение во всех деловых вопросах. Теперь же открывался совершенно новый мир. Вера Лукреции в то, что Бог – в каждом человеке, что женщины так же священны, как и мужчины, черные так же, как и белые, дети как взрослые, делала связь между феминизмом и аболиционизмом вполне естественной. Она следовала за своим водительством и шла по пути, открывающемуся перед ней, через создание Филадельфийского Женского аболиционистского общества. Теперь же правота такого водительства стала очевидной. Путь вперед был освещен светом.
Вдохновленные одобрением соратниц, сестры Гримке отправились в поездку по Новой Англии продолжить выступления с антирабовладельческими лекциями. В Бостоне на собрания с их участием явились несколько мужчин, а в Линне, Массачусетс, где они выступали под эгидой собрания Друзей, встреча была объявлена открытой для всех. Когда известие о таком «совместном» собрании достигло ушей новоанглийских священников, последовала немедленная и вполне определенная реакция. Несколько дней спустя в Денвере сестрам отказали в предоставлении  помещения церкви для проведения лекции. В дальнейшем их прибытие в целый ряд городов Новой Англии  вызывало переполох, протесты, скопление  хулиганов, возникали проблемы с помещением, иногда в них летели камни и гнилые помидоры. В июле Конгрегационалистская Генеральная Ассамблея опубликовала директиву, озаглавленную «Пасторское послание», предостерегающее конгрегации против путешествующих женщин-лекторов и настоятельно призывающее женщин помнить предписание св. Павла – вести себя в церкви тихо и придерживаться предписанной природой роли слабой женщины, зависящей от мужчины.  
«Пасторское послание» вызвало противоречивую реакцию в рядах борцов против рабства. Некоторые аболиционисты, испугавшись смешения проблем антирабовладельческого движения и прав женщин, объявили о том, что возражают против выступлений сестер Гримке. Кое-кто даже подписал второе постановление, «Пасторское воззвание», осуждающее атаку Гаррисона на священнослужителей. Мария Чапман написала сатирическую поэму, посвященную последовавшей войне слов. 
Неразбериха нас обуяла
И все пошло наперекосяк.
Женщины вырвались из своих сфер,
И, вместо того, чтоб сиять неподвижно, как звезды,
Проносятся мимо, как кометы.
И перессорился весь мир из-за их
Путей непредсказуемых по небосклону
В бездумном переполохе и бессмысленной гонке.
Взяли за моду говорить за себя,
Выступают и владеют пером,
Восходят на кафедру вздорные бабы.
И – о, ужас! – с мужчинами говорят!
И с лицами неспокойными являются перед нами, 
Чтоб к нам обратиться с речами
От имени всех бессловесных, как они говорят. 
Но далеко не все женщины бросились на помощь сестрам Гримке. Кэтрин Бехер, директриса Хартфордской женской семинарии, ранее настаивала в своем эссе, чтобы женщины не организовывались в аболиционистские общества, поскольку их подчиненность мужчинам была в соответствии с божественным законом.
 Лукреция Мотт с огромным удовольствием следила за блистательным путем сестер Гримке. Когда Ангелину Гримке пригласили обратиться с речью на тему рабства к законодательному собранию Массачусетса,  она написала Миллеру, что  сестры Гримке сыграли  благороднейшую роль в деле исправления «ошибочно низкого представления о роли женских усилий». Затем она осторожно процитировали чьи-то слова, что, возможно, «снять оковы с женского интеллекта окажется достижением даже более ценным, нежели первоначальная цель аболиционистского движения».
А тем временем у Лукреции дома  накопилось множество работы: сбор подписей под важнейшей антирабовладельческой петицией; проповеди, которые предстояло прочитать в черных церквях; договоренности, необходимые для проведения Второй Антирабовладельческой конференции американских женщин в мае 1838 года в Филадельфии. Все очень надеялись, что к тому времени откроется новый Пенсильвания Холл, которые аболиционисты и  реформаторы строили на Шестой улице между Малберри и Сарафрас.
Лукреция и Джеймс начали собирать деньги на строительство нового здания в декабре 1836 года. Вспышки насилия, направленные против аболиционистов, вынуждали одно общественное здание за другим закрывать свои двери для проведения собраний антирабовладельческой направленности. Даже церкви и квакерские собрания боялись их принимать. К счастью, среди аболиционистов нашлось достаточное количество состоятельных бизнесменов, и сумма в сорок тысяч долларов на строительство была собрана.
Получившееся здание было красивым, с колоннадой на фасаде в стиле греческого храма. На первом этаже располагались небольшой конференц-зал, помещения комитетов, офисы (включая офис Джона Гринлифа Уиттьера, ставшего издателем газеты «Пенсильвания Фримен») и склады для товаров, произведенных без участи рабского труда. Второй этаж был целиком отдан под большой зал с ярусами. Здание освещалось по-современному – газом, на потолке висели вентиляторы для притока свежего воздуха. Последним штрихом стала отделка здания в бело-голубых тонах – кресла обтянули голубым бархатом, а диваны голубой камчатной тканью. 
В преддверии начала работы дом Лукреции на Девятой улице  был полон гостей. От Бостонского Женского аболиционистского общества приехали  Мэри С. Паркер вместе с Марией Чапман и ее сестрой, Анной  Вестон. Еще семеро гостей собрались у Моттов, включая, как писала Мария Дэвис Эдварду, «двоих цветных». 
Утром 14 мая церемония торжественного открытия Пенсильвания Холла началась с целого ряда речей. Джон Гринлиф Уиттьер написал специальную поэму по такому случаю. Во вторник в новом здании начал свою работу Аболиционистский съезд американских женщин. Женщины согласовали резолюции, призывавшие положить конец рабству в округе Колумбия и бойкотировать товары, произведенные рабами. Они не смогли, однако, прийти к соглашению по поводу самого насущного вопроса – права или долга женщин-аболиционисток выступать перед смешанными  аудиториями. С обеих сторон эмоции были настолько сильны, что понадобилось дополнительное заседание в среду вечером, за рамками официальной программы съезда для того, чтобы женщины, пожелавшие высказаться по этому поводу, могли это сделать.
Всю неделю по городу шел недовольный шепоток о «амальгаматорах», сторонниках смешения рас. Аболиционисты казались опасными радикалами, нацеленными на ниспровержение всех общественных институтов. Особую тревогу испытывали женщины и  мужчины из рабочего класса, едва сводившие концы с концами на свои мизерные жалованья. Финансовая паника 1837 года, столь жестоко задевшая Филадельфию, только усилила их страхи. Наиболее отвратительной казалась мысль о межрасовых браках. Тот факт, что на той неделе как черные, так и белые гости присутствовали на свадьбе Ангелины Гримке и священника-аболициониста Теодора Уэлда, только распалил расхожие предрассудки. Мария писала Эдуарду, что чернокожий мальчик в доме матери «взгромоздился повыше у окна гостиной и рассматривал прохожих, шокированных тем, что все их пророчества расового смешения, казалось, нашли, таким образом,  свое  подтверждение».  
Один только вид чернокожих женщин, принимавших участие в работе конференции и поспешно входивших и  выходивших из Пенсильвания Холла, особенно раздражали враждебно настроенных зевак. Каждый день на углу Сассафрас собирались группы мужчин, наблюдавших за работой съезда. К вечеру среды там была разгневанная толпа, провожавшая участниц свистом и улюлюканьем.
Такое противодействие, несомненно, активизировало аболиционистов. Первым выступил Гаррисон, изложив собравшимся «свои соображения по поводу прав человека на добром старом нецензурном языке». В какой-то момент во время его речи толпа ворвалась в зал, но Марии Чапман удалось восстановить порядок. Следующей говорила Ангелина Гримке Уэлд. С сияющими глазами и пылающими щеками она произнесла один из своих самых удачных призывов положить конец рабству. Взволнованная юная Эбби Келлей из Линна, Массачусетс, бросилась к трибуне и  излила душу в своей первой публичной речи. «Вам необходимо продолжать и говорить о борьбе против рабства, – сказал ей Теодор Уэлд. – И если Вы не сделаете этого, Господь Вас покарает». 
В конце вечера вперед выступила Лукреция Мотт. Последние два года она неважно себя чувствовала и поэтому похудела. Весила она не больше девяноста двух фунтов, и на лице появились признаки  того, что ей уже сорок пять. Но походка оставалась  пружинящей, как у юной девушки, а голос таким же ясным. Публика в зале расслабилась, увидев ее –  такую спокойную, такую разумную и владеющую ситуацией. В тот вечер Лукреции пришлось объяснить, что их собрание не получило одобрения съезда, поскольку женщины не смогли прийти к согласию между собой касательно того, пристойно ли поведение женщин, выступающих перед смешанными аудиториями.  «Будем надеяться», – сухо закончила она, – «что подобные ложные представления о тактичности и пристойности ненадолго сохранятся в этой просвещенной стране».  
В ночь на 16 мая по всему  городу были  развешаны объявления, призывавшие всех граждан, сохранивших должное уважение к собственности и сохранности Конституции, «вмешаться, с применением силы, нежели таковое потребуется» в проведение съезда. В четверг собралась толпа – огромная и угрожающая. Даниэль Нилл, директор здания, отправился к мэру во главе целой делегации просить защиты. Однако им сказали, что вина за беспорядки лежит, прежде всего, на самих аболиционистах, решивших проводить этот съезд. У мэра имелось одно-единственное предложение: «Попросите черных женщин прекратить посещение заседаний». Лукреция довела эту информацию до сведения собравшихся, добавив, что сама она с ней не согласна и надеется, что «кажущаяся незначительная опасность» не отпугнет женщин. Затем она организовала выход из здания – женщины уходили парами, белая женщина рука об руку с черной.
Опасность, однако, отнюдь не была кажущейся, а вполне реальной. К ночи толпа разрослась до семнадцати тысяч. Глубоко обеспокоенный мэр попросил Нилла отдать ему ключи от Пенсильвания Холла, закрыл его, объявил толпе, что он прекратил работу съезда, мягко попросил соблюдать спокойствие и ушел домой, оставив здание без охраны. Толпа тут же вышибла двери, книги и скамейки собрали в кучу и подожгли. Вдобавок, чтобы горело веселее, разломали трубы, по которым подводился газ. К девяти часам вечера пламя рвалось к небу. Джон Гринлиф Уиттьер, полный решимости спасти гранки завтрашнего номера «Пенсильвания Фримен», переоделся в белую накидку и парик Д-ра Джозефа Парриша и, вместе с мародерствующей толпой, вбежал в горящее здание, откуда ухитрился извлечь свои драгоценные бумаги, не привлекая внимания. Однако больше ничего спасти не удалось. Пожарные экипажи поливали из своих шлангов соседние дома, но позволили пламени без помех пожрать Пенсильвания Холл. К рассвету от него остались дымящиеся руины. Этого, однако, оказалось недостаточно для умиротворения толпы, которая устремилась на поиск новых целей. 
Мотты и вся их большая компания вернулись в дом на Девятой улице, будучи почти абсолютно уверенными в неизбежности нападения. Скрепя сердце, Джеймс Мотт проводил Марию Чапман и Анну Вестон в обратный путь в Бостон. Гаррисон тоже покинул город. Чарльз Берлей и Миллер МакКим помогли перенести к соседям кое-что из одежды и мебели, а Миллер проводил бабушку Анну Коффин, Пэтти и Элизабет в дом Марии Дэвис.
Юный Томас Мотт отказался покинуть родителей, он слонялся у входной двери, прислушиваясь к шуму толпы. В какой-то момент он ворвался в дом, чтобы взволнованно сообщить: «Они идут!». Толпа, однако, прокатилась по Рейс-стрит мимо Девятой, и вел ее друг Джеймса и Лукреции, крича «Пошли к Моттам!», но указывая при этом неверное направление. 
Лукреция сидела в своей гостиной, непринужденно беседуя со своими друзьями и поражая их присутствием духа. Потом она призналась, что чувствовала себя далеко не так безмятежно, как казалось. Это было «время испытаний». Но в час опасности она ощутила прилив сил и была готова ко всему, что могла принести ночь. К счастью, в итоге она принесла несколько часов отдыха.
Однако далеко не всем так повезло. Толпа, отступившись от попыток добраться до именитых аболиционистов, повернула на юг и напала на церковь Богоматери Вефильской на углу Шестой и Ломбард-стрит, а затем на близлежащий Приют для цветных сирот. И снова полиция Филадельфии аккуратнейшим образом оказывается вдалеке от тех мест, где происходили погромы.
Утром женщины-аболиционистки провели заключительное заседание конференции в маленьком здании школы Сары Пью. Там они дали обязательство встретиться в Филадельфии снова через год. И вместо того, чтобы сдаться перед напором отвратительных предрассудков, царящих в обществе, и так явно проявивших себя предыдущей ночью,  они заявили в своей резолюции, что будут расширять дружеские связи со своими черными друзьями.
Как только собрание завершилось, к Моттам с настоятельной просьбой убрать эту резолюцию из протокола пришел д-р Парриш. Лукреция и Джеймс попытались успокоить его страхи возможного продолжения массовых беспорядков. Сами же они чувствовали, что пережитое очистило их. «Расовые предрассудки, которые до тех пор таились во мне, были полностью уничтожены в ту ночь в Пенсильвания Холле», – позднее написал Джеймс Мотт.  
 В Американском Аболиционистском обществе события в Пенсильвания Холле усилили напряжение по женскому вопросу. Воодушевленная своей первой речью, Эбби Келли отправилась прямиком в Бостон, где приняла участие в работе Аболиционистского  общества Новой Англии. Там она выступала с места и приняла предложение поработать в одном из комитетов, что вызвало протест и уход в отставку шести священнослужителей. Как раз тогда, когда Ангелина Гримке Уэлд с головой ушла в семейную жизнь и увела с собой сестру Сару, Эбби начала карьеру лектора женщины-аболициониста. Зачастую собрания с ее участием подвергались нападениям, и нередко с кафедры ее называли Иезавелью. В 1839 году она сыграла решающую роль в решении Американского Аболиционистского общества принимать женщин в состав своих членов, а в 1840 году ее  назначение в комитет привело Общество к расколу на две фракции.
Лукреция Мотт была по-настоящему счастлива, видя, что женщины появляются в аболиционистских обществах наряду с мужчинами. В январе 1839 года она сама начинает работать в Аболиционистском обществе Пенсильвании.
Редактор «Годи’з ледиз бук» Сара Жозефа Хейл выступила в своем издании с нападками на Лукрецию за ее передовые взгляды на роль женщин, а заодно и за ее еретические убеждения в целом. И все же даже Лукреции не приходило в голову, что работа бок о бок с мужчинами следует рассматривать как альтернативу чисто женским организациям. Она была удивлена и  смущена, получив пылкое письмо от юной Эбби Келли, в котором та предполагала, что больше не должно быть отдельных аболиционистских съездов американских женщин. Ведь получалось, что,  исключая мужчин, они следовали тем же принципам? «Лукреция говорит, что растеряна и не знает, что ей ответить», – писала Сара Хоппер Палмер своей сестре.
В позиции Эбби была своя логика. И все же Филадельфийское Женское аболиционистское общество оставалось для многих женщин опорой и источником силы. Много раз Лукреция видела, как робкие женщины расцветали и обретали уверенность в себе, когда начинали вести собственное дело. Озадаченная, она посоветовалась с несколькими реформаторами, «принимавшими вопрос о правах человека близко к сердцу». Однако никто не мог подсказать ей ответ. Наконец, она села и написала Эбби длинное письмо. Лукреция писала, что тоже стремится к полному равенству, и нет лучшего способа подготовиться к этому, кроме как использовать каждую возможность для публичных выступлений тех, кто увидел свет надежды. В то же время она полагала, что для женщин вполне допустимо встречаться вместе для специальных целей, как женщины всегда поступали в Обществе Друзей. У квакеров такие отдельные сугубо женские встречи были полезны, поскольку позволяли «привлекать внимание к нашему полу, использовать наши таланты и готовить нас  к совместным с мужчинами действиям, коль скоро мы могли убедить их в том, что это есть как наше право, так и наш долг». 
Подобным образом обстоят дела и в аболиционистском движении, где раздельные съезды помогли многим женщинам более полно осознать свои способности, продолжала она. И если кто-то еще прозябал в неведении по поводу равноправия, то более осведомленным в данном вопросе надлежало поработать с ними и убедить их в том, что «во Христе нет мужчин и нет женщин», а не устраняться и оставлять своих сестер служить в одиночестве. И если бы Эбби приехала на съезд в 1839 году, то тогда, по мнению Лукреции, они смогли бы обсудить этот вопрос вместе. И если окажется, что Лукреция ошибается, то она будет готова отказаться от своей точки зрения.
Судя по всему, Эбби не ответила на письмо и не приехала на съезд. Писательница Лидия Мария Чайлд также отклонила приглашение. Сама Лукреция вскоре была уже так занята, что ей было не до беспокойства по этому поводу. Напуганные пожаром в Пенсильвания Холле жители Филадельфии косо смотрели на приближающийся съезд. Лукреция обратилась во все семь собраний Друзей, расположенных в центре города с просьбой предоставить для съезда свое помещение, и все семь по очереди отказали ей, включая и ее собственное излюбленное Собрание на Черри-стрит. Церкви также были настроены против, зал предложила только универсалистская церковь, но там было слишком мало места. В итоге Обществу пришлось собраться в конюшне, в помещении, принадлежавшем Школе верховой езды Пенсильвании.
Как-то майским утром, за несколько дней до открытия съезда мэр Айзек Роах посетил Лукрецию в ее доме на Северной Девятой улице. Он сказал, что хотел бы предотвратить бесчинства, имевшие место год тому назад. Поэтому он хотел бы задать несколько вопросов и высказать ряд предложений. Среди участников собрания будут только женщины? А если женщины, то только  белые женщины? Ему не нравилась идея проведения собрания в Школе верховой езды. Почему бы не проводить собрания в Кларксон Холле, собственности Аболиционистского общества Пенсильвании? Если они так и сделают и обойдутся без «ненужных прогулок с цветными», тогда, по его мнению, можно будет сохранить мир.
Лукреция была в ярости. Она язвительно ответила, что Кларксон Холл был явно недостаточно велик, и что женщины не ожидают опасности и не просят его о защите. Они не будут встречаться по вечерам, поскольку «к позору Филадельфии», единственное помещение, которое они смогли найти, было крыто соломой, а, следовательно, его нельзя будет освещать для вечерних заседаний. Что касается  отказа от прогулок с чернокожими, Лукреция заявила, что это невозможно. Социальное равенство остается непреложным принципом женщин. Она сама уже пригласила нескольких гостей с «таким цветом кожи», и естественно, она будет вместе с ними ходить на заседания и вместе с ними возвращаться домой. 
Мэру Роаху нечего было сказать в ответ на разнос, такой спокойный, но такой исчерпывающий. Он откланялся, но навестил ее еще раз, после начала съезда. Как долго женщины намереваются продолжать встречу? У него на дежурстве находились несколько особо выделенных офицеров, и он хотел бы отпустить их домой. Отпускайте, сказала ему Лукреция. У нее не было ни малейшего представления, как долго будут продолжаться заседания. Женщины никогда не просили  его о помощи и не хотели ее.
После всех волнений и переживаний, собрания прошли спокойно и без происшествий. По сравнению с предыдущим годом присутствовавших было меньше, поскольку не приехали многие женщины из Новой Англии. Они увязли в жестокой фракционной борьбе. Мэри С. Паркер, председательствовавшая в Пенсильвания Холле в 1838 году, полагала, что «женский вопрос» и аболиционизм надлежит рассматривать отдельно. Мария Чапман выступила против. Свой гнев Мария излила в письме к Лукреции, которое дошло до адресата как раз во время работы в Школе верховой езды. Как только съезд подошел к концу, и гости разъехались по домам, Лукреция написала ответ, настаивая на том, чтобы Мария избегала «жестких эпитетов» и держалась как можно ближе к Мэри Паркер и всем остальным. Они не должны терять надежду – даже в безнадежной ситуации – что противоположная фракция осознает ошибочность своего образа действий.
Раскол, однако, не прекращался. Вместо  этого он ширился и  распространялся по всему антирабовладельческомцу движению и в 1840 году разорвал Американское аболиционистское общество на две фракции. Проблема была гораздо сложнее, нежели расхождения по поводу «женского вопроса». Сначала Гаррисон верил, что мужчины и женщины несходных взглядов могут объединиться в борьбе против рабства, без того, чтобы ссориться по поводу их иных различий. Сам он был совершеннейшим  пацифистом, или несопротивленцем  и противником сектантских религий. Он был сторонником, если не сказать полным приверженцем взглядов своего друга Джона Нойеса, проповедовавшего христианскую анархию о «власти не от человека». Гаррисон верил в то, что аболиционисты не должны голосовать, занимать официальные должности, быть присяжными заседателями, то есть каким-либо иным способом признавать государство, поддерживающее рабство с оружием в руках. В «Либераторе»  он подробно излагал эти и другие мнения к ужасу более консервативных аболиционистов, опасавшихся, что в глазах общественности их общее дело будет отождествляться с его «ультра» взглядами.
Хотя по большинству вопросов Лукреция соглашалась с Гаррисоном и его сторонниками, все же она возражала против столь резкого и открытого подхода к их обсуждению. Спустя несколько месяцев она писала Марии Чапмен, что, по ее мнению, не стоит выносить на всеобщее обозрение все детали ссоры, и что ей бы хотелось, чтобы Гаррисон «более сдержанно описывал их в своей газете».
При этом она высказывала пожелание чтобы «мои дорогие друзья… не покидали почву Непротивления». В потоке осуждений и разоблачений она пыталась сохранить неблагодарную  роль миротворца.
Искусству «быть старшим», умению заявить кому-то, что именно его или ее поведение нуждается в исправлении, будучи при этом в полной уверенности в собственном праве так поступать,  она научилась у своей квакерской матери. Лукреция, казалось, всегда могла пожурить своих друзей, не выражая при этом ни малейшей враждебности. И ее друзья, и ее дети очень высоко ценили в ней это качество. Вы всегда совершенно точно знали, каковы ваши отношения с Лукрецией Мотт.
Осенью 1838 года, после пожара в Пенсильвания Холле Гаррисон собрал группу сторонников с тем, чтобы основать Новоанглийское Общество непротивления. В «Декларации Убеждений», написанной Гаррисоном, отвергались не только сила, но и основанное на насилии правительство в целом. Реакция общественности была острой – и негативной. Даже квакеры не были вполне уверены в том, что верят в непротивление. Все это происходило за восемь лет до того, как Торо написал свое знаменитое эссе о гражданском неповиновении, семьдесят лет до того, как Толстой опубликовал «Закон насилия и закон любви», семьдесят семь лет до того, как Ганди, живя в Южной Африке, начал развивать свои теории сатьяграхи. Непротивление казалось тезисом отъявленного фанатика.
Когда проходило первое заседание нового Общества, Лукреция и Джеймс навещали друзей и родственников на Лонг-Айленде и не смогли там присутствовать. Осенью 1838 года, после всех переживаний, связанных с Пенсильвания Холлом, у Лукреции началась легкая депрессия. Мария с Эдвардом на год уехали в Европу, а Джеймс потерял много денег после того, как дотла сгорела фабрика, в которой у него была доля. Они снова были бедны. Вероятно, у Лукреции в сорок пять лет начался климакс. Она писала Фиби, что ей было не по себе – и когда она участвовала в собрании, и когда не ходила туда, «а что касается проповедей, мне казалось, что я уже никогда не смогу рта раскрыть». 
Однако весной 1839 года к Лукреции вернулось ее обычное доброе расположение духа – как раз к открытию женского съезда. А когда листья на деревьях начали желтеть, она поехала дилижансом в Бостон, чтобы принять участие в собрании, посвященном первой годовщине Общества непротивления.
В самом начале работы была представлена весьма спорная резолюция: «И поскольку мы распространяем наши принципы на гражданское правительство, не будем забывать о том, чтобы применять их и к самим себе – в контроле над собственным нравом, а также и в управлении своими семьями, что приведет к упразднению всех наказаний и карательных мер, а взамен – к внедрению закона мира и любви».
Это был весьма прогрессивный взгляд. Даже радикальный пацифист Генри Райт полагал, что некое физическое принуждение по отношению к маленьким детям может оказаться необходимым. Однако Лукреция была убеждена, что наказание – неэффективный способ научить ребенка подчиняться, что для этого существуют более приемлемые методы. И если кажется, что детям требуется наказание, это, вероятно, лишь потому, что родители оказались не готовы объяснить ребенку, чего они от него ожидают. «Они  упускают из вида тот факт, что ребенок, как и все прочие люди, имеет неотъемлемые права. Именно хозяин не готов отказаться от рабовладения, и именно родители не готовы отказаться от наказаний». 
Участие в работе Общества непротивления привело к дальнейшей критике Лукреции в Обществе Друзей. Ей ставилось в вину, что она снова подменяла истинную религию правым делом, и слишком тесно общалась с «мирскими людьми». В Нью-Йорке квакерский проповедник Джордж Уайт начал читать горячие проповеди против реформ и реформаторов. Однажды он провозгласил: «Я скорее стану рабом, нежели аболиционистом». Человек с несколько туманным прошлым, когда-то банкрот, а теперь, по слухам, владелец нескольких винных лавок, он, тем не менее, приобрел для своей кампании обширную и восхищенную аудиторию. И все заметнее становилось, что для своих нападок он избрал две основные цели – Айзека Хоппера в Нью-Йорке и Лукрецию Мотт в Филадельфии.
В ноябре он приехал в Филадельфию, где организовал три встречи со сторонниками Хикса, готовыми послушать его проповеди на Черри-стрит.  Там он выступил с огульными обвинениями в адрес современных аболиционистов, непротивления и «деспотических женщин». Он повторил те же самые обвинения и в Кальне, и на Западном Квартальном собрании. Было очевидно, что его целью было исключение Лукреции из Общества Друзей. Лукреция была заметно встревожена, о чем писала своему кузену Натаниелю Барни, видному деятелю движения в поддержку Хикса в Нью-Йорке, обращаясь к нему с просьбой подготовиться к роли миротворца. Как всегда, готовность многих Друзей прислушиваться к критике больно ранила ее, но она продолжала выступать в защиту как аболиционизма, так и непротивления во время своих посещений разных собраний Друзей.
В феврале 1840 года в ходе своих поездок она оказалась в Делавере. Часть пути вместе с нею проделали Даниэль Нилл, директор Пенсильвания Холла и его молодая жена Ребекка Банкер, кузина Анны Коффин. В Смирне в их экипаж полетели камни. Они не обратили внимания на этот инцидент и отправили в дом к местному Другу, куда были званы на чай. Трапеза подходила к концу, когда раздался стук в  дверь. Хозяин открыл дверь, за ней стояли несколько человек вульгарного вида, потребовавшие, чтобы Даниэль Нилл пошел с ними. Когда Даниэль отказался, к незваным гостям подоспело подкрепление и они силой ворвались в дом. Ребекка дрожала с головы до пят. 
«Я умоляла их взять меня, поскольку именно я была обидчиком, если речь шла о некоей обиде, и вернуть его к жене. Но они отказались,  заявив “вы – женщина, и нам нечего сказать вам”, на что я возразила “я не прошу вашей любезности по причине своего пола”, – писала Лукреция в письме Марии Чапман. Когда они отказали Лукреции и увели Даниэла Нилла, она пошла за ними, продолжая сосредоточенно убеждать их, позабыв всякий страх за себя. Под пристальным взглядом Лукреции мужчины довольно сконфуженно слегка запачкали костюм Даниэла дегтем, прилепили пару перышек, и чисто символически прокатили его на шесте. Затем, практически не причинив вреда, Нилла вернули маленькой женщине-квакеру.
Рассказ об этом происшествии в кругах непротивленцев повторяли снова и снова как пример следования христианским принципам. Сама же Лукреция в тот момент вовсе не думала, что доказывает что-то. Просто она настолько сильно беспокоилась о Ребекке и Даниэле, что была готова занять его место – если бы это понадобилось. В конце концов, старшие Ниллы были частью обширного клана Коффинов.
 В Филадельфии происходила поляризация в стане аболиционистов, и становилось мучительно ясно, что это неизбежно скажется и на личных отношениях. В 1840 году Томас Эрл стал кандидатом в вице-президенты Соединенных Штатов от новой Партии Свободы (партии сторонников отмены рабства), организованной противниками Гаррисона. Его супруга Мария Хасси Эрл и Лукреция, кузины, знакомые с нантакетского детства, никогда не были особо близки, но Мария была частью круга Коффинов. Теперь же, однако, ее манера общения стала холодной. Джон Гринлиф Уиттьер перешел в оппозицию и критиковал Эбби Келли за то, что та «взорвала» Американское аболиционистское общество. Теодор Уэлл объединился с фракционной группой, а Ангелина и Сара предпочли идти своей дорогой.
Лукреция не оставляла попыток помирить всех, ощущая всем своим хрупким физическим естеством напряжение раскола. Неудивительно, что вскоре она снова страдала от диспепсии.
Общепринятым лекарством от всех болезненней в 40-х годах девятнадцатого века считалось морское путешествие. Для Лукреции, обожавшей запах соленой воды, это лекарство было особенно подходящим. К счастью, весной 1840 года появилась возможность, подарившая как саму перемену обстановки, так и оправдание, способное успокоить угрызения совести за такую перемену. Их с Джеймсом выбрали делегатами от Пенсильвании на Всемирный аболиционистский конгресс в Лондоне в июне. 
ГЛАВА 9
Конгресс в Лондоне
7 мая 1840 года Лукреция и Джеймс Мотты сели на пакетбот «Роско» и отправились в Лондон, в путешествие, запомнившееся на всю жизнь. Сначала они решили, что не могут себе позволить такую поездку, но богатый родственник, узнав об их избрании, послал чек, сделавший поездку возможной. Друзья Собрания Черри-стрит,  для которых забота о здоровье Лукреции была важнее конфликта с ней, выдали Моттам сопроводительный документ, в котором было написано, что они отправляются в поездку к Друзьям с разрешения собрания. Старшие сестры должны были позаботиться  о Либби и Пэтти. Наконец-то все сложилось так, что поводов для беспокойства не оставалось.
	Хотя Лукреция несколько страдала  от морской болезни, она была полна энтузиазма ко всему окружающему. В своем маленьком дневнике, который она вела во время этой длительной поездки, она лаконично отметила, что компания, собравшаяся на борту корабля, была «в высшей степени приятна в общении». Плата за проезд была чрезвычайно высока. Половина компании не пила вообще, а остальные пили в меру, следовательно, разговоры велись весьма оживленные.
	Остальные делегаты от Пенсильвании все были женщинами: Мэри Грю, Сара Пью, Элизабет Нилл и Эбби Кимбер. Всем не исполнилось и тридцати, так что Лукреция называла их «девочками». Новая Англия тоже включила женщин в свою делегацию. Известия об этой неслыханной акции достигли Великобритании, и реакция была определенно отрицательной. Противоречивый «женский вопрос» еще озадачивал головы в кругах сторонников реформаторских идей.
	Британские женщины-аболиционистки продолжали проводить свои встречи отдельно, у них и в мыслях не было участвовать в предстоящем съезде. «И поэтому, если таковые прибудут из Америки, им придется столкнуться с беспрецедентно глубоким возмущением, существующим здесь и направленным против подобного», – предупреждал в открытом письме британский аболиционист Джозеф Стердж.
Напряжение среди американских аболиционистов достигло пика на майском заседании Американского аболиционистского общества. Когда Эбби Келли включили в состав делового комитета, большая часть клерков и прочих участников, выступающих против Гаррисона, ушли оттуда и образовали новую организацию, Американское и международное аболиционистское общество. Как только сторонники умеренных взглядов покинули конференцию, оставшиеся, называемые теперь «Старая организация», незамедлительно избрали Лукрецию Мотт делегатом от национальной конференции, а  также членом исполнительного комитета. Таким образом, пока она плыла в открытом море, ее официально признали ведущей женщиной-аболиционисткой. 
По прибытии в Ливерпуль ночью 27 мая, Мотты и их спутники не спеша отправились в Лондон. Путешествие заняло 10 дней. По дороге они останавливались в Честере, Манчестере и в Бирмингеме. По пути они согласно общепринятым правилам осматривали все достопримечательности и вручали рекомендательные письма британским реформаторам, которые по большинству своему были либо унитарианцами, либо экс-квакерами. 
На протяжении всего путешествия Лукреция была занята, записывая свои первые впечатления. Все был внове: как заворачивали хлеб в салфетки на обед, как к вареным яйцам подавали маленькие ложечки, как в гостиницах джентльменам предлагали ночные колпаки, общительный кучер, который вез их по сельской местности, большие сильные ломовые лошади, которых они видели на улицах. Куда бы они ни попадали, первым делом Лукреция обращала внимание на то, как жили люди, что они ели, были ли они бедны или богаты. Ее мало интересовал простой осмотр достопримечательностей. В Манчестере они посетили хлопчатобумажную фабрику, где девушкам и женщинам платили половину мужского жалованья, и булавочную фабрику, где Лукреция подумала, что никогда прежде не видела, чтобы маленькие женские пальчики двигались  так быстро.
В Вудстоке они посетили Бленхеймский дворец. Лукреция пришла к заключению, что симметрия архитектуры замка удовлетворяет ее «орган чувств, отвечающий за порядок», но предпочла прогулку по территории осмотру внутренних помещений. В Оксфорде они  осмотрели Крайст-Черч и Бодлианскую библиотеку, где Лукреция была рада обнаружить скульптуру женщины-скульптора. Затем путешественники добрались дилижансом до Слау, а оттуда по короткой железной дороге до Виндзора, где остановились в Краун Инн и отправились в замок. Лукреция посетила службу в часовне, но не могла понять неразборчивую речь и нашла, что «пение хора мальчиков граничило с посмешищем». Ей также не понравились развевающиеся хоругви, на которых было начертано «война и церковь едины». 
Джеймс был  настроен еще более критично. В короткой книге «Три месяца в Великобритании», написанной после поездки, он описывал Виндзор, как один из многочисленных памятников экстравагантности и дорогостоящих капризов британской аристократии и дворянства, угнетавших трудящихся, отбиравших в виде пошлин и налогов из скудных заработков так много, что тем оставалась лишь самая малость. Он жаловался, что им довелось встретить очень мало людей, замечавших влияние дворцов и парков на простое население. Это наблюдение было лишь одним из многих, демонстрировавших, насколько Мотты опередили свое время. 
Финальную часть своего путешествия в Лондон Мотты завершили на крыше дилижанса, оттуда они видели и цыганский табор, и прекрасные дороги. Накрапывал дождь, и лондонские здания казались намного темнее, чем краснокирпичные дома Филадельфии. Наконец они въехали в темный двор и выгрузились у старой гостиницы, «Сарацин Хед», где заранее забронировали номера. Малопривлекательный и хмурый вид гостиницы заставил Лукрецию воскликнуть в смятении «И это Лондон!». Она настаивала на том, чтобы сменить место жительства. На обед девочки принесли кекс из соседней кондитерской, а в это время один из их сопровождающих носился сломя голову по округе, пока не нашел удобные меблированные комнаты в пансионе на Куин-Стрит Плейс 6, Саутварк Бридж, Чипсайд, где уже остановились и другие аболиционисты.
На следующее утро к завтраку приехал Джозеф Стердж – дабы упросить Лукрецию подчиниться решению Британского общества о недопущении женщин. «Мы приложили массу усилий к тому, чтобы продемонстрировать ему всю несообразность исключения женщин-делегаток – но вскоре обнаружили, что его суждения предвзяты. Он уже принял решение поддерживать нашу “Новую организацию”, а посему все наши доводы не оказали на него ни малейшего влияния, и все просьбы и призывы были напрасны», – писала Лукреция в своем дневнике.
До начала работы съезда оставалась еще неделя. Лукреция решила, что она еще может попытаться убедить британских аболиционистов изменить свое решение. Однако вскоре она  поняла, что ее надежды беспочвенны. Мало того, что из Соединенных Штатов прибыло значительное число представителей «Новой организации», готовых атаковать ее и ее коллег-женщин, но вдобавок объявился еще один комплект противников, с которыми пришлось иметь дело. Британские Друзья получили послание от ортодоксальных Друзей из Америки, предупреждавших о том, что к Моттам нужно относиться с большой осторожностью. Как впоследствии узнала Лукреция, письмо написал Стивен Греллет, и его прочитали в Лондонском Годовом собрании. Хотя лондонские Друзья опасались, прежде всего, ее еретических взглядов, было очевидно, что они также собирались использовать свое немалое влияние на съезд, чтобы помешать ее присутствию там.
Прошло уже почти тринадцать лет со времени раскола среди американских Друзей, но убежденность британских Друзей в том, что сторонники Хикса – еретики, оставалась все такой же непоколебимой. Возможно, они помнили Лукрецию прежде всего, как человека, поставившего свою подпись под Письмом 1830 года. А теперь они услышали, что ее считают радикалом даже среди хикситов, что она свободно общается с унитарианскими священниками и все упорнее проповедует простую истину важности любви и  добрых дел, что само по себе для многих не что иное, как отрицание божественности Христа. И пусть даже они ощущали себя достаточно сильными для того, чтобы толерантно отнестись к подобной ереси, некоторые лондонские Друзья все же вначале побаивались приглашать Лукрецию в свои дома, дабы она не оказала отрицательного влияния на их детей.
И, тем не менее, Лукреция Мотт отважно боролась за права женщин. Во время вечерней встречи в офисе Британского и международного аболиционистского  общества она напомнила присутствующим, что именно женщина, британская квакер Элизабет Хейдрик первой предложила доктрину немедленного освобождения рабов, и пообещала, что, когда всемирный съезд соберется в Соединенных Штатах, женщин не будут исключать из числа делегатов. Позже, с помощью Сары Пью, она подготовила протест от лица исключенных делегатов-женщин из Пенсильвании. Накануне начала работы съезда она поспорила с небольшой делегацией британских аболиционистов, посланных еще раз попросить ее не выдвигать себя как делегата.
Комнаты, в которых жили Джеймс и Лукреция, превратились в место сбора всех делегатов-мужчин из «Новой организации»: Джеймс Бирни, кандидат в президенты США от партии свободы; Генри Стентон (с молодой женой – круглолицей и веселой Элизабет Кэди Стентон); Натаниэль Колвер и Элтон Галуша, священники-баптисты из Соединенных Штатов; а также еще четверо баптистов с Ямайки и один с Барбадоса. Колвер уже заявил о себе, как о противнике равноправия женщин со времен раздоров в Новой Англии, и Лукреция почти сразу же оказалась втянутой в нескончаемые распри с ним. В первый же вечер ее пребывания в Лондоне, Колвер пригласил ее пойти вместе на собрание баптистов и выступить там. Трудно сказать, было ли это приглашение искренним. Очевидно, что Лукреция не сочла его таковым и отказалась. Колвер, в свою очередь, обошелся с нею «достаточно грубо». Несколько дней спустя, когда их проинформировали об официальном отказе принять делегатов-женщин, Лукреция насмешливо спросила: «А если бы до Колвера и Галуши дошли слухи о том, что подобным образом собираются относиться к “Новой организации”, это бы их встревожило?»
Схватка достигла апогея в последний вечер перед открытием съезда. «Колвер довольно нахален в своих предположениях, – конечно, я ответила и конечно оскорбила его», – записала Лукреция в своем дневнике. «Прескод с Ямайки (цветной) полагал, что присутствие женщин понизит достоинство съезда и повлечет насмешки над всем происходящим – ему напомнили, что подобные доводы приводились в Пенсильвании, когда собирались исключить цветных участников наших собраний – но если бы мы уступили таким неубедительным доводам, тогда нам не следовало бы всего этого затевать. Колвер утверждал, что женщины по природе своей не годятся для публичных или деловых собраний – ему сказано было, что говорили так же и о том, что цветные мужчины не годятся для общения с белыми мужчинами по природе своей. Он ушел сердитым».
Пока в гостиной Лукреции и Джеймса продолжалась эта пикировка, их самих подхватил вихрь светской жизни. К тому моменту абсолютно все в реформистских кругах были наслышаны об американской женщине, и, хотя многие расходились с ней во взглядах, все стремились встретиться с ней. Когда Мотты пришли на собрание в Грейс Черч, с ними никто не заговорил, но частным образом целый ряд Друзей захотели познакомиться с Лукрецией. Элизабет Пиз, аболиционистка и писательница, зашла к ним, и они обсудили некоторые общепринятые и господствующие взгляды, а затем Пиз представила Лукрецию своим  родителям. Анна Найт, автор стихов для детей и многообещающая защитница равноправия женщин, стала близкой подругой Лукреции. Джейкоб Пост, квакер и друг Айзека Хоппера, пригласил Моттов к обеду. Старбаки, дальние родственники Лукреции через нантакетских кузенов, тоже приглашали Моттов, но объяснили, что они теперь члены англиканской церкви. Даже Анна Брейтуэйт, одна из квакерских проповедников, посланная в Филадельфию в 1826 году, чтобы противостоять Элиасу Хиксу, решила быть гостеприимной. Каждый день у Моттов появлялись новые друзья, и каждый день приносил все новые приглашения.
Всемирный конгресс открылся в пятницу 12 июня во Фримасон Холле на Грейт Куин-стрит. Делегаты разместились в основной части зала непосредственно перед трибуной. Посетители и наблюдатели сидели по  обе стороны от центральной части. Лукрецию вместе с другими женщинами-делегатками проводили на специальные места «за барьером», то есть за балюстрадой, отделявшей переднюю часть зала от задней. Здесь, прежде чем собрание было объявлено открытым, их представили многим ведущим британским аболиционистам.
Вслед за коротким молчанием перед присутствующими появился Томас Кларксон в сопровождении невестки и внука.  Момент был чрезвычайно трогательным, ведь многие в этом зале, включая и Лукрецию, впервые пришли к активному участию в аболиционистском движении, прочитав его работы. Теперь же он состарился и поседел в битвах. Добрые чувства, пробужденные его появлением, однако, вскоре растаяли, после того, как участники собрания перешли к обсуждению насущного вопроса, а именно – допуска женщин-делегаток.
Уэнделл Филлипс, молодой выпускник Гарварда, красавец и  аристократ, открыл сражение за допуск женщин, доказывая, что съезд должен устанавливать свои собственные правила и решать, кто может быть делегатом. Его обычное красноречие усугублялось тем фактом, что его собственная жена Энн приехала как делегат от Массачусетса и сидела теперь рядом с Лукрецией. Несколько американцев поддержали Филлипса. Среди них был д-р Джон Боуринг, издатель «Вестминстер Ревю», сказавший, что, по его мнению, женская делегация из Соединенных Штатов это «один из самых интересных и обнадеживающих симптомов нашего времени». Британский адвокат Уильям Ашхерст также выступил в защиту допуска женщин, отмечая, что это просто смехотворно – назваться всемирным съездом и тут же исключить половину мира. 
Но, как с горечью заметила Лукреция в письме домой, подавляющее большинство делегатов были, однако, настроены против, включая и большую часть британских Друзей. Генри Грю, отец Мэри Грю, возражал против резолюции, опираясь на Библию, чем чрезвычайно огорчил свою дочь. Добавили свои голоса и многие члены «Новой организации». Увещевания святого Павла, необходимость уважить английские обычаи и «приличный для женщин круг деятельности» – все эти понятия послужили аргументами против допуска женщин. Дебаты были долгими и шумными, но когда вопрос был, наконец, поставлен на голосование, Уэнделл Филлипс обнаружил, что девять десятых участников были против него. Из «Новой организации» только Генри Стэнтон, подстрекаемый молодой женой Элизабет Кэди, выступил в поддержку допуска женщин. 
Лукреция задавалась вопросом – а стоит ли продолжать все это в сложившихся обстоятельствах? Но несколько британских Друзей убедили Лукрецию в том, что само ее присутствие плюс тот факт, что она пересекла океан, чтобы быть здесь, уже само по себе помогает делу борьбы за женское равноправие. «Увидев, как смотрят на ситуацию по эту сторону Атлантики, насколько в общем и целом беспрецедентным является присутствие женщин на деловых встречах, даже если их приглашают исключительно из вежливости, мы склонны рассматривать происходящее как огромный шаг в истории преобразования мира», – писала Лукреция своим детям. Ее слова оказались пророческими. Элизабет Кэди Стентон, сидевшая рядом с ней за барьером, получила новый заряд вдохновения и на протяжении всей своей жизни боролась за избирательное право для женщин. Кроме того, Анна Найт, также присутствовавшая на всех заседаниях, стала первым поборником женского  равноправия в Великобритании.
Возможно, ощущая некую вину за свои действия, британские аболиционисты впоследствии обращались с Лукрецией как с особой королевской крови. Ей поставили кресло, из которого она могла с комфортом наблюдать за всем происходящим. По двое, по трое к ней подходили члены Британского и международного аболиционистского общества засвидетельствовать свое почтение и представить ей именитых гостей. Великий ирландский оратор Дэниэль О’Коннелл «был чрезвычайно мил». Амелия Оупи, английская поэтесса, остановилась на минутку сказать Лукреции, что к ней и к ее друзьям «питают большое уважение, которое возросло еще более благодаря их приезду». Ей представился Уильям Болл, квакер и аристократ. Томас Кларксон навестил Лукрецию в их временном жилище и позволил молодым женщинам-делегаткам срезать пряди его седых волос на память. Постоянной гостьей Моттов стала леди Анна Изабелла Байрон, разведенная жена покойного поэта. Лукреция с гордостью писала домой обо всех знаменитостях, с которыми она встречалась, хотя также замечала, что ей претило стремление съезда получить одобрение великих имен. «Как же я устала от этого преклонения перед известными людьми. Здесь, как и повсюду, от этого страдают миллионы». 
Спустя пять дней после начала работы съезда приехал Гаррисон, решивший, что он не будет принимать участие в работе съезда, отвергшего женщин, и присоединившийся к Лукреции и стайке ее поклонниц за барьером. Его присутствие еще больше укрепило репутацию «светской львицы съезда», как назвал Лукрецию один ирландский журналист.
Лукреция наслаждалась подобной похвалой, но пожурила О’Коннелла за «лестные комплименты, которые мы не можем принять взамен прав, в которых нам отказано». Вместо этого, она продолжала вкладывать всю свою энергию в поиск путей протеста против несправедливого исключения женщин. С помощью Джозефа Стерджа и Джорджа Стейси она попыталась организовать встречу с британскими женщинами-аболиционистками, чтобы обсудить положение дел. Но женщины боялись встречаться с Лукрецией Мотт, опасаясь, как бы она не затронула и другие темы. Наконец, Лукреция пригласила группу женщин-противниц рабства к себе. «Затея явно не удалась», признавалась Лукреция у себя в дневнике, «обнаружила весьма слабую уверенность в успехе женских действий, будь то отдельно или совместно с мужчинами, за исключением той нудной рутинной работы, которую на них сваливают». Она также помогала Уэнделлу Филлипсу и другим готовить протест, поданный в последний день работы съезда лишь для того, чтобы его по ходатайству Натаниэля Колвера положили под сукно. Она убедила и Даниэля О’Коннелла, и Уильяма Ховита написать письма, выражающие их неудовольствие действиям съезда, направленными против женщин, а затем организовала публикацию этих писем. И всякий раз, как только ее приглашали выступить публично, Лукреция всегда находила возможность упомянуть несправедливое исключение женщин. 
Тем не менее, в глазах некоторых она согласилась на компромисс. Эбби Келли писала Гаррисону с тем, чтобы спросить, не «пожертвовала ли Лукреция Мотт принципами на алтаре мира». Лукреция соглашалась с тем, что ее позицию возможно рассматривать и в таком свете, но еще до  отъезда из Филадельфии она понимала, что ее мандат может не получить признания, и тем не менее она решила рискнуть. 
Годы спустя Элизабет Кэди Стентон вспоминала, как она спросила у Лукреции – что случится, если Дух сподвигнет ее говорить, невзирая на вотум отлучения? «Там, где Дух Господень, там свобода», – ответила Лукреция.
Судя по всему, такого водительства от Духа не поступило. Тем не менее, помимо съезда Лукреция выступила с рядом речей и читала проповедь в унитарианской церкви так, что воодушевила саму Элизабет Кэди Стентон. На заключительном званом вечере ее пригласили выступить официально. Джон Скоби, секретарь Британского и международного аболиционистского общества попытался помешать ей, поднявшись со своего места и начав говорить на  другую тему, но Лукреция осталась стоять, и делегаты криками заставили Скоби замолчать. Темой выступления Лукреции были товары, произведенные без участия рабского труда, и в ходе выступления она упомянула, что она квакер. Когда она закончила говорить, британский Друг Джосайя Форстер поднялся, чтобы объяснить, что на самом деле она вовсе не квакер, но и его принудили к молчанию возгласами «Позор!» и «Сядьте!».
Форстер фактически следовал за Моттами по пятам, и всякий раз, когда они упоминали о своем квакерстве, он вносил «поправку», несмотря на то, что Джеймс и Лукреция всегда предваряли подобные замечания объяснением, что они принадлежат к той ветви Общества Друзей, у которой отсутствует согласие с британскими Друзьями. Форстер также делал все возможное, чтобы предотвратить публичные выступления Лукреции. Он напоминал Анне Найт старую наседку. Он даже ухитрился добиться изменения в списке участников съезда, и напротив имени Джеймса Мотта появилась сноска с примечанием «ошибочно приписывает себя к Обществу Друзей».
Повсюду Мотты сталкивались со страхом перед их ересью. Даже Анна Найт призналась  общему другу, что хоть и любит Лукрецию за ее дела, но считает еретичкой, поскольку та отрицает искупление грехов человека Христом. Роберт Хейдон, английский художник, поместил портрет Лукреции на переднем плане полотна, заказанного ему для Всемирного конгресса, но отказался от этой мысли, когда обнаружил, что у нее имеются «безбожные убеждения». Уильям Ховитт писал Лукреции, что по его твердому мнению, ее исключили из состава участников съезда не за  то, что она женщина, а за ее еретические взгляды.
Элизабет Фрай, участница движения за тюремную реформу, разделяла это предубеждение. Лукреция, конечно же, слышала об Элизабет Фрай и была счастлива, когда какая-то англичанка привела ее на собрание Тюремного общества. Элизабет Фрай как раз выступала там с докладом. Спустя несколько дней Элизабет Фрай  присутствовала на аболиционистском съезде, но им снова не удалось встретиться. После того, как сам съезд закончил свою  работу, Британское и международное аболиционистское общество провело отдельное собрание в Эксетер Холле. На это собрание Элизабет Фрай пришла вместе с герцогиней Сазерлендской. Их появление было встречено аплодисментами, дамам отвели лучшие места на возвышении, где они сидели в окружении сотен мужчин.
Лукреция прошептала одной из сопровождающих ее женщин, что, по ее мнению, довольно непоследовательно усаживать Элизабет на лучшие места, и в то же время поднимать такой шум вокруг требования к американским женщинам, чтобы они придерживались правил приличия и не выходили за границы своей компетенции. Это замечание, по-видимому, передали Элизабет Фрай, поскольку, когда они, наконец, встретились на каком-то приеме, Элизабет поспешила рассказать Лукреции, как неловко она себя чувствовала на том аболиционистском собрании, и что ее выдвинули на первый план против ее же воли. Затем она извинилась перед Лукрецией, что не смогла поговорить с ней на тюремном собрании. Лукреция приняла извинения и перевела разговор на младшего брата Элизабет, Джозефа Джона Герни, путешествующего среди Друзей по Соединенным Штатам. Герни читал пылкие проповеди на ортодоксальных собраниях и в то же время призывал к более активной позиции по проблеме рабства. В Филадельфии ему оказали  прохладный прием. Лукреция поведала Элизабет, как она сожалеет о том, что не попыталась встретиться с Герни и поддержать его, несмотря на расхождения в религиозных взглядах.
Эта встреча могла бы стать началом дружбы двух женщин, но Элизабет по-прежнему опасалась еретических взглядов Лукреции. После чая она предложила гостям из Америки помолиться за то, «чтобы наша миссия была бы благодеянием в деле уничтожения оков рабства на бедных невольниках, но прежде всего, просить благословения Господня, чтобы Он привел нас к непостижимым сокровищам Христа».
Элизабет Кэди Стентон решила, что молитва направлена непосредственно в адрес Лукреции. Она настоятельно посоветовала Лукреции помолиться за Элизабет Фрай, чтобы у той открылись глаза на собственную нетерпимость и недоброжелательство! Лукреция  отказалась.
Спустя пару дней делегацию принял Сэмюэль Герни, богатый банкир, еще один из младших братьев Элизабет Фрай. Ранее именно он давал прием, но не пригласил Моттов, поскольку побоялся их влияния на своих детей. Однако на сей  раз он смягчился настолько, что представил Лукреции свою дочь. И предложил им прогуляться по лужайке. За ужином он усадил Лукрецию по правую руку. Лукреция воспользовалась случаем, упрекнув его тем, что молодым людям подают вино!
Годы спустя и Элизабет Кэди Стентон, и Уэнделл Филлипс вспоминали, что в тот вечер Элизабет Фрай явно избегала встречи с Лукрецией. Она входила в дом, когда Лукреция выходила и  наоборот. Сама Лукреция никогда не вспоминала об этом, да и Мэри Грю не помнила, чтобы кто-то кого-то пытался игнорировать. И, тем не менее, совершенно очевидно, что Элизабет Фрай не воспользовалась шансом узнать ближе американку-квакера, которой предстояло стать такой же знаменитой, как и она сама.
После окончания работы съезда Мотты провели еще три недели в Лондоне, где они ходили по гостям, осматривали достопримечательности и встречались со знаменитостями. Дважды они встречались с Робертом Оуэном. Лукреции показалось, что «в общем и целом он мечтатель и фантазер» и что «с головой у него не все в порядке». Они также посетили Томаса Карлайла, но визит оставил неудовлетворительное впечатление. Карлайл объяснил, что его гораздо больше волнует положение бедняков в Великобритании, нежели проблема рабства. Леди Байрон, полюбившая Лукрецию, посылала ей книги, пригласила ее осмотреть школу, в которой сама была заинтересована, и представила ее друзьям. Лукреция  вместе с Джеймсом и друзьями исправно посещала такие кладези культуры, как Британский музей, но находила подобное занятие весьма утомительным.
Посещение зоопарка дало повод для дискуссии по поводу одежды. Стоя перед клеткой с птицами в ярчайшем оперении,  один из мужчин заметил Лукреции, что Господь явным образом верил в яркие цвета. «Конечно, но бессмертные существа в своих симпатиях не полагаются на перья», ответила она колко. «И более того, если вы считаете, что женщине годится одеваться во все цвета радуги, то почему бы мужчинам не поступать точно так же?»
Наконец, 11 июля Мотты покинули Лондон и, проведя несколько дней в Бирмингеме и Манчестере, отправились пароходом в Ирландию. Во время лондонского съезда они познакомились с супружеской парой Друзей из Ирландии – Ричардом и Ханной Уэбб, хорошо известными реформаторами и аболиционистами. Обе пары сразу же понравились друг другу, и Уэббы настоятельно приглашали Моттов посетить Дублин. Там они провели целую неделю, с удовольствием посещали достопримечательности, гуляли в холмах вокруг Килларни и навещали местных Друзей и реформаторов. Лукреции очень нравилась еда – много крыжовника и клубники с густыми сливками, однако она возражала против того, чтобы к столу подавалось вино. Они приятно провели время в Ирландии и неплохо отдохнули. Единственное, что портило все удовольствие – условия жизни бедняков. По мнение Моттов, эти условия были самыми ужасными из когда-либо виденных ими во время путешествий.
«Видели бедняков в лачугах – их деградацию – их крайнюю нужду – разговаривали  с некоторыми из них – вернулись к Р. Уэббу, пили чай – говорили об условиях жизни бедняков в сравнении с нашим рабством», – записала Лукреция у себя в дневнике.
Из Дублина Мотты направились в Белфаст, там они посетили издателя «Айриш Френд», и затем сели на пароход, идущий в Глазго, где и провели две недели, посвященные осмотру достопримечательностей и различным встречам в Шотландии. Они навестили собрание Друзей, но нашли его разочаровывающим, самая длинная проповедь была «нудной и затянутой, посвященная системам  Школ богословия, она настолько тесно связана с квакерской верой, что лишила тему изначальной простоты и красоты –  оплакиваем их деградацию, а они тем временем сокрушаются о нашей ереси», – писала Лукреция.
Унитарианский священник предложил Лукреции встать за его кафедру в ближайшее воскресенье, и Лукреция с радостью согласилась. Ее проповедь была, вероятно, первой речью, посвященной правам женщин, защите их права выступать публично. В своей проповеди она сетовала на неравноценное образование, призывала своих сестер «сбросить шелковые кандалы, связывающие их… и подготовить себя к тому, чтобы занять приличествующее им положение, стать естественными соратниками, друзьями, наставниками рода человеческого». Она говорила почти два часа, и все это время удерживала напряженное внимание большой аудитории.
В начале этой встречи несколько слов сказал Джеймс Мотт. Он представил себя и Лукрецию, обрисовал их главную цель, прочитал протокол местного собрания, и, как обычно, постарался объяснить, что они принадлежат к ветви Общества Друзей, отличающейся от той, к которой принадлежат здешние Друзья. И, тем не менее, квакеры Глазго сочли своим долгом написать письмо в газету, в котором они особо отмечали, что не желают, чтобы их каким бы то ни было образом отождествляли с любыми высказываниями Лукреции Мотт на собрании, равно как не желают нести за эти высказывания ответственность.
Для Джеймса это было уж слишком. Он написал длинное гневное письмо Уильяму Смиллу, одному из тех, кто подписал письмо в газету. Джеймс обвинил местных квакеров в том, что они «лелеют дух предрассудков и нетерпимости, полностью не соответствующий милосердной религии Иисуса к тем, кто придерживается иного мнения». Он спрашивал, «не являются ли ваши воззрения настолько эфемерными, что им грозит полное исчезновение в солнечном свете истины». Он был настолько возмущен, что, когда писал книгу «Три месяца в Великобритании», посвятил ее значительную часть обсуждению предубеждения британских и шотландских Друзей против хикситов и собственному страху при виде упадка Общества Друзей в Англии.
К счастью, слухи о газетной атаке не достигли Моттов, пока они не приехали в Лондон, так что чета самым приятнейшим  образом продолжала свой путь. В Эдинбурге они провели два спокойных дня с Джорджем Комбом, френологом, и его женой Селией, возобновив дружбу, начавшуюся в Филадельфии в 1838 году. Официально Комб не исследовал голову Джеймса, но позже он сказал Лукреции, что во время посещения Филадельфии в 1838 году, он заметил, что Джеймс – человек  хороший и обладающий способностями, но целиком занятый своим бизнесом. «То, как он держал себя за время пребывания у нас, заставляет воздавать должное его уму. И общее впечатление о нем сложилось, как о человеке талантливом, великодушным, достойным быть Вашим супругом».
Сара Пью и Эбби Кимбер вновь присоединились к Моттам в Эдинбурге, вместе они путешествовали вдоль границы Англии с Шотландией. По дороге в Мелроуз Эбби они вступили в спор о рабстве с плантатором из Джорджии,  отдыхавшим в Англии и ехавшим в той же карете. И, хотя они не щадили  попутчика, тот сопровождал их до самого Эбботсфорда, родных краев сэра Вальтера Скотта. Там довольно несговорчивый гид наскоро показал им дом. Лукреции, однако, удалось завязать разговор с женщиной, которая оказалась вдовой егеря Тома Пурдье, любимого друга Скотта. Миссис Пурдье угостила их свежеиспеченным хлебом из собственной кухни, вырвала несколько листочков из конторских книг своего мужа и рассказала  им все-все о том, как сейчас живет семья Скотта. В середине разговора Лукреция отправилась на поиски попутчика из Джорджии, чтобы он тоже мог познакомиться с миссис Пурдье. Возможно, южанин так и не перешел на сторону аболиционистов, но он был тронут заботливым отношением Лукреции.
Самое большое удовольствие Лукреция получала не от пейзажей, а от общения с людьми. Во все время их путешествия по Шотландии она наблюдала каждодневную жизнь людей – босых женщин, тянущих за собой ручные тележки, пастухов с длинными посохами, каменные ограды (как в графстве Честер), овсяную кашу и овсяные лепешки на завтрак. Все это интересовало ее гораздо больше, нежели дикие долины Хайленда или поездка на Лох-Ломонд.
После непродолжительного визита к Гарриет Мартино в Тайнмуте вся компания возвратилась в Лондон. Там они снова воссоединились со Стентонами и остальными аболиционистами и провели последнюю неделю, навещая друзей и осматривая достопримечательности. Лукреция снова постаралась заставить себя почувствовать интерес к Британскому музею, но вместо этого обнаружила, что так и сидит у входа вместе с Элизабет Кэди Стентон, отвечая на пылкие вопросы молодой женщины.
Когда Лукреция только прибыла в Лондон, Элизабет Кэди Стентон не представляла, как ей относиться к Лукреции.  Ведь муж Элизабет Генри принадлежал к противоположной стороне аболиционистского раскола. Однако очень скоро Лукреция расположила ее к себе, превратив  Элизабет в свою горячую поклонницу. Наблюдая за тем, как маленькая квакер парировала нападки баптистских священников, слушая, как она разъясняла свои взгляды относительно Мэри Уоллстоункрафт и прав женщин, внимая ее проповеди с кафедры унитарианской церкви в Лондоне, молодая женщина укреплялась в надежде на то, что ее восстание длиною в жизнь против мужского доминирования может, в конце концов, принести какие-то плоды. «В моем новом друге я нашла женщину, свободную от какой бы то ни было веры в убеждения, созданные мужчинами, от страха перед мужскими обличениями. Для нее не существовало неприкосновенных тем, она всегда была готова усомниться в справедливости сказанного или сделанного – теоретически и практически», – писала Элизабет.
Наконец, пришла пора возвращаться в Соединенные Штаты. «Переполненные чувствами» Мотты распрощались со своими новыми друзьями и сели на пароход «Патрик Генри», на котором и добрались до дома без особых приключений. Лето, проведенное в Англии, благоприятно сказалось на здоровье Лукреции – на что и надеялись друзья и родственники. За эти три месяца она ела все, что хотела, и не страдала от дурных последствий… за исключением единственного случая, когда она попробовала креветки  на завтрак. Ни разу она не пожаловалась на диспепсию. Возможно, здоровье улучшилось благодаря тому, что психологический стресс во время путешествия был все же меньше, нежели дома. И хотя в Лондоне и Шотландии на Лукрецию обрушились с яростными нападками, сами нападающие были для нее «чужаками», а посему она могла, не сдерживая себя и свой гнев, отвечать ударом на удар. Никогда  ранее она не была столь резка, как с Натаниэлем Колвером и Джосайей Форстером.
Лондонский съезд стал поворотным пунктом для Лукреции Мотт. Теперь она стала признанным авторитетом в области аболиционистского движения и борьбы за женское равноправие. С признанием пришло и осознание необходимости продолжать борьбу. С опытом пришло чувство освобождения. Впоследствии она не пыталась скрывать ни свой гнев, ни преданность своим принципам. Она не тратила энергию, вступая в спор сама с собой касательно избранной линии поведения, она позволяла своему негодованию нести ее по течению и безоговорочно выделяла свое время, откликаясь на просьбы. Таким образом, открыв себя собственным чувствам и требованиям времени, Лукреция заложила основы своего дальнейшего роста на десятилетия.
Мотты вернулись в Соединенные Штаты опечаленные тем, что Всемирный конгресс так и не состоялся. Но исключение женщин из заседаний Британского и международного аболиционистского общества имело еще более важные последствия. Именно тогда началась череда событий, которая, около восьми лет спустя, привела к поворотному пункту в американской истории – к первому конгрессу по правам женщин в Сенека-Фоллз.
ГЛАВА 10
Затаившись
Лондонский съезд укрепил приверженность  Лукреции Мотт как борьбе против рабства, так и борьбе за права женщин. Вскоре после того, как она насладилась воссоединением со всеми членами своей большой семьи и представила отчет Филадельфийскому Женскому аболиционистскому обществу, она снова, бок обок с Джеймсом, пустилась в путь. Лукреция выступала по теме рабства перед законодательными собраниями Делавэра, Нью-Джерси и Пенсильвании.  Она написала новой английской подруге Элизабет Пиз: «И пока я выступала в защиту прав угнетенных, мне была обеспечена терпеливая и уважительная аудитория». 
В Смирне, там,  где Дэниела Нилла вымазали дегтем и вываляли в перьях, объявили, что Лукреция Мотт посетит собрание и, возможно, будет говорить. Когда Лукреция встала и начала речь против рабства, какой-то человек поднялся со своего места и вышел прочь. Ей показалось, что она узнала в нем предводителя той самой банды, захватившей Дэниела Нилла. После собрания Джеймс обнаружил, что кто-то – несомненно, тот самый тип – вытащил чеку из колеса экипажа. Джеймс поставил чеку на место и отвез Лукрецию обратно в небольшую гостиницу, где уже собралась толпа. Он попросил хозяина гостиницы, не согласится ли тот покормить их обедом и дать корму лошадям. Хозяин ответил, что из-за вызванного волнения он был бы чрезвычайно благодарен, если бы Мотты освободили его от необходимости отвечать на их просьбу. В итоге Моттам пришлось поесть и отдохнуть в доме друга, в тринадцати милях от города, потратив несколько часов, чтобы добраться туда.
Всю весну и лето 1841 года в доме на Северной Девятой не ослабевал обычный поток гостей. Джон Гринлиф Уиттьер, совершавший поездку вместе с британским аболиционистом Джозефом Стерджем, навестил их, но отказался преломить хлеб. Гостеприимная Лукреция была уязвлена. «Они могли бы привезти с собой и Колвера, раз уж мы принимали Стентона, Уиттьера и Теодора Уэлда», писала Лукреция Уэббам.
Джеймс пытался восстановить утраченное благосостояние. Он так и не оправился от потерь, вызванных пожаром на фабрике. Вместе со всей экономикой  тяжелые времена подавляли и торговлю шерстью. С того самого времени, когда Эндрью Джексон в 1836 году вынудил закрыть Второй банк Соединенных Штатов, Филадельфия теряла свое экономическое и коммерческое лидерство. Нация в целом еще не восстановилась после обусловленной этим паники 1837 года. Когда бизнес шел хорошо, Джеймс много разъезжал, закупая шерсть. (Лукреции нравилось называть этот процесс сбором шерсти). Теперь же, когда торговля шла плохо, он проводил долгое жаркое и влажное лето в Филадельфии.
К осени, однако, Лукреция снова ощутила потребность отправиться в путь. Джеймс был достаточно платежеспособен, чтобы позволить такие расходы. В октябре в поездку в Бостон для участия в юбилейном заседании Общества непротивления Новой Англии  вместе с Лукрецией отправились Эдвард Дэвис и Сара Пью. По пути они остановились в Нью-Йорке, и там, помимо формальной программы поездки, Лукреция свидетельствовала на собрании. 
Она обнаружила,  что квакеры Нью-Йорка в смятении. Джордж Уайт, евангелический священник, возглавлял инициативы, направленные на то, чтобы предотвратить участие членов Общества в анти-рабовладельческих  действиях и наказать тех, кто все-таки отваживался на это. Особой мишенью для нападок стал Айзек Хоппер. Лукреция негодовала и возмущенно высказалась против подобной нетерпимости. Обновленный бойцовский дух, рожденный в Лондоне, пылал в ее душе. Она произнесла радикальную речь в Мальборо Чапел в Бостоне, объединив в своей речи все реформы того времени. «Как жажду я того времени, – провозгласила Лукреция, – когда сестры мои восстанут и займут место, предназначенное их возвышенной природой и судьбой». Больше они не будут игрушками мужчин, довольствующимися банальными социальными и интеллектуальными занятиями. 
Вернувшись в Филадельфию, Лукреция продолжила пугать собратьев-квакеров своими еретическими взглядами. Как-то раз в дом на Девятой улице заглянул старейшина, действующий из лучших побуждений. До него дошли слухи, что Лукреция назвала Библию «ключом, покрытым ржавчиной кровавой». «О, как мне жаль, что ты слова такие произносишь», – пожаловался старейшина. Лукреция спокойно объяснила ему, что просто процитировала строки Джеймса Рассела Лоуэлла:
И не пытайся открыть ворота в будущее
Ключом из прошлого, покрытым ржавчиной кровавой.
Объяснение удовлетворило старейшину только отчасти. Новоявленную воинственность Лукреции при утверждении собственных либеральных воззрений с тревогой замечали с тех пор, как она вернулась из Лондона.  Она даже позволила себе появиться на собрании в новой модной шляпке, подаренной британской подругой, с высокой тульей и несколько большим числом оборок, нежели привыкли носить американские женщины-квакеры. Поля шляпки в форме сердечка обрамляли пополневшее и порозовевшее лицо – к Лукреции вернулось здоровье, и втайне она эту шляпку просто обожала. Филадельфийские квакеры, однако, были настолько встревожены этим знаком усиливающейся светскости, что принудили Лукрецию убрать шляпку на чердак.
Невзирая на рост нападок, Лукреция по-прежнему оставалась весьма влиятельной фигурой Филадельфийского Годового собрания.  Поздней осенью ее, вместе с двумя другими квакерскими проповедниками, послали поучаствовать во всех собраниях центральной и западной Пенсильвании. Поездка продолжалась пять недель, за это время они посетили девятнадцать округов, пересекали покрытые снегом горы, останавливались в деревенских гостиницах и в домах у квакеров. И где бы Лукреция ни оказывалась, она посещала квакерские молитвенные собрания и при этом старалась организовать публичное выступление, на котором могла бы произнести речь против рабства. 
3 января 1842 года Лукреция отметила свой сорок девятый день  рождения, при этом  благочестиво написала о своей надежде на то, что  «те немногие оставшиеся мне годы я смогу уделить делу страдающего человечества и моему собственному самоусовершенствованию». Смерть двух любимых друзей, чернокожих аболиционистов Джеймса Фортена и Грейс Дуглас, навеяли мысли о временности собственной жизни. Депрессию усиливал и тот факт, что в Филадельфии Джордж Уайт завоевывал единомышленников в своей кампании против аболиционистов. Он набрался смелости подать жалобу на Лукрецию Мотт в ее собственное собрание. Он утверждал, что она не имела права говорить на Нью-Йоркском месячном собрании прошлой осенью помимо программы поездки. Старейшины Собрания Черри-стрит позволили Лукреции представить свой ответ, что она и сделала, цитируя квакерскую  историю «от Уильяма Пенна и до наших дней», дабы обосновать свое право говорить.
Ее озабоченность отношением нью-йоркских квакеров к Айзеку Хопперу росла день ото дня. Айзек, его зять Джеймс Гиббонс и пожилой квакер Чарльз Марриотт находились под угрозой отлучения от Нью-Йоркского месячного собрания за  то, что позволили статье с нападками на Джорджа Уайта появиться в «Нэшнл Анти-Слэйвери Стандарт». Лукреция употребила все свое влияние в нью-йоркских кругах, чтобы противостоять этой угрозе, призвав на помощь Хопперу своих друзей и родственников. К ее растущему огорчению, Лукреция, однако, обнаружила, что родня и Моттов, и Уиллисов были настроены против Хоппера. И настойчивее всех оказалась Фиби Уиллис. Какое-то время в своих письмах к Фиби Лукреция старалась избегать этой темы, опасаясь, что это принесет лишь дополнительные неприятности. Но затем, в апреле, она написала письмо, в котором выразила свои истинные чувства. Она полагала, что Джордж Уайт безумец, а его последователи введены в заблуждение. «Пусть они и дальше раздирают Общество на части, но пусть только не принуждают защитников справедливости и милосердия прекратить вступаться за правое дело». Письмо было исполнено такой страсти, что благоразумный Джеймс надписал поверх обращение к Фиби  с просьбой не показывать его никому.
В мае 1842 года Нью-Йоркское Годовое собрание поддержало исключение Хоппера. В ответ почти все дети Айзека Хоппера вышли из Общества Друзей. Среди них был муж Анны Эдвард, вышедший из членов Собрания на Черри-стрит. Это стало первой брешью в квакерском членстве среди ближайших родственников Лукреции и Джеймса. Они были опечалены, но поддержали решение Эдварда. Годы спустя, Лукреция призналась, что ожидала возвращения Эдварда в Общество Друзей в случае, если Нью-Йорк уберет «это позорное решение из своей Регистрационной книги». Запись,  однако, так и осталась на месте, и Хоппер скончался в 1852 году, по-прежнему в статусе отлученного. Лукреция горестно молилась у его могилы. 
Другим следствием этого события стало прекращение переписки между Лукрецией и Фиби Уиллис, которая на протяжении почти двенадцати лет была ее близкой подругой и которой она поверяла свои секреты. Зависимость  Лукреции от серьезных и длительных отношений с друзьями была весьма сильной,  но теперь она, казалось, была обречена нести болезненные разрывы таких отношений по мере того, как переживала раскол за расколом и в Обществе Друзей и в более крупных реформистских движениях, в которых была задействована. 

Джеймс и Лукреция Мотты, с дагерротипа примерно 1842 года 
(Любезно предоставлено Исторической библиотекой Друзей, Свортморский Колледж)
Крепнущая квакерская оппозиция радикальным аболиционистам отражала главенствующие настроения в обществе. Возмущение, направленное против агитации и частично питаемое продолжающейся депрессией, продолжало расти.  В силе был закон, ограничивающий свободу слова, и он предотвращал Конгресс США от обсуждения петиций граждан на тему рабства. На Юге было запрещено распространение аболиционистской литературы. В Коннектикуте повсюду, где Эбби Келли, ставшая ведущей женщиной-деятелем аболиционистского движения, пыталась выступить с речами, ее встречали сборища бесчинствующих  хулиганов. Джон Тайлер, демократ из Виргинии, ставший президентом США после смерти «Старого Типпекану» Уильяма Генри Гаррисона, был известен своей твердой позицией относительно прав государства. 
В такой недружелюбной атмосфере Лукреция ощутила водительство перенести свою кампанию борьбы против рабства на Юг. В октябре 1842 года они с Джеймсом отправились на Годовое собрание в Балтимор. На сей раз у нее была одобренная программа поездки, но, тем не менее, ее встретил именитый Друг, сказавший: «Ну что ж, Лукреция, давай не будем воевать». Она была обижена, но не собиралась сдаваться. Дж. И. Снодграсс, издатель «Балтимор Санди Визитор» назвал выступление Лукреции «одним из самых великолепных ораторских достижений, которыми я когда-либо имел удовольствие наслаждаться». Услышав, что в Филадельфии поговаривали, будто бы ему заплатили за то, чтобы он хвалил речь Лукреции, он ответил, что «купили» не его, а раскупили номера его газеты – раскупили мужчины и женщины, хотевшие прочитать  то, что сказала Лукреция.
После окончания ежегодного собрания, Джеймс и Лукреция проехали по всей Виргинии, встречаясь и разговаривая с рабовладельцами. Они покинули Виргинию, придя к твердому убеждению, что эти мужчины и женщины точно так же открыты к доводам разума, как и те северяне, начинающие свои высказывания со слов «Я настроен против рабства так же, как и вы, однако…». Джеймс писал кузине Лукреции: «Рабовладельцы… снесут правдивые слова, сказанные в святой любви, и простые слова, освященные этой любовью, могут быть произнесены, и признают слушатели истину; и мы неоднократно были свидетелями тому». 
Проезжая через Вашингтон, Мотты не смогли добиться позволения для Лукреции выступить в Палате Представителей. Такое упущение тревожило Лукрецию. В этой связи, Джеймс написал письмо Джону Куинси Адамсу, гостившему у Моттов в Филадельфии, с вопросом, можно ли предоставить Зал заседаний Конгресса для выступления его жены. Однако, конгрессменов пугал пламенный аболиционизм Лукреции. Вместо этого договорились, что Лукреция выступит в унитарианской церкви в начале января 1843 года. Соответственно, как раз в это время большинство конгрессменов будут возвращаться в столицу после рождественских каникул.
Трудно в это поверить, но около сорока членов конгресса пришли послушать Лукрецию, а кроме них было множество слушателей из числа правительственных чиновников и журналистов. Церковь была заполнена до отказа, большинству пришлось стоять за задними рядами, а многие так и смогли попасть вовнутрь. Неужели эта симпатичная маленькая женщина в сером квакерском одеянии и была той самой знаменитой сторонницей радикальных идей, о которой они так много слышали? Лукреция глубоко вздохнула и начала говорить так, как она могла бы говорить перед своим собственным собранием, позволяя Духу вести ее от темы к теме – от потребности в более либеральной религии к необходимости положить конец войне и рабству. Ее ошеломленные слушатели замерли.  
В зале был замечен известный рабовладелец, «ерзавший на своем месте». Ральф Уолдо Эмерсон писал жене, что речь ее «была подобна грому небесному – так звучала она для слушателей, и ни один человек не смог бы сделать так много и выбраться оттуда живым». 
Лукреция ощущала непосредственное водительство донести тему освобождения от рабства до власть предержащих. Что, в свою очередь, означало контакт не только с конгрессменами, но и с обитателем Белого Дома. После выступления в унитарианской церкви она убедила Джеймса подняться вместе с ней вверх по склону холма и лично навестить президента Джона Тайлера. Вполне возможно, что тот был удивлен таким визитом, но принял их и выслушал вступительное слово Лукреции. Он сообщил ей, что заинтересован в решении проблемы рабства, но решением ее является колонизация. Джеймс отреагировал на это замечание и напомнил Тайлеру, что чернокожие имею такое же право выбирать место жительства, как и все прочие. Тогда Тайлер с хитрецой спросил, будут ли сами Мотты рады, если все бывшие рабы захотят жить на Севере. Лукреция дерзко ответила: «Да, ровно столько, сколько захотят сюда приехать».  Ошеломленный таким напором, Тайлер сказал умиротворяющим тоном, что ему понравилось последнее  обращение Балтиморского годового собрания, посвященное проблеме рабства.
В ответ Лукреция заявила, что ей оно вовсе не понравилось, поскольку было рассчитано на то, чтобы избавить рабовладельцев от угрызений совести. Тайлер сдался и встал, чтобы попрощаться. «Хотел бы я передать в ваши руки господина Кэлхуна», – сказал он Лукреции при расставании. Кэлхун, лидер южан в Палате, был известен как искусный полемист. 
Лукреция покинула Вашингтон, убежденная в том, что «надеяться мы можем отнюдь не на тех, кто у власти, а только на простых людей, чьими слугами они являются». 
Ральф Уолдо Эмерсон слушал Лукрецию в унитарианской церкви Вашингтона, и как только смог, навестил Моттов в Филадельфии. Он был очарован, найдя Лукрецию сердечной и заботливой хозяйкой. Своей жене Лидии Эмерсон писал, что она «самый лучший человек во всей Филадельфии» и «самая прекрасная женщина», а кроме того выдающийся квакер. «Неудивительно, что они слишком гордятся ею, и слишком  трепещут перед ней, а посему и не щадят ее, хотя и сомневаются в  истинности ее веры». 
Известия об успешном публичном выступлении Лукреции Мотт в унитарианской церкви на самом деле дорого обошлись ей в Филадельфии. Ее враги в Обществе Друзей становились все смелее. Весной 1843 года в Филадельфийском городском собрании Лукреция призвала женщин отстаивать свои права на ежегодном деловом собрании. Ей ответил один из старейшин, заметивший: «Друзья мои, тело с двумя головами – это ли не уродство!» Позже, когда обсуждалась проблема рабства, Лукреция попыталась ужесточить резолюцию, но ее снова поставили на место. 
На совместном собрании для богослужения, Рейчел Баркер, проповедник из Пафкипси, штат Нью-Йорк, встала и поучала Лукрецию больше часа, предупреждая присутствующую молодежь избегать того, чтобы ложная пророчица привела их в «ураганы и бури». Вместо этого они должны сидеть тихо и не высовываться. Лукреция ощутила настоятельную необходимость ответить на обвинения и говорила еще целый час. «Я ее не пощадила, хотя и совсем не знала. Я с удовольствием ответила абсолютно на каждое ее избитое рассуждение… как будто записывала за ней».
В октябре приехавший в Филадельфию Джордж Уайт на собрании на Черри-стрит выступил против реформистских движений. «Неважно, в каких грехах вы погрязли, – с пафосом ораторствовал он, – не вступайте в эти объединения… Они есть кощунство в глазах Господа». Предметом особых насмешек стало Американское аболиционистское общество. Многие внимательно слушали речи Уайта. Кольцо вокруг Лукреции сжималось. 
Может, ей следовало просто уйти из Общества Друзей? Ее подруга Эбби Келли так и поступила. За ней вскоре последовали и Уэббы. Кого-то из ее друзей исключили, а кто-то оказался вовлеченным в местные раздоры по этому вопросу. Требование  сидеть тихо, противопоставленное будоражащему призыву к антирабовладельческой агитации, вскрывало старые  раны и разрывало Общество на части. Все 40-е годы Лукреция раздумывала над тем, какого плана действий ей придерживаться. Уйти – означало оставить любимое Общество в руках консерваторов. Это означало бы также, что ее дети утратят религиозную основу, и их может снести в епископальную или католическую церковь, как и произошло в последнее время с несколькими молодыми родственниками Коффинов. Вдобавок, это лишило бы ее возможности говорить на собраниях, а такой опыт по-прежнему  освежал и бодрил. 
По мнению Лукреции, самая суть проблемы крылась в вопросе власти. Когда в 1827 году сторонники Хикса отделились, их поступок был не чем иным, как бунтом против власти старейшин годового собрания. И все же, как только они организовали свои собственные собрания, тут же появились их собственные старейшины и проповедники, которые взяли в свои руки власть над собранием. 
В этот трудный период из Нью-Йорка на Филадельфийское ежегодное собрание  приехал пожилой квакер, которому не разрешили выступить. Действуя в духе Элиаса Хикса, он все-таки выступил, протестуя против запрета, и призвал Друзей «искать Истины ради власти, а не власти ради Истины». Лукреция была полностью с ним согласна, и сделала эти слова своим личным девизом.
Лукреция полагала, что ради привлечения новых членов, хикситы шли на компромиссы в вопросах власти и веры. В результате у них появились такие лидеры, как Джордж Уайт. «Когда идут на компромисс  в принципиальных  вопросах ради мира и чтобы всем угодить, можно ожидать, что вслед за этим воспоследуют тьма и противодействие», – писала она подруге. И все же для того, чтобы сохранить свое членство, Лукреции приходилось идти на компромиссы. Как проповедник, она должна была присутствовать на том самом собрании проповедников и старейшин, власти которого она так опасалась. Критики, такие как Эдвард Хикс, не преминули тут же указать на подобную непоследовательность.
Квакеры не могли найти повода для исключения Лукреции Мотт, но наказали ее, отказав в предоставлении программы поездок после октября 1843 года. Хотя Лукреция продолжала ездить и совершать словесное пастырство, зачастую ее встречали прохладно, предлагали сесть, а иногда и сразу отворачивались. Бойцовский характер и чувство долга поддерживали ее, но для нее по-прежнему очень важно было одобрение окружающих, и ее легко было обидеть таким обращением. Поскольку она много требовала от себя, она ожидала большего и от Общества Друзей. Поэтому она была глубоко разочарована тем, что считала их неспособностью жить в соответствии с собственными идеалами.
Во время этого долгого и  утомительного периода Лукреция обращалась за поддержкой к друзьям и семье. Она вела обширную переписку с родственниками и часто писала своим новым друзьям, появившимся за время поездки в Великобританию. Она писала Уэббам в Ирландию, изливая свой гнев на поведение «псевдо-квакеров» по отношению к Айзеку Хопперу и другим квакерам-аболиционистам. В то же время она пыталась убедить их присоединиться к борьбе за права женщин. Когда Ричард Уэбб написал, что женщинам следует разрешить участвовать в реформистских движениях, она предложила убрать слово «разрешить».
Женщинам не разбить свои оковы, если они будут ждать, пока свобода не будет дарована им через долготерпение. Она также переписывалась с Элизабет Кэди Стентон, побуждая молодую женщину глубже знакомиться с веротерпимостью, и приветствовала ее стремление изучать медицину. Как можно чаще она встречалась с Сарой и Миллером МакКимами. Исполнительные комитеты и Филадельфийского Женского аболиционистского общества, и Аболиционистского общества Пенсильвании  собирались в ее гостиной и были частью ее обширной семьи. Как только вне этого окружения Лукреции причиняли боль, она отступала в свой круг и  обретала в нем силу.
  Но по-прежнему более всего Лукреция зависела от морального одобрения собственной матери. Хотя в основном Анна Коффин жила в доме Лукреции, она часто ездила в Оберн, помочь Марте с генеральной уборкой или же с новорожденным ребенком, и Лукреция в письмах к сестре восхищалась такой преданностью. 
В 1842 Анна Коффин оправилась на Нантакет, повидаться с теми сестрами, которые еще были живы. Хотя ей было уже за семьдесят, Анна Коффин была крепкой и здоровой, с прекрасным зрением и острым языком. Все ожидали, что она доживет до преклонных лет. Однако этому не суждено было сбыться. В марте 1844 года и она, и Лукреция слегли с лихорадкой, рвотой и «застоем в легких» – возможно, это была разновидность гриппа. Члены клана Коффинов собрались вместе  и по очереди ухаживали за обеими больными. Но обеим  становилось все хуже и хуже. 
Хотя Лукреции было очень плохо, она так беспокоилась о матери, что не могла спать. Наконец она убедила Джеймса завернуть ее в одеяло и отнести к постели матери. Обнаружив, что матери стало гораздо хуже, она очень расстроилась. Старшая женщина была в сознании и смогла сказать, что мороженое, которое ей дали, было «элегантным», а когда пришла пора принимать лекарство, даже воскликнула «Вот не вовремя!» В ночь на 25 марта Анна впала в кому, и 26 марта в час дня скончалась.
Больная и слабая Лукреция Мотт  была раздавлена смертью матери. В ее жизни случалось столько потерь – остров Нантакет, где она родилась, ее отец, любимый Томми, членство в собрании Двенадцатой улицы, ставшим свидетелем ее духовного пробуждения. В пятьдесят один год Лукреция все еще во многом зависела от одобрения матери. Но теперь это одобрение исчезло навсегда.  Несколькими днями позже после смерти Анны Коффин, Лукреция написала письмо своей сестре Марте, в котором прозвучало часть ее отчаянного чувства потери.
Марта не должна ощутить потерю матери, писала Лукреция, потому что  она сама и Элиза будут приезжать каждое лето и постараются загладить потерю. Анна Хоппер от себя добавила несколько строк, в которых просила тетю Марту приехать немедленно. Вся семья беспокоилась о Лукреции, которая все еще была очень слаба и глубоко потрясена смертью матери. Через несколько дней у нее началась мозговая горячка (возможно, энцефалит), и какое-то время жизнь Лукреции была в опасности. Так много людей справлялось о ней, что Миллер МакКин начал вывешивать бюллетень с последними известиями о ее состоянии на дверях офиса Аболиционистского общества.
	Марта приехала выхаживать Лукрецию, которая, к счастью, скоро начала оправляться от болезни, села в постели и спросила – что нового произошло в политической ситуации за время ее болезни. Скоро она уже достаточно окрепла для того, чтобы, не дрогнув встретить новый семейный кризис. Дочь Марты, Марианна Пелхэм, призналась матери, что, хотя она и помолвлена с Родменом Уортоном, филадельфийским квакером, на самом деле влюблена в своего двоюродного брата Томаса Мотта. Двумя годами ранее Джеймс и Лукреция уже предупреждали Томаса, чтобы он постарался избежать неприятной ситуации. И двоюродные брат с сестрой изо всех сил пытались избегать друг друга, подавляя взаимные чувства. Но сейчас, увы, Марианна поняла, что не может продолжать так дальше жить. Марта рассказала Лукреции, что Марианна была уверена, что Мотты никогда не допустят такого брака. «Как же мало Марианна знает нас, если предполагает, что мы будем возражать против того, к чему так стремятся их сердца», – ответила Лукреция. Они с Джеймсом решили, что родство, конечно, несчастье, но не настолько важное, чтобы помешать счастью пары. Когда Собрание Черри-стрит постановило исключить Томаса за то, что он женился за пределами собрания, да еще и на двоюродной сестре, это, наверняка, ранило ее гордость, однако она промолчала.
К первому мая Лукреция встала на ноги, однако доктор считал, что она должна очень тщательно оберегать свою нервную систему. В июле она смогла в Оберне навестить Марту, там она посетила Коммьюнити Фарм, экспериментальную коммуну, организованную маленькой группкой аболиционистов и  реформаторов из Нью-Йорка. Первого августа вместе со своими филадельфийскими чернокожими друзьями Лукреция отпраздновала освобождение рабов Британской Вест-Индии. К осени она была настолько огорчена ростом нищеты в Филадельфии, что с головой окунулась в новую кампанию. 
Таковой стала организация Ассоциации вспомоществования бедным женщинам (в 1848 году переименованной в Северную ассоциацию). 
Спонсоры собрали деньги на открытие помещения, где женщины могли бы собираться и вместе шить, выполняя заказы, полученные от финансово более обеспеченных. Плата составляла только двадцать пять центов в день, но в городе было столько нуждающихся,  что многие женщины были готовы работать за такую плату. Благодаря влиянию Лукреции Мотт на работу брали и белых, и «цветных» женщин. Избранная президентом Лукреция встречалась с правлением, отбирала претендентов, руководила работой пошивочного цеха, искала заказы на шитье, собирала деньги и защищала проект от обвинений в том, что она баловала бедных женщин и приучала их к жизни на пособие.
Примерно в то же время она помогла основать Общество Розины, работавшее над перевоспитанием проституток. Несмотря на все новые интересы, Лукреция переживала потерю матери. В 1846 году она писала друзьям в Англии, что все еще пытается с огромным трудом смириться с потерей. Прочные узы, связавшие их, когда Лукреция стала опорой Анны на Нантакете, разорвать было очень трудно. И так же как было во время смерти Томми, Лукреция искала возможности облегчить горе, обращаясь к более глубокой духовной жизни и ее плодам, к еще более активной вовлеченности в общественную жизнь. 
Все чаще она искала поддержку у Джеймса. Глубокая симбиотическая связь, существовавшая между ними, становилась все прочнее. Джеймс придавал ей дополнительные силы, она же выражала его мысли. Когда группа лондонских Друзей заехала в Филадельфию по пути в  Индиану, чтобы воздействовать на аболиционистскую фракцию тогдашнего годового собрания, Лукреция почувствовала настоятельную потребность обратиться к ним. «Но Джеймс Мотт был не склонен пойти со мной, а мне не хватило смелости отправиться одной», – писала она Элизабет Пиз.
Хотя время от времени Джеймс, когда думал, что Лукреция слишком спешит, возражал ей, но обычно он охотно сопровождал жену в ее добровольных миссиях. Наедине они говорили обо всем, на людях Джеймс безоговорочно поддерживал супругу. Однажды, когда Лукреция на открытом собрании довольно резко поправила известного священника, преподобного Чарльза Эймса, тот обратился к Джеймсу Мотту и поинтересовался его мнением. «Если она полагает, что ты неправ, то тебе лучше подумать над этим еще раз», – ответствовал Мотт.
Смерть Анны Коффин означала, что по законам матриархата во главе клана Коффинов встала Лукреция. Ни одно событие в семье, от помолвки или рождения ребенка и вплоть до послеродовых страданий племянницы от мастита или какой-нибудь другой напасти, не проходило без активного интереса и участия Лукреции. Она не боялась требовать их любовь и поддержку, когда в этом нуждалась. В свою очередь, и она отвечала великодушно и чутко нуждам своего семейного круга – как она эти нужды понимала. Хотя некоторые и противились ей, все же большинство в силу огромного жизнелюбия и энтузиазма Лукреции,  оказывались вовлеченными в ее кампании.
Пекла ли она пироги к свадебному столу или выхаживала заболевшего ребенка, – все это лишь добавлялось в постоянно перегруженный список дел Лукреции. Казалось, что такие обязанности скорее не истощали ее запасы энергии, а наоборот – подпитывали. Становясь все более похожей на свою мать – уроженку доброго старого Нантакета, Лукреция, острая на язык, но великодушная, становилась все сильнее благодаря тому, что личность ее упрочилась окончательно.
ГЛАВА 11
Ходить в Свете
К 1845 году Филадельфия переросла аккуратную сетку кварталов в центре и начала заполнять открытые поля к западу от Брод-стрит, распространяясь и на север, и на юг. Когда Лукреция и Джеймс поженились, население города и округа насчитывало менее ста тысяч, теперь же превысило триста тысяч человек. Рабочие ехали на работу на конках по сети городских рельсовых линий. Улицы освещались газовыми фонарями, а воду город получал по новым прекрасным системам водоснабжения. 
Семья Моттов тоже росла. Летом 1845 года сыграли свадьбу Томас Мотт  и Марианна Пелхэм, а несколькими месяцами позже Элизабет, третья дочь Моттов, вышла замуж за Томаса Кавендера. У Хопперов родилась дочь Мария, а у Дэвисов – маленький сын, Чарльз. Все эти счастливые события удерживали Лукрецию от поездок в июне и июле.
Однако к августу семейные обязательства несколько ослабли, и вместе с Джеймсом Лукреция отправилась на ежегодное собрание Огайо, проводившееся в Сейлеме, городе в восточной части штата, неподалеку  от Питтсбурга. Сейлем превратился в западный центр антирабовладельческой агитации. Благодаря усилиям Эбби Келли и Ствена Фостера – человека, за которого она собиралась замуж, начала выходить новая газета – «Анти-Слейвери Бьюгл». Издателями были двое молодых квакеров, друзей Моттов.
Дорога до Сейлема в 1845 году означала четырехдневное путешествие вначале поездом, затем на речном кораблике, и, наконец, в дилижансе. Разгоряченная жарой и перепачканная золой, Лукреция  добралась до Сейлема как раз вовремя, чтобы обратиться к годовому собранию по теме женского равноправия. Позже ее выступление назвали первой такой речью, прочитанной женщиной и для женщин на Среднем Западе. Среди молодых женщин, слушавших ее в тот день, была Мэри Фрейм Томас, ставшая позже одной из первых женщиной-врачом и суфражисткой.
Вернувшись в Филадельфию, Лукреция помогла семье подготовиться к свадьбе Фиби Эрл. Дом 136 по Северной Девятой оказался слишком маленьким для объединения семейств, и Дэвисы купили собственный дом под номером 140 на Северной Девятой. Тогда же Джеймс и Лукреция переехали в соседний дом 138 по Северной Девятой. Они пригласили рабочих пробить дверь от них к Дэвисам на уровне второго этажа, так чтобы в случае необходимости можно было пользоваться обоими большими домами.
Переезд был назначен на начало весны 1846 года, и состоялся вовремя, как и было запланировано, несмотря на то, что к тому времени они были глубоко обеспокоены развитием событий. С каждым днем война с Мексикой становилась все более вероятной. В то же самое время США и Великобритания  были близки к вооруженному конфликту из-за территории штата Орегон, которым  обе страны управляли совместно. Американские экспансионисты с лозунгом «54-40 или война!» хотели аннексировать всю территорию вплоть до границы по этой широте. Со стороны Великобритании было такое же резкое возражение против уступок территории выше 42° широты и, следовательно, потери торговых связей с богатым районом бассейна реки Ричмонд. 
Поскольку весной 1846 года ни одна из сторон не желала идти на уступки, ситуация складывалась таким образом, что выбор между войной и миром, казалось, зависел от изменений в общественном мнении. В Англии маленькая группка мужчин и женщин, многие из которых были квакерами, стремясь к миру, образовали Комитет по дружеским связям. Эта организация  побуждала различные организации Великобритании обращаться к своим партнерам в США, форсируя совместные общественные действия в поддержку мирного решения конфликта.
В различных газетах Филадельфии было опубликовано «Обращение женщин города Эксетер», под которым стояло 1623 подписей. Первый черновик ответа был составлен 10 июня, однако его сентиментальный тон и призыв к «узам общей крови» в  жилах британских  и американских женщин не понравились Лукреции и ее друзьям. На 17 июня назначили встречу, где договорились сочинить новый ответ, «который, как мы надеемся, лучше укрепит чувство собственного достоинства и будет более соответствовать уровню развития современных женщин».
К этому времени Соединенные Штаты и Великобритания достигли компромисса и 15 июня Сенат ратифицировал новый договор, устанавливающий границу по сорок девятой параллели. Новое письмо, зачитанное Лукрецией Мотт собравшимся, которое, возможно, она и написала (во всяком случае, ее подпись стояла первой), требовало от женщин взять на себя все возрастающую ответственность за сохранение мира: «Мы рады тому, что трудности, существующие между нашими странами на данный момент, урегулированы мирным путем. Однако не будем забывать, что у нас есть и другие братья, побуждающие нас к исполнению нашего долга – к тому, чтобы запечатлеть в самом сердце нашего поколения идею межрасового братства. Войны, которые ваше государство ведет в Индии, а наше – в Мексике,  предупреждают нас, что внушать основы справедливости, милосердия и мира сейчас важнее, нежели когда-либо».
Лукреция стала одной из пяти женщин, которым доверили собирать подписи к этому письму. За две недели женщины собрали 5525 подписей и передали их британскому  консулу в Филадельфии с тем, чтобы он отослал письмо женщинам Эксетера.
Осенью в Филадельфию приехала Марта. Экспромтом сестры решили посетить проходивший в городе съезд унитарианской церкви. Священник принимающей церкви, Уильям Фурнесс, был активным аболиционистом и другом Лукреции. Когда он увидел, что Лукреция входит в церковь, он предложил ей место на трибуне для выступающих. Как обычно, Лукреция не могла устоять против возможности выступить. Марта описала ее речь, как элегантную.
Ее короткое выступление попало в филадельфийские газеты и вызвало фурор. Кое-кто из унитариев возражали против того, что в их церкви выступала женщина, и искали гарантий, что подобное никогда более не повторилось. Квакеры, однако, были в еще большей ярости. «Френдз Интеллидженсер», еженедельник хикситов, писал весьма холодно: «Серьезное беспокойство выразили некоторые Друзья по поводу заявления, появившегося в печатных изданиях, и получившего до некоторой степени широкое распространение. Данное заявление гласит, что проповедник Общества Друзей нашего города появилась на съезде “унитарианских христиан” как  “аккредитованное доверенное лицо Общества Друзей”». Как далее пояснял издатель, Лукреция в последнее время «была занята организацией встреч, далеко не все из которых проходили в рамках нашего вероисповедания». Хотя унитарии и представили ее, как «аккредитованного» проповедника Общества Друзей, сама Лукреция не претендовала на то, чтобы быть официальным представителем Общества.
Вскоре после дерзкого поступка Лукреции – выступления в унитарианской церкви – в Филадельфию для одной из своих периодических нападок на Лукрецию приехал Джордж Уайт. Как писал в своих воспоминаниях Эдвард Хикс: «Мне показалось, ему удалось произвести такое глубокое впечатление на собрание, что вся красноречивая софистика Лукреции Мотт не смогла его рассеять, хотя она и старалась изо всех сил». 
Теперь враги Лукреции утверждали, что на самом деле она – унитарианка. Она, однако, считала, что на ее вкус унитарианство слишком рациональное, холодное и богословское течение. Теоретизирование на тему природы Бога, Един ли Он или же Един в Трех Лицах, она увязывала с теологией, предметом, по ее мнению, не имеющим особой ценности. А действительно важной была практика религиозной жизни. В этом она совпадала во мнениях с Джорджем Фоксом, не любившим религиозные дискуссии за их «фантастические представления» и верившим в первостепенную важность жизни непосредственно с Христом. Лукреция ощущала себя в согласии с Фоксом, Уильямом Пенном и Элиасом Хиксом и верила, что борется за возвращение Общества Друзей на истинный путь. «Что же касается теологии, я устала от споров на эту тему, хотя и не могу сказать как мой муж – что “мне это все совершенно безразлично” – поскольку я хочу, чтобы те, кого я люблю, увидели для себя выход из той тьмы и тех заблуждений, которыми они окружены», – писала она Уэббам.
Уэббы послали ей трехтомник Преподобного Джозефа Бланко Уайта, бывшего испанского священника, прошедшего долгий путь духовных исканий, на котором он сначала отрекся от католицизма, затем вышел из англиканской церкви, прошел через период атеизма, и наконец, нашел успокоение, став священником унитарианским.  Разработанная им вера была по большей части эмпирической, опиравшейся на прямое общение Бога и людей и на повиновение Господу. Все это подтверждало предположения Лукреции.  Она восторженно писала, что это «самая лучшая или же самая еретическая книга из всех, написанных в наше время». Она заказала экземпляр, чтобы изучать текст самой и давать почитать друзьям. Комментарии заполнили несколько небольших записных книжек. «Я особенно сопереживала тому чувству одиночества и печали, которые испытывал Бланко Уайт, когда одного за другим терял друзей, ради “Сына человеческого”, и из-за того, что его честность запрещала любой компромисс и консерватизм», – с жаром писала она Уэббам.
Зимой 1846 года Лукреция Мотт с облегчением отвернулась от теологических пререканий, и все свое внимание сосредоточила на новой заботе, – в Ирландии разразился ужасный голод и, как следствие, возрос приток в Филадельфию полуголодных иммигрантов без гроша в кармане.
После своего путешествия  в 1840 году, Мотты ощущали особую связь с Ирландией, и Джеймс включился в сбор средств среди филадельфийских квакеров  с тем, чтобы послать деньги бедствующей стране для помощи голодающим. Он писал Уэббам, что рад сделать все, что в его силах, хотя и считал, что помощь – всего лишь временная мера. «Необходимо уничтожить корень зла – угнетение».
Лукреция, со своей стороны, посвятила себя насущным проблемам нищеты в Филадельфии. Столкнувшись с практически нескончаемым притоком дешевой рабочей силы из Ирландии, филадельфийские работодатели начали снижать заработную плату и не прилагали ни малейших усилий к улучшению условий труда. Таким образом, оказалось затронутым положение всех трудящихся. В текстильной промышленности ткачи, работавшие на ручных станках в Кенсингтоне и Саутварке и почувствовавшие конкуренцию со стороны новых ткацких станков с силовым приводом, были доведены до отчаяния. Зимой они бастовали, добиваясь приличной заработной платы. Несмотря на то, что забастовку продлили, и семьи бастующих голодали, владельцы фабрик не уступали. «Власть в руках угнетателей», – с горечью писала Лукреция Элизабет Пиз. Они с Джеймсом делали, что могли – по воскресеньям, нагрузившись продуктами, навещали семьи бедняков, понимая при этом, что их усилия всего лишь капля в море человеческих страданий.
Для Лукреции единственным реальным способом помочь молодым ирландским женщинам, только-только приехавшим из Старого Света – новеньким, как их называли – было найти им работу или в ее собственном доме, или в домах ее друзей и  родственников. На практике, конечно же, не обошлось и без личной выгоды для нее: теперь Лукреция могла рассчитывать на неограниченный приток прислуги. С другой стороны, обучать зеленых новичков, не привыкших к городской жизни, было само по себе испытанием. Лукреция настаивала на том, чтобы платить самое высокое, а не самое низкое жалование. В такой момент, когда предубеждение против ирландцев было широко распространено, Лукреция их упорно защищала. Как-то раз, когда Марта написала, чтобы пожаловаться на то, что несколько ее ирландских слуг воровали из кухни, Лукреция отчитала ее за нетерпимость. «Ты не заставишь меня поверить в то, что такое поведение заложено в ирландском характере, – сказала она. – Твои слуги – исключение». 
Теперь, когда у нее дома были слуги, занимавшиеся готовкой и глажкой, у Лукреции появилось свободное время для разнообразных дел – разносить корзинки с едой для бедняков, находить работу для своих швей, доставлять в газеты аболиционистскую литературу, навещать сестру и других родственников. Иной  раз по подсчетам получалось, что она проходила до семи миль за день. Физическая нагрузка шла только на пользу. Здоровье у нее было лучше, чем когда-либо, и она поправилась. Кстати, Джеймс писал Уэббам, что теперь она весит 140 фунтов, в отличие от 110 фунтов, когда отправлялась в Лондон. Поскольку роста в ней было всего едва ли пять футов, такая прибавка в весе была довольно значительной. Но ей это шло. Щеки Лукреции снова покрылись румянцем, настроение было прекрасное. В пятьдесят четыре года она по-прежнему была крайне заинтересована в том, чтобы хорошо выглядеть. Когда одна бостонская газета сообщила той весной, что Лукреция «женщина, которой по слухам шестьдесят пять лет», она пришла в ужас и всерьез задумалась над тем, чтобы прекратить все публичные появления.
В мае 1847 года Лукреция Мотт отправилась в Бостон посетить аболиционистские собрания Новой Англии. Она всегда находила, что интеллектуальный климат Бостона действует освежающе. В ней были заинтересованы и трансценденталисты, хотя ее практичному уму они казались чересчур сентиментальными и склонными к мистике. Эмерсон нравился ей как друг, но с некоторыми его концепциями она оставалась несогласной. С Торо она была едва знакома, и ее весьма позабавило бы, если бы она узнала, что, услышав как-то раз ее выступление, он отозвался о нем, как о «трансцендентализме самого мягкого толка». Она восхищалась трансценденталистским проповедником Теодором Паркером и часто цитировала его.
В июле Лукреция говорила в Вустере, Массачусетс. Эбби Келли Фостер писала Стивену, что теперь Лукреция выступает в поддержку всех реформ «от требования отложить в сторону розги в семейном воспитании до полного непротивления, трезвости, аболиционизма, прав женщин, моральных реформ. Мне кажется, что она стала заметно более радикальной, чем была во время нашей последней встречи», – заключила Эбби.
В конце августа Лукреция и Джеймс снова поехали в Сейлем, Огайо, для участия в ежегодном собрании. Затем они отправились в Ричмонд, Индиана, где одновременно проводили свои ежегодные собрания и хикситы, и ортодоксы. В первый день Лукрецию и Джеймса встретили несколько старейшин-хикситов, которые настоятельно советовали ей вернуться домой, а, если она все же останется, то воздержаться от выступлений на сессиях ежегодного собрания. Ни один из местных квакеров не пригласил Моттов остановиться у них – в те дни это было почти непростительным нарушением правил гостеприимства, и Джеймсу с Лукрецией пришлось поселиться в меблированных комнатах.  Тем не менее, они упорно стояли на своем и посещали собрания, где Лукреция несколько раз говорила во время молчания. Однако с ней обращались настолько холодно и так часто порицали, что напряжение, в котором она пребывала, вызвало приступ невралгии. Обеспокоенный здоровьем жены, Джеймс обратился к местному врачу, члену Общества Друзей. Но доктор отказался ее лечить, сказав при этом, как гласит семейная легенда: «Лукреция, твой бунтарский дух настолько глубоко печалит меня, что я не думаю, что смогу выписать тебе лекарство».
Джеймс отвез рыдающую Лукрецию назад в их меблированные комнаты, где со временем она восстановилась настолько, что смогла ввернуться к посещению заседаний. Было бы гораздо проще сдаться и вернуться в Филадельфию, однако она была уверена в том, что ее долг оставаться здесь и перенести остракизм Друзей из Индианы, пребывавших во власти евангелического духа, с тем, чтобы напомнить им об их долге перед рабами и о простом  квакерстве  былых времен. Ей казалось, что она заслуживает большей терпимости  со стороны членов Общества, которое она так любит.
За эту поездку в Индиану она заплатила высокую цену, поскольку пережитый стресс в итоге привел к возвращению диспепсии, о которой она забыла со времен лондонских дней. Однако, невзирая на слабое здоровье, к Лукреции вернулся боевой дух. Если они собирались считать ее еретичкой, тогда они услышат кое-какие действительно радикальные мысли. В январе 1848 года  они с Джеймсом и верным Эдвардом М. Дэвисом сообщили Уильяму Ллойду Гаррисону, что он может воспользоваться их именами в решении о созыве Анти-субботнического съезда.
Целью Анти-субботнического съезда было положить конец «карательным постановлениям, принуждающим к соблюдению первого дня недели как Субботы». Под руководством Гаррисона реформаторы подвергли сомнению необходимость неукоснительного соблюдения Субботы, объясняя это тем, что, по их  мнению, рабочие теряют возможность отдыха в свой единственный выходной день и таким образом не могут участвовать в реформистских движениях. (Несколькими годами ранее Эбби Келли и Стивена Фостера арестовали в Огайо за распространение аболиционистской литературы в субботу). В Новом Завете нет никаких четких указаний на то, как следует проводить Субботу, аргументировали  они.  Разве не сказал Иисус, что Суббота для человека, а не человек для Субботы?
Ранние Друзья тоже были анти-субботниками, в том смысле, что они вверили в одинаковое предназначение для молитвы каждого недели. Лукреция Мотт  всегда шила по воскресеньям, когда знала, что в этом есть необходимость. Хотя старалась все складывать аккуратно, дабы можно было быстро все спрятать в случае, если кто-то заходил навестить. В начале сороковых годов она также решила отказаться от привычки посещать дневные собрания по Первым дням [воскресеньям, – прим.ред.]. Вместо этого она проводила время в посещениях черных семей и бедных женщин.
Следовательно, она была полностью согласна с целями Гаррисона, которые он ставил при проведении Анти-субботнического съезда, хотя и желала, чтобы он извещал о них не так шумно. Она не просто  присутствовала на съезде, но и выступала несколько раз, убеждая, что если бы даже нашлись доказательства тому, что Суббота санкционирована Библией, все равно это нельзя считать обязательным для выполнения мужчинами и женщинами нашего времени. Священное Писание – всего лишь один из способов контакта Господа с родом человеческим. Его Истина неотлучно была с нами и подвержена «непрекращающемуся откровению». Реформаторы, доказывала она, должны добросовестно свидетельствовать против того, что считают неправильным в праздновании Субботы, и не создавать видимость потворства происходящему. И она не будет больше прятать свое шитье, до тех пор, пока «какое-нибудь  невинное занятие в первый день недели – к примеру, – взять в руки иглу – будет  считаться большим преступлением, нежели выставить человека на аукционную плаху во Второй день [понедельник, – прим.ред.]».
Анти-субботнический съезд, конечно же, вызвал целую бурю жарких дискуссий. Лукрецию Мотт критиковали как одну из «глашатаев ереси». Ее репутация еретички обрела национальный масштаб.  За последующие месяцы она не предприняла ничего, чтобы это мнение опровергнуть.
Вскоре после поездки в Бостон она отправилась в Нью-Йорк для участия в Ежегодном собрании Американского аболиционистского  общества. Поскольку это мероприятие обычно конфликтовало по времени с Филадельфийским ежегодным собранием, она не могла туда попасть целых десять лет. Когда Сидни Говард Гэй (женатый на Элизабет Нилл), новый издатель «Нэшнл Анти-Слейвери Стандарт», спросил, может ли он включить ее в число выступающих, она ответила, что он может делать, что захочет. Для нее такая ситуация была внове. Обычно она возражала против того, чтобы о ее речи объявляли заранее, потому что хотела обладать свободой говорить только тогда, когда почувствует водительство Духа. В письме к Сидни и Элизабет она признавалась, что тревожится по поводу своего выступления. В прошлом году газеты писали, что ей шестьдесят пять, а в этом году у нее покраснели глаза, и она ожидала, что там напишут цифру семьдесят пять.
В своей речи «Закон прогресса» она впервые выразила свою крепнущую уверенность в том, что Христос был только один, но Мессий было много, и Иисус был одним из них. И точно так же, как Иисус из Назарета повел людей вперед от «закона воздаяния» Старого Завета к концепции любви к своим врагам, так и реформаторы наших дней несли это откровение еще дальше. «Но современный реформатор, Иисус наших дней на Горе Сиона Мира говорит: “И услышали вы, что говорилось вам встарь – воюйте только чтобы защитить себя, но говорю я вам, не поднимайте меч вообще”». И она назвала современного аболициониста «Иисусом нашего времени на Горе Сиона Свободы». В прессе появился отчет об этой проповеди, и в течение многих лет ее помнили и  использовали как пример еретических взглядов Лукреции.
Девять месяцев спустя Лукреция произнесла третью еретическую проповедь, о которой много писали. Филадельфия была в те дни центром медицинского образования Соединенных Штатов, и многие студенты-медики приезжали с Юга. Заметное число из  них были настроены резко против как аболиционистского движения, так и против обучения женщин-врачей, а интерес Лукреции к этой проблеме все возрастал. Полагая, что сможет поколебать такие убеждения, если выступит перед их носителями, Лукреция приняла приглашение обратиться с речью к участникам внеочередного собрания в начале 1849 года.
Большой зал заседаний Дома собраний на Черри-стрит был заполнен до отказа. Когда Лукреция упомянула рабство, примерно тридцать студентов поднялись со своих мест и удалились. Оставшиеся внимали ей с восхищением.
«Признаюсь вам, друзья мои, что молитва моя может прозвучать как ересь, что веру мою можно воспринять как безбожную», –  говорила она. «Но в то же время тверда моя вера в благословенную извечную доктрину, свидетельствовали о которой сам Иисус и каждое дитя Божие с сотворения мира, и особо о великой истине, что Господь сам есть учитель народа своего, и чему Иисус учил с особой настойчивостью, что царство – с человеком, и с человеком – его священный и божественный храм». 
Как квакерский проповедник, в свои пятьдесят шесть лет Лукреция находилась в полном расцвете сил. Проповеди, произнесенные на Собрании Черри-стрит осенью 1849 года и весной 1850 года, были записаны журналистами и благодаря этому сохранились. Все, кому довелось слушать Лукрецию, утверждали, что одухотворенность и свет, исходивший от нее, были столь же впечатляющи, как и сами слова. Одновременно эти проповеди раскрывали и диапазон ее ищущего ума.
Основные темы Лукреции были по сути своей просты. Она верила в то, что животворящий дух религии не должно путать с формами, в которые его облекли когда-то в прошлом, будь то в письменной форме, как в Библии, или же в традициях и церемониях. Ей нравилось цитировать Джорджа Фокса, который писал: «Христос сам пришел учить свой народ». Со всей наивной горячностью веры в прогресс, столь типичной для девятнадцатого века, она верила в то, что в мире уже действует новый дух, что  он вскоре положит конец ошибкам и тьме, и излечит большинство язв современного общества. Она часто цитировала д-ра Чаннинга: «В мире действуют могущественные силы, и кто остановит их?» Эти силы она приписывала духу Христа Живого. Этот дух жил в Иисусе из Назарета, но жив он и по сей день. «Посланец Всевышнего сейчас среди нас».
Этот дух, по мнению Лукреции, требовал, чтобы мужчины и  женщины активно участвовали в реформах. Лукреция считала, что старый квакерский квиетизм, когда человеку предписывалось ничего не делать, а только позволять Духу использовать себя так, как тот пожелает, подвергся искажениям и превратился в оправдание для бездействия. Мужчины и женщины должны стремиться к Свету. «Самой большой ересью является пассивное ожидание того момента, когда Свет снизойдет к нам». Став сосудами Святого Духа в деяниях реформаторских, современные мужчины и женщины могут, подобно Христу, превратиться в мессий, посланников Божиих. «И да не усомнимся мы в нашем порыве стать мессиями своего века».
Христос был Духом Божиим, явленным людям. Он был достижим для мужчин и женщин задолго до того, как была написана Библия или жил Иисус. Он достижим и сегодня для людей, живущих в иных культурах и иных религиях. Он был Свет, и он был Истиной, волновавшей ее и всех тех, к кому она обращалась. Он просил, чтобы и они тоже стали сосудами Святого Духа, каким был и Иисус.
Быть подобным Иисусу означало соответствовать человеческим потребностям, как в физическом, так и в духовном плане. Иисус облегчал страдания, но в то же время он направлял страдальцев к Внутреннему Источнику. Сам он никогда не разделял свой внутренний дух и внешние обязательства. Подобный ход  мысли  был доступен и его последователям. «И те, кто отправляется в путь, дабы служить жизненным потребностям и нуждам своих собратьев по роду человеческому обретут изобильное возмещение, и души их станут как сад, богатый водой, как источник, воды которого никогда не иссякнут».
Хотя Лукреция не могла согласиться с тем, что Библия вся целиком боговдохновенна, она знала всю ее наизусть и в своих проповедях щедро цитировала как Старый, так и Новый Заветы, перемежая их с выдержками из трудов Пенна, Фокса, Хикса, Чаннинга, Паркера, а также и из нескольких любимых поэтов. «Истина говорит на одном и том же языке в любую эпоху и одинаково ценна для нас», – верила она. Истина и Свет собираются и накапливаются, но и «смелые высказывания таких людей, как Хикс или Пристли» никогда не бывают напрасными, по мере того, как мир продвигается от эпохи к эпохе к царству Божьему.
Ортодоксальность и фанатизм отрезают мужчин и женщин от Света. Лукреция страстно желала удалить механически вызубренные убеждения и предрассудки из умов точно так же, как любила подстригать кусты и  деревья, чтобы впустить небесный Свет. В этом Свете, который всегда ассоциировался у нее с ясным, суровым, бескомпромиссным светом Нантакета, не было места, где могли бы произрастать предрассудки или расцветать гнет и тирания.
Любовь и разум – вот два божественных дара, обладая которыми можно познать Внутренний Свет. Лукреция отнюдь не считала себя мистиком. Хотя она и говорила всегда, ведомая только божественным вдохновением и чувствовала, что, стоило ей  только подняться на ноги, как слова были даны ей, она верила, что в этом даре не было ничего «чудесного», что он произрастал из «дарованных Богом» любви и разума, живших в ней. Она не верила в посредников в молитве и молилась только за то, чтобы ей была дарована сила выполнять свой ясно очерченный долг, или же просила поддержки, когда говорила.
В своих проповедях она прибегала к логике и аналогиям, и старалась избегать традиционной квакерской распевности, а вместо этого говорила спокойным мелодичным голосом, что составляло часть ее очарования. В 1840 году она перестала преклонять колени в публичных молитвах, но просто стояла и обращалась к Святому Духу. Приблизительно в это же время она решила не снимать шляпку, когда вставала, чтобы говорить. 
И все же, невзирая на всю свою веру в разумность, Лукреция Мотт полагалась на неослабную связь с Божьим  Духом. Она начала чувствовать, что ей больше не нужно было отводить специальное время для молитвы. Она молилась всегда. Молиться означало искать Волю Божью и упражняться в праведном послушании. Это означало также умение ценить мудрые законы природы и божественную искру в мужчинах и женщинах.
«Разве это не чудесно – найти столько великолепных умов и  добрых людей в мире?  Я постоянно борюсь с доктриной “порочности рода человеческого”, и вместо этого свидетельствую в пользу врожденной чистоты человека», – писала она Ричарду Уэббу.
Увы, к сожалению, Общество Друзей по-прежнему удручало ее. Невзирая на все усилия, ей так и не удавалось сдвинуть позицию Общества с мертвой точки. В конце одного, особенно скучного ежегодного собрания она писала Уэббам, что игра не стоила свеч. «Нас заморили проповедями почти до смерти. Все доводы в пользу того, чтобы посещать эти собрания совсем уже обветшали; полной мерой обличают старые могильные камни; музыка, в высшей степени нечестивая; а в то же время рабам приходится вздыхать, а может, даже и свистеть,  чтобы их услышали».
И все-таки Лукреция не хотела уступать, а поскольку она не сдавалась, ее влияние и по сей день ощущается в Обществе Друзей.
ГЛАВА 12
Это произошло в Сенека-Фоллз
В последний день Лондонского аболиционистского конгресса 1840 года, как позднее вспоминала Элизабет Кэди Стентон, она рука об руку с Лукрецией Мотт возвращались к своему съемному жилью. «Делясь впечатлениями о событиях прошедшего дня, мы решили – как только вернемся домой, созовем съезд и создадим общество, защищающее права женщин».
Предполагаемый съезд заставил себя долго ждать. Скоро у Элизабет Кэди Стентон один за другим родились несколько мальчиков, а поскольку она жила в предместьях Бостона, то и жизнь у нее была насыщенной и интеллектуально стимулирующей.  Лукреция точно так же была занята своей борьбой за сохранение места в Обществе Друзей, расширением своей пасторской деятельности, участием  в целом  ряде реформистских движении  и выступлениями в защиту прав женщин. И все же обещание не было забыто. Всякий раз, когда Лукреция приезжала в Бостон, они с Элизабет возвращались к обсуждению.
Наконец летом 1848 года, когда заголовки газет были полны известий о революционном пожаре, захлестнувшем Европу, такая возможность стала реальной. В июне Джеймс и Лукреция отправились на север штата Нью-Йорк и в резервации Катарога посетили индейцев племени Сенека. Мотты были членами Индейского Комитета Нью-Йоркского и Филадельфийского годовых собраний, на протяжении нескольких лет особо озабоченных ситуацией с племенем Сенека. Друзья устроили в резервации школу и показательную ферму. К сожалению, они не устояли перед  искушением попытаться обратить индейцев к образу жизни белых людей. Одним из предложений было научить женщин, пока мужчины работали в полях, оставаться дома и готовить пищу. Лукреция протестовала и настаивала – подобные нововведения нельзя рассматривать до созыва совета скво [совет индейских женщин, – прим.ред.]. Ее замечания сочли несерьезными. И вот, наконец, они с Джеймсом намеревались собственными глазами увидеть условия жизни в новой резервации.
От некогда гордого народа Сенека в Катароге осталось лишь несколько сотен индейцев; многие умерли предыдущей зимой от эпидемии тифа. Теперь же они страдали не только от нищеты, но и от раздоров. Несколько миссионеров посетили резервацию и обратили некоторых индейцев в христианскую веру. В результате образовались две партии – христиане и язычники. И пока Джеймс занимался необходимым  ремонтом  на ферме и в школе, Лукреция встретилась с представителями обеих групп и выслушала их жалобы. Ей хватило ума не высказывать свою точку зрения, а посоветовать прислушиваться к мудрости «Великого Духа». Религиозный пыл язычников, который она увидела в Земляничном Танце Сенека, произвел на нее глубокое впечатление. «Я далека от мысли, что наша молчаливая, бессловесная молитва лучше приспособлена к их условиям жизни», – писала она Эдмунду Квинсу.
В том же самом письме она подметила, что революционный дух времени оказывает свое влияние и на индейцев Сенека. «Они тоже некоторым образом учатся чему-то на опыте политических волнений за границей, и, как водится, подражают движениям во Франции и по всей Европе, направленным на достижение большей свободы, большей независимости». 
После встречи с индейцами Мотты посетили несколько поселений беглых рабов. Лукреция была поражена энергией и отвагой чернокожих, расчищавших землю под свои фермы, и их решимостью дать образование своим детям. Она обнаружила, что им мало что известно о развитии аболиционистского движения, поскольку они не могли себе позволить подписку на аболиционистские издания из-за дороговизны почтовых отправлений. Но она предсказывала, что им «недолго осталось изучать уроки свободы с печатных страниц. Дух свободы встает над всем миром, и всемирная пресса эхом повторит голос радости».
По пути домой Джеймс и Лукреция остановились в Оберне и, как обычно, навестили Марту и Дэвида Райтов. Лукреция также надеялась, что на сей раз удастся повидать и свою старую подругу Элизабет Кэди Стентон, переехавшую незадолго до этого и поселившуюся недалеко от Сенека-Фоллз. Квакер Джейн Хант, жившая в Ватерлоо, расположенном поблизости, заехала пригласить Лукрецию и Марту на чай 13 июля и сказала, что там будет и Элизабет. Лукреция была в полном восторге.
Элизабет тоже очень обрадовалась. После оживленного Бостона жизнь в маленьком провинциальном городке казалась ей скучной, а посвящая все свои дни лишь дому и детям, она уже была близка к депрессии. Встреча с Лукрецией давала возможность вспомнить волнующие лондонские дни и поговорить о близкой  сердцу теме – о статусе женщин.
Гостей на чаепитии было немного. Кроме Лукреции, Марты и Элизабет, Джейн Хант пригласила еще одну женщину, Мэри Энн МакКлинток, квакера, ранее жившую в Филадельфии, а ныне проживающую в Ватерлоо. Все пятеро уселись в гостиной вокруг чайного столика красного дерева и занялись обсуждением жизненных событий. Вскоре Элизабет обнаружила, что изливает душу потоком долго копившихся жалоб. В них смешивались ее собственные беды и негодование по поводу положения женщин в целом. Как она вспоминала позже, она говорила с такой страстностью, с таким негодованием, и «так взбудоражила себя и всех остальных, что мы готовы были сделать что угодно и  бросить вызов кому угодно». Вечерело. После долгого обсуждения женщины решили претворить слова в дело. Все еще сидя за чайным столом, они составили объявление о проведении конференции по правам  женщин, которое должно было появиться в «Сенека Каунти Курьер» на следующий день:
Конференция в Сенека-Фоллз
Конференция по правам женщин – на конференции будут обсуждаться социальные, гражданские и религиозные ограничения и права женщин –состоится в Веслианской церкви, Сенека-Фоллз, Н.Й. в среду и четверг, 19 и 20 июля текущего (1848) года; начало 10:00. Первый день работы конференции будет исключительно для женщин, которых мы убедительно приглашаем принять участие. Во второй день приглашается широкая публика: перед участниками конференции будут выступать Лукреция Мотт из Филадельфии и другие дамы и  господа.
Довольно опрометчиво объявив о созыве конференции, женщины поняли, что теперь им необходимо четко спланировать, что же они собираются делать. Они вновь встретились в воскресенье  в доме Мэри Энн МакКлинток в Ватерлоо, чтобы подготовить свои выступления и резолюции, а также решить, о чем они будут говорить. Ошеломленные собственным поступком, они внезапно обнаружили, что им трудно подобрать слова для выражения собственных намерений. И тогда кому-то из присутствовавших пришла в голову мысль переписать Декларацию Независимости, но так, чтобы выразить свои требования, причем в духе 1848 года.
Мы считаем очевидными следующие истины: все мужчины и женщины  сотворены равными… История человечества полна беспрестанных несправедливостей и узурпации со стороны мужчин по отношению к женщине, прямо клонившихся к тому, чтобы ввести мужскую неограниченную тиранию. В доказательство представляем на суд беспристрастному миру следующие факты:
… ОН никогда не позволял ЕЙ воспользоваться ЕЕ неотъемлемым правом на избирательное право… ОН принуждает ЕЕ подчиняться законодательству, формирование которого от НЕЕ не зависит… если женщина замужем, ОН лишает ЕЕ гражданских прав, с полной поддержкой закона. 
Завершенный документ дышал жизнью и воодушевлением. Делать уже было нечего, оставалось лишь ждать открытия конференции и уповать на то, что соберется много народу. Лукреция боялась, что придут немногие. Стояла хорошая погода, и было самое время для сенокоса. Фермеры были заняты покосом на полях. «Но все же это будет началом, и мы можем надеяться на то, что в свое время за этим последует новая конференция более общего плана», – писала Лукреция Элизабет. Джеймс хворал, и было ясно, что он появится только во второй день. Они с Мартой первыми приедут из Оберна и примут приглашение Элизабет остановиться у Стентонов. А пока что она отправилась в государственную тюрьму Оберна на встречу с заключенными. Интересно, запланировала ли Элизабет заседания, посвященные другим реформам во время конференции по правам женщин?
К 19 июля Джеймс все-таки выздоровел достаточно для того, чтобы сопровождать Лукрецию и Марту в Сенека-Фоллз. Подъезжая в коляске к маленькому городку, они с удивлением увидели, что дороги запружены повозками. Было очевидно, что народу собралось гораздо больше, чем ожидала Лукреция. Церковные двери  были закрыты, но студент Йеля забрался внутрь через окно и быстро снял засов. Большая толпа тут же хлынула в церковь. Хотя женщины приглашали  только женщин, среди присутствовавших оказались и мужчины. После торопливого обсуждения, маленькая руководящая группа решила позволить мужчинам остаться. Они пришли к выводу, что, собственно говоря, им был нужен Джеймс Мотт. Ни одна из них не чувствовала себя в состоянии председательствовать на таком большом и смешанном собрании.
Как только Джеймс объявил конференцию открытой, Лукреция, смотревшаяся королевой в квакерских серых  одеждах, открыла работу с изложением целей конференции и рассказа о положении женщин в мире. И после этого, на протяжении двух дней работы ее голос был слышен чаще других. Как заметил один журналист, она была руководящим и  направляющим духом конференции. Мэри Энн МакКлинток и Элизабет Кэди Стентон также выступили с речами, а Марта Райт зачитала несколько сатирических статей о положении женщин. Декларацию Убеждений читали, перечитывали, обсуждали и, наконец, приняли.
Затем к  обсуждению были представлены резолюции. В наиболее важных содержались: призыв аннулировать законы, ставящие женщин в неравное положение; требование равных стандартов морального поведения для мужчин и  женщин; протест против запрещения женщинам выступать публично, основываясь на утверждении, что подобное поведение «нескромно и неприлично», а также заявление о том, что женщины должны обеспечить себе «священное право голоса». 
В своих мемуарах, написанных на склоне лет, Элизабет Кэди Стентон утверждала, что Лукреция Мотт сначала возражала против этого дополнения, что кажется весьма нехарактерным для женщины, никогда не пытавшейся приспособиться к общественному мнению. Однако, по поводу голосования Лукреция  и  в самом деле, никак не могла разрешить для себя противоречивую ситуацию. Ее позиция непротивленчества, отказ  от сотрудничества с правительством отвращали ее от избирательного процесса в принципе. И все же она была достаточно беспристрастна для того, чтобы видеть – если у мужчин есть избирательное право, то оно должно быть и у женщин. Вскоре она стала поборницей такой позиции. В 1849 году в своем «Трактате о женщине» она писала, что женщины должны голосовать так же, как и мужчины.
Другие участники конференции в Сенека-Фоллз вначале возражали против этого пункта. Однако красноречивое выступление беглого раба Фредерика Дугласа окончательно склонило аудиторию к принятию резолюции незначительным большинством голосов. Все прочие резолюции победили с большим преимуществом.
На завершающем заседании Лукреция предложила резолюцию, призывающую к профессиональному продвижению женщин. «Постановили: скорый успех нашего дела зависит от ревностных и неустанных усилий как мужчин, так и женщин, усилий направленных на уничтожение монополии на проповедническую деятельность и на обеспечение женщинам равного права на участие в различных занятиях, профессиях и коммерции».
За исключением суфражистской резолюции, остальная часть конференции проходила в риторическом ключе. Именно Лукреция Мотт видела необходимость перевести тезисы конференции на язык практики  и экономики. А после того, как была принята ее резолюция, она обратилась к присутствующим с заключительной речью, в которой призвала женщин с верой и отвагой стремиться вперед. На этой ноте конференция закончилась, и  сто мужчин и женщин из числа присутствовавших поставили свои подписи под Декларацией Убеждений. Поскольку Лукреция была там самой известной фигурой, ее  подпись стояла первой. 
Воодушевленные успехом конференции, женщины оказались неподготовленными к буре критики, которую они вызвали. Практически каждая газета в стране опубликовала передовицу с нападками или насмешками. Своей основной мишенью многие издатели выбрали Лукрецию. «Нью-Йорк Геральд», отнесшаяся к конференции, как к отличной шутке,  предсказала, что «Мисс Лукреция Мотт» скоро выдвинет свою кандидатуру на пост президента. Позже та же самая газета назвала ее современной Лукрецией Борджия «в чопорных кружевах, поглощенной социалистическим осквернением христианского величия».
В Сенека-Фоллз запланировали провести вторую конференцию в первую неделю августа в  Рочестере. Прошла она в унитарианской церкви, на ней присутствовал местный хиксит Даниэль Энтони. Его дочери Сьюзан Б. не было в городе.
Заседание в Рочестере собрало меньше участников, нежели конференция в Сенека-Фоллз, и вызвало меньше шума. Однако на сей раз критики  нашлись и  среди  участников.  Один из них спросил Лукрецию, что произойдет с семьей, если женщине предоставят право голоса наравне  мужчиной. И если  двое не придут к единому мнению, кто должен принимать решение? И разве св. Павел не наложил строжайшее обязательство повиноваться  мужьям и разве не говорил он, что жене глава муж?
Лукреция ответила, что в Обществе Друзей  никогда не замечала ни малейшей трудности, проистекавшей из того, что в брачном контракте этой религиозной группы женщины не обещают повиновения. И решения принимаются, прибегая не к власти, как таковой, а к доводам разума. А что касается знаменитого изречения св. Павла, то на  это у нее имелся дерзкий ответ: «Многие  из тех, кто выступает против Прав женщин, кто добивается нашего подчинения холостяку св. Павлу, сами отвергают его советы. Он советовал им не жениться».
Разве женщины не ниже мужчин по интеллектуальному развитию? – вопрошал другой критик. Лукреция не была готова требовать полного интеллектуального равенства. Ее занятия френологией, вместе с ее ограниченным пониманием эволюции человека, склоняли ее к вере в то, что долгие годы угнетения, скорее всего, замедлили развитие умственных способностей у женщин – если судить по форме женских голов. И тогда на исправление нанесенного вреда уйдут годы жизни с равными возможностями. Но даже если подобное допущение верно, оно не может послужить основанием для отказа женщине в ее правах. «Неужели у одного мужчины может оказаться меньше прав, чем у другого, только на основании того, что у него интеллект ниже?» – спрашивала она. «Если нет, то почему такое возможно с женщиной?» Следствие несправедливости никак не может считать объяснением еще большей несправедливости.
Среди участников были как энтузиасты, так и критики. Один чернокожий аболиционист, присутствовавший в Сенека-Фоллз, утверждал, что женщины интеллектуально и духовно выше, и что мужчины – тираны. Лукреция поблагодарила его за комплимент, но сказала, что предпочла бы отсутствие заявлений о женском превосходстве. Ведь нужно равенство. По природе своей мужчина тираном не был. Таким его делала власть над другими. В подобной ситуации тираном могла стать и женщина.
На этой конференции впервые заседание вела женщина. Секретарем также была женщина. Временами их голоса не были слышны в аудитории. Лукреция настаивала на том, чтобы они говорили громче. Если женщины собирались требовать равноправия, они не должны оправдываться тем, что голоса у них тише, твердила Лукреция. «Я верю, что при достаточной практике женщины могут и будут говорить так,  что их будет слышно на любом публичном мероприятии».
Рассказывая в своем письме к Эдмунду Квинси о заседаниях, посвященных женскому равноправию, Лукреция описала и свое посещение индейцев Сенека, беглых  рабов и заключенных. «Все эти поводы для реформ имеют родственную природу и… придадут силы и бодрости нашим намерениям. При этом аболиционистам не грозит ослабление их  деятельности в защиту незамедлительного освобождения рабов. И если они будут любить человечество вообще, это никоим образом не умалит их любви к рабам».
Впоследствии Лукреция попыталась заинтересовать  своих друзей идеей проведения в Филадельфии конференции по женскому равноправию. Все выражали  заинтересованность, но оказывались занятыми другими делами. Она писала Элизабет Кэди Стентон и Мэри Энн МакКлинток, убеждая приехать и помочь ей. «Вы настолько преданы этому делу, что от вас ожидают – вы будете работать организаторами».
В том же самом письме она восхищалась тем, что Элизабет замыслила книгу о правах женщин, хотя и предупреждала, что на нее не следует рассчитывать, даже на одну главу. Писательство было не по ее части. Лукреция настоятельно советовала Элизабет не обескураживаться слишком малым числом хороших книг на эту тему, и восторгалась прогрессом, достигнутым их делом. «Оглянись на времена наших бабушек и взбодрись». Что касается последнего выступления Элизабет в Ватерлоо, через Ричарда Ханта до Лукреции дошли хорошие отзывы. «Он говорит, что речь очень понравилась нескольким уважаемым согражданам. Он бы предпочел, чтобы головной убор был несколько иным, –  ему показалось, что он выглядел несколько театрально – «что-то вроде тюрбана с бантами». Когда ты приедешь сюда, мы преподнесем тебе пример квакерской простоты. Я, тем не менее,  рада, что ты захотела прочитать эту лекцию».
Элизабет Кэди Стентон не могла бросить своих маленьких мальчишек, а потому не приехала, и Лукреция вскоре была поглощена подготовкой к Ежегодной Аболиционистской ярмарке, а также швейными мастерскими для бедных женщин. В январе у Элизабет Кавендер родился первый сын, Генри. А у Томаса и Марианны Мотт, первый ребенок которых, Изабель, родилась в 1846 году, в марте появилась на свет вторая дочь Эмили. Лукреция писала Уэббам, что теперь у нее десять внуков.
Неделю спустя после рождения Эмили внимание Лукреции было привлечено к волнующему событию в аболиционистском офисе. Весь прошедший год Уильям Стил, чернокожий клерк в офисе, руководил деятельностью Подпольной железной дороги, в той ее части, что проходила через Филадельфию. Миллер  МакКим и Уильям Стил были как раз в офисе, когда туда принесли посылку. Беглый раб из Ричмонда, что в Виргинии, придумал хитрый план – его положили в ящик и отправили в Филадельфию. Все были счастливы, обнаружив, что беглец еще жив, но очень голоден и умирает от жажды после такого испытания. Его накормили завтраком и дали помыться у МакКимов, а потом привели в дом на Северной Девятой, чтобы он рассказал свою историю Моттам. 
Лукреция писала другу: «Его хозяин богатый человек, у него работает надсмотрщик, бессердечный, как все они обычно бывают. Беглеца, однако, никогда не секли. Он работал на производстве табачных жгутов и приносил своему хозяину в год доход в 200 долларов или больше. Его жену и троих детей продали в прошлом году, после того, как их владелец (не его хозяин) пообещал, что позволит ему выкупить их. Более щедрое предложение заставило его так поступить. Сердце его было почти разбито, но с того времени он решил обрести себе свободу».
После того, как беглец рассказал свою историю, его, навсегда прославившегося как «Браун из посылки», отвезли в безопасное место.
 В июне Лукреция, как и каждый год до этого, поехала в Оберн. Вдобавок к первенцу – Марианне Пелхэм Мотт – теперь у них было еще шестеро детей. Их второй сын, Мэтью Таллмэн был в напряженных отношениях с отцом. Лукреция, всегда готовая дать совет разнообразным членам своей семьи, рекомендовала Дэвиду сохранять терпение, но отношения между ними ухудшались. Тем не менее, она решила пригласить Таллмэна пожить какое-то время у них с Джеймсом в Филадельфии.
Лето 1849 года выдалось  необычайно жарким и влажным, даже для Филадельфии. Вернувшись домой с севера штата Нью-Йорк вместе с взятым на попечение Таллмэном, Лукреция обнаружила, что в городе свирепствует холера. Заболела кухарка ее сестры Элизы Ярналл, болен был муж ее кузины Мэри Эрл, несколько пожилых квакеров скончались. Лукреция была озабочена, но особо за свою семью не переживала. Она была уверена, что холеру можно предотвратить, соблюдая диету и правила гигиены. К тому же следовало избегать долгого нахождения на солнцепеке  и не поддаваться «смертельному страху».
11 июля ее брат, холостяк Томас Коффин, пятидесяти одного года от роду, хотя и страдал диареей, решил пройтись от пересечения Третьей и Пайн до Шулькилл. По пути домой он упал, и его отвезли в пансион, где он жил. Вызвали Лукрецию. Она немедленно пригласила доктора и наняла сиделку помочь ухаживать за больным. Несмотря на все их усилия, у Томаса  быстро наступило обезвоживание, температура поднималась, он впал в шок и умер менее чем через двадцать четыре часа.
И снова Лукреция Мотт столкнулась с глубоким и разрушительным чувством потери. Хотя семья у нее была большая, каждый член семьи имел для Лукреции огромное значение. Теперь, когда Томаса не стало, она начала думать о том, как бы она могла сделать его жизнь счастливее. Чтобы смягчить горе, Лукреция решила сама похоронить его, сама положила на стол и облачила для похорон.
«Так ли ты страдаешь и горюешь, сестра моя драгоценная, как и я?», – писала она Марте. «Бесполезные сожаления и напрасная тоска мой удел, мне все время не хватает кого-то, кто вместе со мной навсегда запомнил бы события тех последних нескольких часов».
Чтобы уберечься от холеры, Мария и Эдвард Дэвисы на несколько недель переехали в Джермантаун, оставив в доме на Северной Девятой улице опустевшие спальни. Услыхав об английской матери по фамилии Вайнс, застрявшей в Филадельфии с семью детьми, Лукреция решила пригласить ее на несколько недель остановиться у Моттов. Ее дочери возражали. Сара Пью попыталась взять нескольких детей к себе, но Лукреция и слышать об этом не желала. В доме появились восемь дополнительных ртов, о которых нужно было заботиться, отчего Лукреция стала достаточно занятой, чтобы притушить боль от утраты Томаса. Вдобавок ко всему, заболела служанка Матильда, и Лукреции пришлось выхаживать и ее.
«Нынче с  утра я перегладила четыре дюжины (простыней)», – писала она Марте,  используя свою своеобразную скоропись. – «Сделала мягкий крем, занялась смородиновым вареньем, законсервировала голландскую селедку прямо с пристани, у Джаса ребенок; кроме того, вся эта уборка – вытирание пыли в столовой, потом зашли Энн и Элиза Нидлз, и пока я со всем этим занималась, Мэри Нидлз просидела тут целый час и говорила так много о том, как ей нравился Том, и как они скорбят о его смерти. А когда вся наша семья числом 13 человек собралась к обеду, я устала так, как еще не уставала с самого возвращения домой… Одна из  маленьких Вайнсов свалилась с симптомами  дизентерии… Доктор Гримсон навестил ее,  сделал уколы – все это требует определенных мер предосторожности, но я все равно рада, что они тут с нами».
Она навестила Мэри Эрл, чей муж умер, но потом сказала Марте, что была рада уйти оттуда. «Горе не сделало нашу кузину молчаливой». И все же Лукреция пригласила Мэри домой на обед и взяла с собой, когда отправилась с визитом в еще одну семью, понесшую тяжелую утрату. Там нуждались в ее духовной поддержке. «Бедная кузина Мэри, поскольку она тоже была вдова, заняла большое кресло-качалку», – лаконично заметила Лукреция.
К осени эпидемия подошла к концу, и город начал медленно возвращаться к нормальной жизни. Лукреция вновь написала Элизабет Кэди Стентон, убеждая ее приехать в Филадельфию и помочь  организовать конференцию по женскому равноправию. В то же время она  подыскивала работу в местной галантерейной лавке для двух молодых соседок Элизабет, которые, вдохновленные Сенека-Фоллз, решили заняться торговлей. В то время в Филадельфии было несколько успешных женщин, занимавшихся торговлей, и Лукреции очень хотелось увеличить их число.
По-прежнему страстной была и забота Лукреции о равной заработной плате для женщин в области образования. Зародилось это чувство давным-давно, еще во времена Найн Партнерз. В октябре, в «Город Братской Любви» принять участие в общенациональном съезде, посвященном вопросам образования, приехал Хорас Манн. Основной задачей этого съезда было продвижение бесплатных средних школ. Лукреция не смогла присутствовать на самых первых заседаниях, «поскольку рабы сохраняли первоочередное значение», и она вместо этого поехала на заседание Пенсильванского Аболиционистского общества в Норристауне. До нее, однако, дошли слухи, что на конференции была предложена резолюция, в которой говорилось, что не должно быть различий в зависимости от пола. Однако ее отклонили, когда епископ Алонсо Поттер возразил, что «женщина по природе своей ниже по развитию, и задачи данной конференции не должен заходить далее попытки помочь ей подготовиться к ее истинному месту – к семейной жизни». Как только Лукреция смогла вырваться из Норристауна, она поспешила на конференцию, полная решимости «сказать свое слово в защиту женщин». К несчастью, епископ Поттер слишком поторопился прочитать заключительную молитву, и она упустила свой шанс.  
«Конференция соберется здесь в следующем году, – писала она Элизабет Кэди Стентон, – и тогда, если жизнь и здоровье позволят, а с последним у меня сейчас проблемы, посмотрим, что мы, женщины, сможем сделать!»
Она продолжала свою кампанию. Несколькими годами позже Хорас Манн писал жене, что у филадельфийских женщин невероятная сила духа, и что Лукреция Мотт была «слишком честолюбива, поскольку требовала для женщин всего самого лучшего во всех областях». И все же она наверняка произвела глубокое впечатление – вскоре после того, как Хорас Манн основал Колледж Антиох в Йеллоу-Спрингс, Огайо, он пригласил Лукрецию преподавать там.
Позднее, осенью 1849 года, Ричард Генри Дана-старший, поэт и эссеист, отец автора «Два года на палубе», приехал в Филадельфию прочитать несколько лекций. Одну из них он назвал «Слово о женщине», и в ней он обрушился с критикой на новое движение в защиту женского равноправия, поскольку оно было угрозой традиционному обществу. Его речь привела Лукрецию в ужас, по окончании она подошла к Ричарду Дана и сказала, что совершенно с ним не согласна. Непривыкший к подобной прямоте, Дана покраснел, фыркнул и отвернулся. Лукреция не преследовала его, но когда несколько видных филадельфийцев спросили ее, будет ли она отвечать на нападки, она была счастлива ответить утвердительно. Ее «Трактат о женщине» был прочитан 17 декабря 1849 года. Репортер записал речь слово в слово, и позже она была опубликована в виде памфлета.
Хотя она и не готовила свое выступление специально, а говорила как всегда – по вдохновению, речь была тщательно аргументирована. Сначала Лукреция выдвинула все библейские аргументы в пользу равенства мужчин и женщин, начиная с сада Эдемского. Она упомянула пророков и лидеров среди женщин Ветхого Завета, перечислила все аллюзии на равенство в проповедях Иисуса. Что касается заповеди св. Павла против женщин, проповедующих в церкви, ее можно объяснить конфликтной ситуацией в той конкретной церкви в то конкретное время. В другом месте св. Павел сформулировал список правил для женщин, которым они должны были следовать, когда – отнюдь не если – они проповедовали и пророчествовали.
Перейдя от древней истории к современности, Лукреция подняла на смех саму мысль о том, что женщинам следует избегать активного участия в реформистских движениях, дабы о них не сложилось впечатления, как о мужеподобных. «О, как далека женщина от “честолюбивого желания поступать как мужчина”, как нужна ей любая поддержка, на которую она может рассчитывать, выражаемая в удалении всех препятствий с ее пути, чтобы она могла, наконец, стать настоящей женщиной. И поскольку от мужчины желательно, чтобы поступал он мужественно и благородно, а не вел себя мужеподобно, так и женщине дайте же возможность проявлять и развивать благородную, истинно женственную манеру, а не женоподобную…  Правда, от природы женщина иного сложения, иной физической силы, с иным голосом – и мы не просим изменить нас, мы довольны тем, что дано природой. Но как пренебрежение и неверное руководство увеличили разницу!»
Обширно цитируя Кэтрин Бихер, поборницу женского образования, Лукреция настоятельно призывала способствовать развитию умственных способностей у женщин и их допуска к профессиональным занятиям. Вот тогда мужчинам больше не нужно будет отдавать всю свою энергию бизнесу для того, чтобы содержать праздных светских женщин. Со своим обычным оптимизмом она проинформировала своих слушателей, что на сцену вышло новое поколение женщин, которые занимаются наукой и медициной, предпочитают посещение лекций чтению слащавых сентиментальных романов и следуют примеру таких женщин-реформаторов, как Элизабет Фрай и Доротея Дикс, не жертвуя при этом своим женским достоинством. И если мужчины удостаиваются общественной похвалы, то почему таким же образом не восхвалять за научные достижения таких женщин, как Мэри Сомервилл, Каролину Хершель или Марию Митчелл с ее родного Нантакета?
«Часто задают вопрос: “Чего же недостает женщине помимо того, что у нее уже есть? Что она хочет получить? Каких прав она лишена? Какие привилегии у нее отняты?” Я отвечаю, что она ничего не просит в качестве одолжения, она требует права, она хочет, чтобы ее признали существом нравственным и ответственным. Она стремится к тому, чтобы ею не управляли законы, написанные без ее участия».
Лукреция признавала, что многие женщины не разделяли подобные сантименты. Они научились любить свои цепи. Следовательно, женщину необходимо поместить в такую ситуацию, где через признание ее прав и предоставление возможностей для роста и развития, она бы пришла к пониманию и оценила бы счастливые дары свободы. Это означало, что нужно убрать помехи на ее пути. Ей нужно дать право голоса; законы, предоставляющие ее мужу полный контроль над ее частной собственностью, должны быть аннулированы; она должна получить доступ к образованию, за которое платит налоги.
«А затем дайте женщине возможность идти вперед – не прося об одолжениях, но требуя как свое право, чтобы были убраны все препятствия на пути ее взлета к высокой ступени цивилизации».
Речь Лукреции была встречена тепло, но для нее дела всегда были  важнее слов. Когда она говорила о необходимости убрать препятствия на пути женщин, пытающихся приобрести профессию, Лукреция имела в виду конкретный случай. Ее чрезвычайно беспокоили трудности, с которыми сталкивались женщины, желавшие получить медицинское образование. Элизабет Блэквелл в конце концов добилась степени по медицине, но многим другим было в этом отказано. Среди них была близкая подруга Энн Престон, квакер из округа Честер. Поэтому Лукреция и Джеймс были так рады, когда Уильям Муллен, квакер и бизнесмен, вместе со своей женой, интересовавшейся медициной, предложили основать Женский медицинский колледж Пенсильвании. Они помогали собирать деньги зимой 1849-50 годов, и когда школа распахнула свои двери в октябре 1850 года, Джеймс стал членом правления. В  декабре 1851 года Лукреция присутствовала на торжественном собрании, посвященном выпуску. Среди выпускниц были д-р Энн Престон и д-р Ханна Лонгшор, тоже квакер и подруга Моттов. Счастливое событие было омрачено демонстрациями у помещения, где проходило торжество. Волнения были  такими ожесточенными, что пришлось вызвать полицию. Студенты-медики горячо протестовали против появления в их профессии женщин.
И это было только начало неприятностей у «женщин-врачей», многие из которых были квакерами. Когда они пытались посетить занятия в базовых клиниках при больницах, их осмеивали и подвергали всяческим нападкам. Американская медицинская ассоциация протестовала против «женщин-врачей», и выпускницы с трудом могли найти лишь немногих пациентов.
В это беспокойное время Лукреция защищала женщин-врачей как только могла. Весной 1852 года она согласилась председательствовать на цикле публичных лекций по вопросам здоровья и гигиены. Лекции намеревалась читать д-р Ханна Лонгшор. Это был смелый и даже опасный шаг, но присутствие Лукреции придало происходящему достаточно респектабельности, так что пришли послушать несколько достойных жителей Филадельфии. Лекции были интересными, с каждым разом слушателей становилось все больше. Постепенно и несколько врачей-мужчин решились проскользнуть на задние ряды. Зародилось и крепло подозрение, что, возможно, женщины-врачи все же кое-что знают о лечении женских заболеваний. Врачи начали посылать пациентов к д-ру Лонгшор. Вначале их  было совсем немного, но число больных понемногу возрастало.
Несколькими годами позже Энн Престон стала деканом Женского медицинского колледжа и основала Женскую больницу в Филадельфии. Она также была и любимым личным врачом Лукреции.
В то время Лукреция была заинтересована и еще в одном предприятии – в учреждении Школы дизайна для женщин, сейчас это Художественный колледж в Муре. Квакерское происхождение и образование дали ей достаточно слабое представление об искусстве как таковом. Но занятия искусством ее сестры Марты и интерес к нему ее собственной дочери Марии, смягчили предубеждение. Вместе с Джеймсом Лукреция помогала собирать деньги для нового учебного заведения.
Лукреция верила в то, что большинство женщин скоро перестанут «любить свои цепи» и примкнут к их борьбе. Она направила одухотворенное послание заседанию региональной конференции по правам женщин в Сейлеме, Огайо, в котором настоятельно советовала женщинам не «просить об одолжении, но требовать своего права, так, чтобы уничтожить все гражданские и духовные препятствия». На Первой общенациональной конференции по правам женщин, которая прошла в Вустере, штат Массачусетс, в октябре 1850 года, Уэнделл Филлипс предсказал, что для дела равноправия женщины окажутся худшими врагами, нежели мужчины. Лукреция его резко поправила.
«Она надела на железный кулак бархатную перчатку – как она это умеет – и высказала самую кроткую и в то же время самую язвительную отповедь. Это было похоже на тот старый огонь, когда ее прогневили лондонские квакеры, и сделано все было так красиво, что сама жертва не могла не наслаждаться артистической безукоризненностью наказания», – писал Уэнделл Филлипс в письме к Элизабет Пиз Николь.
В Вустере Лукреция встретила молодую женщину, которой предстояло стать ее подругой и коллегой на многие годы. Это была Люси Стоун, школьная учительница и выпускница Оберлинского колледжа. Ее привлекла к аболиционистской агитации Эбби Келли Фостер. Вначале Люси совмещала заботу о положении женщин со своими аболиционистскими взглядами. После Вустера она посвятила себя целиком и полностью борьбе за дело женщин.
В те ранние годы движения за права женщин Лукреция Мотт очевидно верила, что сможет помочь организовать и продвинуть это движение, удалившись затем на позицию старшего советника. В конце концов, ей было уже под шестьдесят, и принадлежала она к поколению постарше, нежели Элизабет Кэди Стентон и большинство других зачинателей движения.
Более того, она уже сыграла свою роль первопроходца, она выступала перед смешанными аудиториями и вынесла всю тяжесть гнева, излившегося на нее во время лондонского съезда. Теперь же она была целиком увлечена борьбой против рабства, и участвовала, по меньшей мере, еще в полудюжине движений за реформы. Казалось невозможным, что она сможет найти время еще и для этого нового движения. 
И, тем не менее, благодаря своему общенациональному статусу, Лукреция была главной фигурой в находившейся еще в зачаточном состоянии борьбе за права женщин. Ее мягкое влияние было чрезвычайно необходимо для защиты движения, как от хулителей, так и для сдерживания некоторых чрезмерных проявлений доброжелательства. За последующие тридцать лет она снова и снова будет пытаться рекомендовать более молодым женщинам занять свое место, но ее неизбежно будут вновь выталкивать на авансцену. Нет сомнений в том, что роль Лукреции в развитии движения была решающей. И не только благодаря ее безусловному лидерству, а скорее благодаря той заботе, с которой она вырастила и воспитала – и вдохновляла, и давала советы, и критиковала – таких женщин, как Элизабет Кэди Стентон, Сьюзен Б. Энтони, Люси Стоун, и ряд иных имен, вписанных ныне в историю Америки.
ГЛАВА 13
Время многих испытаний
В январе 1851 года Джеймс Мотт отошел от торговли шерстью. В свои шестьдесят два года, после долгих лет волнений и тревог, он, наконец, был обеспечен, здоров и бодр, хотя и совсем сед. У него было время посвятить свой досуг работе во многих комитетах и сопровождать свою очаровательную жену.
Хотя Лукреция уже неоднократно становилась бабушкой, она была полна решимости удерживать семью вокруг себя. Весь клан теперь всей толпой хлынул с Северной Девятой улицы в дом побольше, между Одиннадцатой и Двенадцатой на Арч-стрит. Там у Лукреции была столовая тридцати футов длиной, где она могла задавать свои знаменитые обеды для большого числа гостей, и просторная гостиная, где она могла для полного счастья вволю расстилать яркие новые ковры. Один из гостей описывал новый дом как «светлый и радостный, даже слишком веселый для дома Друзей, обставленный элегантно и со вкусом».
В дом 338 на Арч-стрит переехали Томас и Марианна Мотт со своими двумя маленькими девочками, а также Мария и Эдвард Дэвис с Анной, Генри и новорожденным Вилли. За рождением Вилли в феврале 1850 года несколько недель спустя последовала трагическая смерть пятилетнего Чарли Дэвиса. Лукреция помогла обрядить маленькое тельце и утешала Марию, но отказывалась приписать смерть любимого внука воле Провидения. Она, скорее, полагала, что такие смерти происходят от «незнания законов природы и неумения следовать им».
Кроме того, в доме в то время жили еще два члена семейства Моттов – Таллман и Элиза Райты, двое старших детей Марты. Мотты помогли Таллману найти работу, но его родителей беспокоила привычка сына выбрасывать заработную плату на одежду и безделушки. Лукреция пыталась играть роль миротворца, но Таллман был несчастен, и в марте 1851 года он сбежал в Калифорнию.
Приблизительно в то же время, когда они переехали на Арч-стрит, Томас Мотт и Эдвард Дэвис вместе купили ферму в Челтен Хилз, к северу от города, куда все семейство могло бы уезжать летом наслаждаться прохладой и покоем. У Джеймса Мотта в душе всегда жило тайное стремление стать фермером. Теперь же долгими месяцами на Оук-фарм он мог предаваться своему увлечению. Лукреции очень нравилось жить за городом и консервировать деревенские продукты, но она слишком переживала – люди могут подумать, что их семья уж слишком «клановая», все лето проводят вместе.
Тем временем, в стране происходили события, которые вскоре помешают Моттам, как и всем аболиционистам, на много лет вперед насладиться отдыхом и покоем. Одобрение Закона о беглых рабах от 1850 года, ставшее частью компромиссных решений того года, сделало положение беглых рабов более рискованным. А те, кто им помогал, могли быть оштрафованы на тысячу долларов или попасть на шесть месяцев в тюрьму. Аболиционисты сочли новый закон пагубным и несправедливым, и многие торжественно заявили, что не будут ему подчиняться. «Свидетельствуйте против этого несправедливого и жестокого указа», – рекомендовал Джеймс Мотт членам Пенсильванского аболиционистского общества в феврале 1851 года. Для многих сторонников Гаррисона этот призыв к гражданскому неповиновению был попросту дальнейшим развитием их давнего целенаправленного следования принципам непротивления. Однако некоторые другие аболиционисты никогда раньше не нарушали законы, и Закон о беглых рабах достаточно радикально изменил их жизнь.
В сентябре 1851 года пенсильванские аболиционисты оказались ввергнутыми в самый центр урагана из-за драматической серии событий, имевших место в Кристиане, маленьком городке округа Ланкастер. Беглый раб Уильям Паркер организовал чернокожих в местечке Сэдсбери для самообороны. Когда Эдвард Горсач, рабовладелец из Мэриленда, появился там в сопровождении родственников, соседей и судебного исполнителя с тем, чтобы вернуть себе четырех беглых рабов, Паркер спрятал беглецов в своем доме и с оружием в руках стал защищать их от южан. В ответ на призыв чернокожих о помощи  в самый разгар предрассветной схватки, прибыли трое белых верховых соседей. Когда федеральный пристав потребовал, чтобы они оказали помощь в поимке рабов, те отказались. После того, как белые соседи покинули арену схватки, началась стрельба, в которой рабовладелец был убит, а его сын серьезно ранен.
Впервые южанин, преследующий своих рабов, был убит на территории северян. Гневная реакция Юга последовала незамедлительно. Федеральное правительство, опасаясь, что компромисс 1850 года может рухнуть, решило провести показательный процесс на примере этих троих непротивленцев. Их привлекли к судебной ответственности за государственную измену США, основываясь на обвинении в том, что данный поступок является вооруженным выступлением против федерального правительства. Такое же обвинение было предъявлено и чернокожим участникам стычки. Не было абсолютной уверенности в том, кто именно из чернокожих, проживавших в округе, был там. Но власти особо этим не интересовались. Они просто хотели, чтобы на суде было достаточно обвиняемых. По словам одного аболициониста, в течение нескольких дней за ними охотились «как за горными куропатками». Наконец, трое белых – мельник Кастнер Ханвей, торговец Элайя Льюис и фермер Джозеф Скарлетт (последние двое квакеры), а с ними тридцать восемь чернокожих, были арестованы и посажены в тюрьму Мояменсинг, где и ожидали процесса. Уильям Паркер, чернокожий герой попытки спасти беглецов, скрылся в Канаде. 
Бунт в Кристиане в сентябре 1851 года, когда рабовладелец из Мэриленда был убит чернокожими из округа Ланкастер, Пенсильвания, защищавшими четверых беглых рабов. С иллюстрации из книги Уильяма Стилла «Подпольная железная дорога», 1872 год (фото Теда Хетцеля)
В тюрьме троим заключенным белым предоставили достаточно комфортные условия, тогда как черных затолкали в плохо отапливаемые, душные камеры. 12 и 13 сентября, когда их схватили, были теплыми днями, и большинство пойманных были одеты весьма легко. По мере того, как приближалась осень, и погода становилась все более прохладной, ситуация заметно ухудшилась. Услышав о бедственном положении обвиняемых, Лукреция вместе с другими женщинами из Филадельфийского Женского аболиционистского общества взяла на себя труд обеспечить их чистой теплой одеждой. И когда обвиняемые появились в зале суда в конце ноября, все они были полностью экипированы. В субботу, 6 декабря, когда они для проведения опознания заняли место на скамье подсудимых, несколько репортеров обратили внимание на то, что подсудимые были одеты в одинаковые костюмы и выглядели так, будто недавно помылись и побрились. У каждого на шее был повязан красно-бело-синий шарф. Лукреция Мотт и несколько других квакерских женщин сидели в зале и яростно работали спицами. Они даже не смотрели на своих протеже, но репортерам было совершенно ясно, кто именно был ответственен за внешний вид заключенных.
Обвинение в измене, поспешно принятое по политическим мотивам, доказать было невозможно, и Кастнер Ханвей, чье дело рассматривалось первым, был признан невиновным. Однако председательствовавший на суде Джон Кейн воспользовался возможностью сообщить свое мнение, что это печальное событие произошло по вине аболиционистов, сующих повсюду свой нос, и «бродячих женщин-агитаторов». Он также отказался удовлетворить требование защиты, чтобы суд оплатил издержки Ханвея.
Процесс был дорогим, и Ханвей, больной и бедный, был не в состоянии оплатить счета. Аболиционистское общество Пенсильвании и Филадельфийское Женское аболиционистское общество помогли, чем могли.
И, тем не менее, влияние, которое этот процесс оказал на финансы аболиционистов Пенсильвании, был далеко не таким важным, как тот факт, что происшествие в Кристиане открыло дискуссию, продолжавшуюся в течение последующих лет пятнадцати. Каким должно быть отношение аболиционистов к тем чернокожим, которые берут в свои руки оружие для самозащиты? В их собственной Декларации Убеждений члены Американского аболиционистского общества заверяли, что будут сражаться исключительно оружием нравственных ценностей, и будут побуждать угнетенных поступать таким же образом. И если они будут помогать тем черным или белым, кто прибегает к насилию с тем, чтобы добиться тех же целей, то не нарушают ли они тем самым своих обещаний?
От таких пацифистов как Джеймс и Лукреция Мотт, события в Кристиане потребовали серьезных размышлений. Они должны продолжать борьбу только ненасильственными средствами, но, по правде говоря, могут ли они предъявлять такие же требования к черным, чья жизнь прошла под угрозой порки, в путах принудительно навязанной системы рабства, последним средством сохранения которой стали федеральные штыки? Вопрос этот мучил Лукрецию долгие годы. Будучи слишком честной сама с собой, она была не в состоянии найти простое и благовидное решение, и посему время от времени они снова и снова возвращалась к проблеме.
К осени 1852 года у аболиционистов Пенсильвании был уже целый год – достаточно времени – для того, чтобы обдумать смысл и значение Кристианы, и границы были проведены четко. На ежегодном собрании Аболиционистского общества Пенсильвании завязалась дискуссия по вопросу принятия ежегодного отчета, который включал в себя восторженную оценку событий в Кристиане. После того, как Чарльз Берлей внес предложение о публикации отчета, Лукреция Мотт выступила с возражением, заявив, что такая оценка дает пищу для критики. Ее поддержал Томас Уитсон, также возражавший против отчета, поскольку там говорилось, что добро может произойти из зла. «Если бы цветные не застрелили Эдварда Горсача, это гораздо убедительнее свидетельствовало бы в пользу свободы».
Чарльз Берлей парировал напоминанием слушателям о том, что Гарриет Бичер Стоу написала «Хижину дяди Тома», которую не так давно «Нэшнл Эра» публиковала с продолжениями, именно под влиянием Закона о беглых рабах. Разве это не пример того, как из зла получается добро? Лукреция не согласилась. Она заявила, что добро может проистекать только из Неограниченного Источника Добра. Приписывать добро злу означало открыть бесконечную полемику. «Я бы не хотела согласиться с тем, что Гарриет Бичер Стоу написала «Хижину дяди Тома» под влиянием этого Закона. Если она так говорит, полагаю, она заблуждается по поводу оказанного на нее влияния. Я считаю, что скорее это были моральные добродетели и чувства, те истины, провозглашаемые “Либерейтором”, “Нэшнл Эра” и публичными дискуссиями по этой теме, именно они произвели глубокое впечатление на ее чистый разум, и возбудили в ней сочувствие к угнетенным».
Это было первое из многих сражений, в которых Лукреция вступала в защиту оружия нравственного, и не только потому, что верила в правоту такого поведения, но еще и потому, что была убеждена – именно такое оружие способно победить в битве за сердца и умы мужчин и женщин.
Такая вера заставляла Лукрецию Мотт занимать активную, иногда даже жесткую позицию по вопросам, волновавшим аболиционистов того времени. Она возражала, когда британские аболиционисты купили свободу Фредерика Дугласа, и она продолжала самым решительным образом выступать против усилий некоторых добросердечных аболиционистов обеспечить свободу тому или иному рабу, выкупив его у рабовладельца. Временами она заходила так далеко, что выражала мнение, что помощь беглым рабам – не совсем подходящее занятие для аболиционистских обществ, хотя их члены могли поступать так частным образом, как поступала и она сама. «Если сложить всех тех, кто уже обосновался в Канаде и Либерии, все равно их будет гораздо меньше, чем число тех, кто каждый год рождается в рабстве», сказала она как-то раз членам Женского аболиционистского общества. «Наши усилия по-прежнему должны быть нацелены на уничтожение всей системы в целом, сверху донизу. Топор мы положим только у подножия гнилого дерева». И она все еще верила в то, что лучшим средством добиться этого будет бойкот товаров, произведенных с участием рабского труда.
Обычный поток визитеров проложил себе дорогу в новый дом на Арч-стрит, были среди них и женщины-лекторы. Все они интересовали Лукрецию, но сердце ее было с Элизабет Кэди Стентон и новым движением за равноправие женщин. Та неспешность, с которой женщины Филадельфии отреагировали на появление нового движения, разочаровала ее. Те немногие женщины, сосредоточенные подобно ей самой на реформах, были и так архи-заняты. Большинство квакеров по-прежнему предпочитали «держаться в тени». «За исключением немногих радикальных квакеров – хикситов – чьи имена вычеркнуты как нечистые, тема эта настолько скрыта в потемках, что не в силах  вынести тот яркий свет, который бросит на нее национальный конгресс», – писала она Элизабет осенью 1851 года. – «Мы обязаны усерднее трудиться в более скромных масштабах. Мы хотим, чтобы появились предвестники, чтобы мы услышали “глас вопиющего в пустыне”».
К июню 1852 года ей вместе с Мэри Грю удалось взрастить достаточный интерес для проведения региональной конференции в Вест Честере, Пенсильвания. Лукреция выступила с программным сообщением, в котором представила оптимистический обзор быстрого развития женского движения и попыталась защитить его возрастающую воинственность. Чтобы исправить несправедливость, сказала она, следует, прежде всего, определить, кто же является угнетателем. Такая тактика оказалась верной в борьбе против рабства, окажется она справедливой и в борьбе женщин.
«Женщине говорят – она сама виновата в том, что слишком легко соглашается на подчиненное положение; но на нее, так же как и на раба, давят законы, при составлении которых она не имела права голоса. И она раздавлена обычаями, проистекшими из таких законов. В силу этого она не может подняться, ведь она втоптана в грязь. Угнетатель не видит себя в таком свете, пока угнетенная не возопит об освобождении». Она отметила, что в законах штата Нью-Йорк уже достигнут некий прогресс в области медицины и дизайна, но только благодаря тому, что женщины решили бороться за свои права самым упорным образом. 
Реакция на Собрание Вест Честера подбодрила Лукрецию, и она написала Люси Стоун, что хотела бы приехать на следующую общенациональную конференцию в Сиракузы в сентябре, но ни в коем случае не согласится председательствовать там. Однако когда в Сиракузах проголосовали по этому вопросу, все голоса кроме одного были отданы за Лукрецию. Единственным исключением был Джеймс Мотт, беспокоившийся о здоровье жены и надеявшийся, что там смогут обойтись без нее. Его беспокойство оказалось вполне обоснованным, поскольку заседания оказались бурными и нелегкими. На них присутствовали несколько явных критиков женского равноправия. Среди них был Дж. Б. Брайэм, школьный учитель из Нью-Йорка, опасавшийся, что женщины не годятся для тех ролей, на которые они претендуют. Лукреция покинула председательское кресло, чтобы ответить, опираясь на доводы как религиозного, так и морального плана. Что же касается того, что женские голоса слишком тихие, и их не слышно, то, может быть, г-н Брайэм уже послал в Англию протест против обращения королевы Виктории к Парламенту?
Позже во время заседания, когда ее подруга и коллега Антуанетта Браун, выпускница Оберлина и рукоположенный священник, представила резолюцию, оправдывающую женское равноправие и опиравшуюся при этом на библейские обоснования, Лукреция вновь покинула кресло, чтобы выступить против. В аболиционистском движении, когда обе стороны пытались доказать, что Библия на их стороне, много времени было потрачено впустую. Лучше предоставить самоочевидной истине выставить собственные аргументы. «Не следует полагать, что все советы и рекомендации, высказанные апостолами своим современницам, подойдут для нашего более просвещенного времени; точно так же, не найдется в Библии ни единой цитаты, утверждающей, что все тексты оттуда обязательны для нас».
Во время все того же заседания, преподобный Джуниус Хатч, священник-конгрегационалист из Коннектикута, повторил прежние обвинения в том, что организаторы конференции не верили в первостепенное значение Библии, а посему являются безбожниками. Когда Лукреция и другие парировали подобное утверждение, он сменил угол атаки и набросился с критикой на женскую скромность, вернее, отсутствие у них таковой, и заявил, что они пытаются привлечь к себе внимание. Чтобы проиллюстрировать свое высказывание, он повторил некоторые «грубые замечания», которые отпускали мужчины, толпившиеся у дверей и провожавшие глазами входящих и выходящих женщин. Лукреция сделала ему замечание, но он продолжил в том же роде, пока в аудитории не послышались шокированные голоса. Тогда она язвительно заметила, что присутствующие женщины должны блюсти свое достоинство, даже если выступающий поступает иначе. И когда, тем не менее, он продолжил в том же духе, она резко призвала его к порядку и велела замолчать. «Пенсильвания Фримэн» в своем репортаже о заседании, отметила, что никогда ранее не было случая стать свидетелем такого твердого и эффективного ведения собрания. 
Но если реакция «Фримэна» была восторженной, другие газеты занялись нападками на саму идею конференции. Самым яростным противником выступила газета «Нью-Йорк геральд», редактором которой был Джеймс Гордон Беннетт: «Фарс в Сиракузах доиграли до конца. Сегодня мы публикуем последний акт, в котором увидим, как голосованием отвергнута власть Библии – этого идеального закона веры и практики для рода человеческого, а вместо христианского кодекса главенствующими провозглашаются так называемые законы природы». Он также утверждал, что оскорбительные замечания преподобного г-на Хэтча были прямым результатом того, что женщины сами напрашивались на обсуждение гендерных различий.
Конференция по равноправию женщин в Сиракузах была первой, на которой присутствовала Сьюзан Б. Энтони, хикситка, школьная учительница с резкими чертами лица. Подруга Люси Стоун, Эбби Келли Фостер и Элизабет Кэди Стентон, Сьюзан очень скоро завоевала сердце Лукреции благодаря той отваге и воодушевлению, с которыми она противостояла враждебному общественному мнению. С каждым годом противодействие женскому движению крепло. Введение в обиход блумерсов – наряда некоторых ранних феминисток, состоявшего из короткой юбки поверх широких шаровар, и реклама этой моды редактором «Лили» Амелией Блумер, дало критически настроенным газетным издателям почву для дальнейших насмешек. Тот факт, что очень многие женщины не понимали, да на самом деле попросту боялись требовать расширения своих прав, использовали и пасторы, и журналисты в качестве доказательства того, что воинственно настроенные женщины были «неженственные».
Поскольку сторонники аболиционистов, движения за трезвенность и борьбы за права женщин поддерживали друг друга, в общественном сознании все три движения слились вместе и образовали единый образ зла. В Нью-Йорке, где под руководством Таммани Холла демократы с особым рвением выступали против аболиционистов и их сотоварищей, капитан Исайя Райндерс и его банда из спортивного клуба стали появляться на каждом собрании.
Весной 1853 года в Нью-Йорке проводился Всемирный конгресс трезвенности. Когда в ходе работы конгресса его клерикальное руководство отказалось предоставить слово присутствовавшим женщинам, Сьюзан Б. Энтони, Эбби Келли Фостер и Антуанетта Браун, а вместе с ними целая группа феминистски настроенных мужчин и женщин, отказались участвовать в работе конгресса. В качестве следующего шага они запланировали проведение в сентябре в Нью-Йорке Всемирного конгресса трезвенности, на сей раз включавшего ту половину мирового населения, которую составляли женщины.
Лукреция пропустила весенний ажиотаж. В начале мая, чтобы выступить перед Филадельфийским Женским аболиционистским обществом, в Филадельфию приехала Соджорнер Труф. Остановилась она, естественно, у Моттов. Не успела уехать Соджорнер, как для участия в годовом собрании прибыла обычная толпа гостей-квакеров, как приглашенных, так и без приглашения. Между тем, Лукреция готовилась к свадьбе своей младшей дочери, Пэтти, собиравшейся замуж за банковского клерка Джорджа Лорда. Поскольку Джордж не был квакером, свадьбу нужно было делать дома, и после этого Друзья исключили Пэтти. Лукреция начала уже привыкать к тому, что ее дети, один за другим, покидали Общество Друзей.
Друзья-аболиционисты в округе Честер, уставшие бороться с консерватизмом Общества, организовали общество Прогрессивных Друзей Лонгвуда, которое следовало некоторым квакерским традициям и процедурам, однако не являлось формально квакерской организацией. У Лукреции появилось искушение присоединиться к новой группе. И все же, как она писала Уэббам, «у нашей молодежи мало интереса ко всем этим реорганизациям, и без этой кооперации они наверняка вымрут». Мотты посетили собрание Лонгвуда, но не присоединились к нему.
В письме Лукреции к Уэббам слышатся нотки печали. Хотя Анна Хоппер проводила аболиционистские ярмарки, а Эдвард Дэвис поддерживал Лукрецию в большинстве ее начинаний, все же у ее детей и внуков не было той глубокой преданности старинным традициям Общества Друзей, которые жили в сердце Лукреции. Не смогла она поделиться с ними и источниками своей духовной силы.
После свадьбы Пэтти Лукреция поехала в июле в Оберн навестить Марту. Семейство Райтов было счастливо – из Калифорнии приехал погостить блудный сын Таллмэн, подумывавший о том, чтобы остепениться и заняться работой на ферме своего отца. Лукреция навестила также и Элизабет Кэди Стентон, которая вновь осела дома с новорожденным младенцем. После целой когорты мальчиков в прошлом ноябре она родила «красавицу девочку». Рожала сама, с помощью повитухи, и не стала залеживаться после родов. Лукреция восхищалась присутствием духа своей молодой подруги, и очень хотела увидеть новое прибавление в ее семействе. 
Осенью, начавшейся с первой недели сентября в Нью-Йорке, Лукреции предстояло много встреч и поездок. На Всемирном конгрессе трезвенности она говорила о внутреннем единстве всех реформ, а Антуанетта Браун проповедовала перед пятью тысячами слушателей. Похоже было, что эти события инициировали волнения, возглавляемые бандой Райндерса. Лукреция согласилась председательствовать на следующем мероприятии, на Нью-Йоркской конференции по правам женщин, в Бродвейском Табернакле. Вероятно, как раз на том заседании Лукреция Мотт и встретилась с капитаном Райндерсом лицом к лицу. 
После долгой жаркой утомительной недели в Нью-Йорке Лукреция, вне всякого сомнения, была счастлива отправиться с Джеймсом в продолжительную неторопливую поездку. Путешествие для нее всегда было отдыхом и удовольствием. Возможно, так она удовлетворяла страсть предков-моряков к приключениям. Она любила сельские пейзажи, ей нравились люди, а больше всего долгие дни молчаливого дружеского общения с Джеймсом.
В Кливленде проводилась Четвертая общенациональная конференция по правам женщин. Во вступительной речи Лукреция упомянула несогласие женщин с этим движением. В тот самый день какая-то женщина в модном отеле заметила Лукреции, что блумерсы «оскорбляют чувство приличия». А как при этом была одета сама эта женщина? «Затянута так, что едва может дышать, а юбки такой длины, что когда она идет по пыльной улице, то собирает грязь точно метлой. И это считается красивым? И это модно?»
Приводя в качестве примера умственное развитие своих нантакетских прародительниц, которым она была благодарна за умение брать на себя ответственность, Лукреция предсказывала, что если с пути женщин уберут препятствия, они продолжат движение вперед. В то же время она предупреждала, что не следует предъявлять завышенные требования. «Иногда говорят, что, если бы соотнести усилия женщин с мужскими усилиями, то, к примеру, в Конгрессе, да и в других местах было бы меньше безнравственности. По моему мнению, нам не следует требовать для женщины больше, чем для мужчины; мы должны поставить женщину наравне с мужчиной, а не наделять ее властью или требовать признания ее превосходства над братом своим. Если пойти по этому пути, женщина, скорее всего, превратится в такого же тирана, как и мужчина – вспомним Екатерину Вторую. Всегда рискованно давать человеку власть над другими людьми. «И никого не зови хозяином своим…» – вот истинная доктрина. Но будем верить в то, что в будущем общество будет жить по-иному, и то, что положено женщине, и то, что положено мужчине, будут слиты в прекрасном и гармоничном единстве. И тогда, будем надеяться, в мире станет меньше, нежели сейчас, войн, несправедливости и нетерпимости».
Несколько позже в ходе конференции возник длительный спор по поводу библейской разумности подхода к вопросу о правах женщин. Некий д-р Невинс многократно пытался урезонить женщин оставаться под защитой мужей и отцов. Наконец, терпение Лукреции истощилось.
«Мы должны поблагодарить д-ра Невинса за его любезные опасения, – сказала она, – что мы, женщины, можем оказаться ввергнутыми в жесткие конфликты реальной жизни и быть захлестнутыми безбожием. Я благодарю его. Но в то же время должна заметить, что, раз уж нам удалось высидеть здесь сегодня и при этом остаться незатронутыми тем жестким конфликтом, в который он сам ввязался, и если нам удалось сохранить терпение, наблюдая за тем, как усердно он изготавливает соломенное чучелко, а потом швыряет его оземь, топчет и разрушает его, то я полагаю, нам можно позволить выйти в свет и вынести многое другое, оставаясь при этом невредимыми».
Когда заседания в Кливленде подошли к концу, Мотты вместе с Мартой Райт навестили Фольгеров, родственников, живших на противоположной стороне Огайо. В Цинциннати они встретились с ортодоксальным кузеном Лукреции Леви Коффином, принимавшем активное участие в работе подпольной железной дороги. Затем все они отправились по реке в Мэйсвил, Кентуки – городке на реке Огайо. Они проводили в дороге целый день, с одиннадцати утра и до десяти вечера, но Лукреция не уставала любоваться сменяющими друг друга пейзажами на берегу. В Мэйсвилле их встретил Джон Пелхэм, брат первого мужа Марты, и лунной ночью повез их в коляске к своему большому дому. 
Приезда Лукреции ожидали и к нему готовились. На следующий день была запланирована большая встреча с местными жителями. Опасаясь, что гостья может заговорить о рабстве, местный член церковного суда написал ей и попросил говорить «главным образом о мирных доктринах Иисуса из Назарета и Джорджа Фокса». Опасаясь далее, что и этот намек будет не понят, Джон Пэлхем поговорил конфиденциально с Мартой и убедительно просил ее повлиять на сестру, с тем, чтобы она постаралась избегать спорной темы рабства и сосредоточилась на темах религиозных. «Но рабство и есть религиозная тема», – ответила ему Марта. Сестре об этой просьбе она ничего не сказала.
Конечно же, Лукреция как раз и намеревалась воспользоваться представившейся возможностью для того, чтобы говорить о рабстве. 16 октября она обратилась к большой толпе с полуторачасовой речью, «посвященной темам теологии, войны, трезвенности и рабства». Согласно отчету, помещенному в местной газете, она завладела вниманием аудитории, обычно ведущей себя достаточно «неугомонно». Заканчивая свое первое выступление, Лукреция спокойно объявила, что тем же вечером состоится еще одна встреча, посвященная правам женщин. Послушать ее собралась еще большая толпа народу. Лукреция полагала, что эксперимент с высказыванием святой правды рабовладельцам был настолько успешным, что на сей раз она уговорила Люси Стоун приехать к ней в Мэйсвилл, чтобы выступить на тему о женском равноправии.
На собрании по женскому равноправию в Кливленде, Лукрецию избрали в комитет по сбору информации об образовательных и деловых возможностях, открытых для американских женщин. Вскоре после возвращения домой из долгого путешествия и отчета о нем на годовом собрании Пенсильванского аболиционистского общества она разработала вопросник по теме. Практическому уму Лукреции по-прежнему казалось, что продвижение женщин, как в сфере образования, так и области торговли и профессиональных занятий, есть наилучший способ убирать «барьеры», стоящие на пути.
Весной 1854 года она сообщила Томасу Вентворсу Хиггинсону, журналисту и феминисту, возглавлявшему этот комитет, что наняла специального человека для сбора фактов по занятости женщин в Филадельфии, но результаты оказались разочаровывающими. «Пенсильвания всегда замедленно реагирует на любое прогрессивное или новое движение». Она отметила, что в Филадельфии много женщин работает в розничных галантерейных лавках, но они, так же как и учительницы, получают половину зарплаты мужчин. «В нашем городе в публичной школе «Моудел энд Нормал» заработная плата директора-мужчины была 1200 долларов, а у женщины 500 долларов, при этом последняя делала больше и учила лучше. Недавно в организационных вопросах произошли изменения, и заработная плата женщин уменьшилась до 300 долларов, причем у них отняли по 200 долларов и добавили их мужчинам».
В октябре 1854 года в Филадельфии прошел Пятый общенациональный съезд по правам женщин. Его программа уделила особое внимание равноправию в сферах образования и приобретения профессии. Лукреция по-прежнему опасалась, что ее родной город слишком традиционен для того, чтобы хорошо отреагировать на общенациональную встречу. Она написала всем своим друзьям письма с убедительной просьбой приехать и погостить у Моттов. Разве не хочет Элизабет Кэди Стентон приехать и привезти свою красавицу-дочку? А может быть, Элизабет Нилл Гэй сможет вырваться ненадолго из своих бесконечных домашних дел? Несмотря на все ее страхи, многие пришли поучаствовать в работе конференции, и та прошла гладко. Главным источником раздражения был Генри Грю, старик-отец Мэри Грю. Он явился на конференцию, чтобы повторить все свои старые доводы в пользу запрета проповедовать женщинам. Лукреция ехидно заметила, что сам Генри Грю отнюдь не всегда следовал всем без исключения указаниям Библии. Иначе как же он женился во второй раз, вопреки тому, что св. Павел сурово осуждал повторный брак.
Приехала для участия в конференции и остановилась у Моттов Мэри Фрейм Томас, как раз в то время изучавшая медицину в Кливленде. Как-то раз они с Лукрецией болтали о чем-то и вдруг с изумлением увидели, как в дом ворвался чернокожий человек и спрятался за креслом в гостиной. По улице неслась ожесточенная погоня. Главарь толпы подошел к дверям и сказал Джеймсу Мотту, что, если он выдаст беглеца, то толпа немедленно разойдется. Лукреция присоединилась к мужу и спросила: «Что сделал этот негр? Если он совершил преступление, тогда нужно доказать это, и он понесет справедливое наказание. Вы не можете забрать его из нашего дома без соответствующих полномочий». После дальнейшего обсуждения было решено, что предводитель толпы и Джеймс вместе с чернокожим человеком отправятся в полицию. «Ты не боишься за Джеймса?» – спросила Мэри Томас. «Нет, ничто не может нанести вред моему мужу, – ответила она. – Он поступает правильно, и его так хорошо знают, что он сможет послужить защитой для бедняги».
На следующий год Мотты оказались вовлеченными в захватывающее спасение рабыни. Джейн Джонсон, рабыня из Виргинии, приехала в Филадельфию вместе со своим хозяином Джоном У. Уилером, послом Соединенных Штатов в Никарагуа. С ней были двое ее детей. По закону Пенсильвании, она могла объявить себя свободной. Об этом ей сообщила Пассмор Уильямсон, квакер и аболиционистка. Объединив усилия с Уильямом Стиллом и Комитетом Бдительности, она помогла найти безопасное укрытие для Джейн, после того, как она уйдет из отеля, где остановился Уиллер. Не сумев отыскать беглянку, рассвирепевший хозяин выдвинул обвинения против Уильямсон, Стилла и еще пятерых на основании Закона о беглых рабах. В ходе последовавшего процесса, защитник подумал, что было бы неплохо, если бы Джейн Джонсон сама появилась бы на процессе и дала показания. Дескать, ее не убеждали убежать, но она приняла самостоятельное решение после того, как Уильямсон представила ей все факты. Таким образом, члены Комитета Бдительности доставили ее в суд из укрытия. Ее сопровождала Лукреция Мотт, которая после дачи показаний отвезла рабыню обратно в дом на Арч-стрит.
«Не скажу, что мы, возвращаясь домой, ехали еле-еле, – писала Лукреция своей сестре Марте. – Миллер и полицейский, Джейн и я сама, еще один экипаж с четырьмя полицейскими для защиты – все это с ведома прокурора штата. Миллер и рабыня проскочили сквозь наш дом на Катберт-стрит и сели в тот же самый экипаж – он повез их кругом, чтобы избавиться от преследователей. А я побежала в кладовую и, захватив столько сухарей и персиков, сколько могла унести, помчалась за ними и еле успела бросить все это в карету».
Джейн и ее защитникам удалось ускользнуть от погони, и ее никогда не поймали. Однако Пассмор Уильямсон и Уильяма Стилла признали виновными в помощи при организации побега. Лукреция сочла решение председателя суда Джона Кейна отвратительным.
Лукреция была на митинге протеста и работала с Филадельфийским Женским аболиционистским обществом над подготовкой этого протеста. Ее младшая дочь Пэтти сидела дома, ожидая своего первого ребенка, Лукреция не могла оставлять ее одну на долгое время, и посему носилась туда-сюда. Она решила присутствовать на всех квакерских месячных собраниях, и у ортодоксов и у хикситов, с тем, чтобы убедить их подать протест против решения Кейна и заявление в поддержку Пассмор. Как обычно, Лукреция была обречена на разочарование, но изумляли ее непрекращающиеся попытки. 
Идеи, которые открыла для себя Лукреция Мотт и которым она посвятила свою жизнь – свобода рабам и равноправие женщинам – были неразделимы. И было бесполезно пытаться сосредоточиться на одной или другой. Обе требовали полной и безграничной, самоотверженной отдачи. За те пять лет, что прошли со дня принятия Закона о беглых рабах, недовольство общественности аболиционистской агитацией переросло в ярость по поводу движения за равноправие женщин. Радикальные реформаторы ныряли из одного кризиса в другой без передышки. Ведомая своим чувством хождения в Свете, Лукреция Мотт использовала каждый миг, каждую кроху энергии на то, чтобы откликаться на бесчисленное множество призывов возглавить руководство движением.
ГЛАВА 14
Мать равноправия
В 1855 году Лукреции исполнилось шестьдесят два года. Она все еще была эффектной женщиной, темноволосой, со сверкающими глазами  и розовыми щеками. Но в глубоких тенях, залегших в уголках губ, пряталась боль от стресса и постоянно расстроенного пищеварения.
Темп ее жизни требовал теперь расплаты. Иной раз ее буквально сгибало напополам от боли в желудке. Кроме того, начались проблемы со спиной, скорее всего, это были первые симптомы остеопороза.  И все же, она никогда не позволяла болезням  мешать исполнению взятых на себя обязательств. Она отмахивалась от увещеваний своей семьи, и, чувствуя себя скверно, все-таки отправлялась в долгое утомительное путешествие, которое напугало бы мужчину или женщину в два раза крупнее и в два раза моложе. При этом она  не теряла оптимистичной уверенности в том, что скоро ей  станет намного лучше.
Более двадцати лет жизнь Лукреции вращалась вокруг аболиционистского движения. Теперь, когда оно уже не было заботой нескольких фанатиков, но превратилось в предмет общенациональных дебатов, было немыслимо отказаться от участия. Да и новое движение за права женщин не желало оставить ее в покое, и ее собственная совесть не позволяла ей отказаться от участия, хотя время от времени Лукреция и принимала такое решение. Элизабет Кэди Стентон, Люси Стоун и Сьюзен Б. Энтони продолжали обращаться к ней за советом и умоляли согласиться председательствовать на  общественных собраниях, где ее спокойный авторитет помогал поддерживать порядок и создавал улучшенный имидж для нового движения. Однажды  Элизабет Кэди Стентон сказала «а как она умеет легонько и как бы в шутку осадить оратора на общественном собрании, так искусный наездник трогает своих лошадей самым кончиком кнута». Ее добродушное подшучивание заставляло замолчать  самых решительных критиков, никого при этом не обижая.
Когда-то Лукреция решила,  что в шестьдесят лет перестанет проповедовать и выступать публично и даст возможность занять свое место тем многочисленным женщинам, как в Обществе Друзей, так и реформистских движениях,  которые моложе и крепче физически. Она давно заметила, что многие пожилые квакеры продолжают  говорить на собраниях и после того, как голоса их стали скрипучими, а высказывания банальными. Лукреция была полна решимости не повторять подобные ошибки. Она также хорошо помнила предостережение своей матери: «Никто не желает слушать разговоры стариков». Иногда ей доводилось испытывать недовольство собственными выступлениями. Когда до нее дошли слухи, что Люси Стоун была расстроена после одного из своих выступлений, Лукреция искренне ей посочувствовала. «Как же хорошо мне знакомы ее чувства! Как часто я сама просила, чтобы разверзлась земля и поглотила меня, бедную и униженную».
И все же теперь, когда ей было уже за шестьдесят, письма с приглашениями сыпались со всего восточного побережья, и даже из Огайо. Лукреции было трудно отказываться. У нее сложилось достаточно реалистичное мнение о своих способностях. Лукреция знала, что она не самая блестящая и красноречивая из лидеров движения за женское равноправие «Меня явно переоценивают», – частенько говаривала она. Но Лукреция также понимала, что никто лучше её не может расшевелить слушателей. Это умение она приписывала способности служить каналом-проводником для божественного вдохновения. Это был дар, и она не имела права отказываться от применения этого дара. Вот поэтому Лукреция уступала, когда ей говорили, что только она способна предоставить водительство и поддержку маленькой группке реформаторов. Уникальная комбинация потребности в одобрении, чувство несправедливости и  движущая вперед квакерская совесть, поставившая ее на этот путь более пятидесяти лет тому назад, по-прежнему толкала ее на одинокую роль первопроходца. Назад дороги не было. 
Ее потребность помогать женщинам, занимающимся профессиональной деятельностью, привел к спонсорству начинающей молодой юристки Эммы Р. Коэ, учившейся в Филадельфии в офисе сочувствующего движению адвоката. В феврале 1855 года Лукреция сопровождала Эмму в Гаррисберг и поддерживала ее, пока та обращалась к легислатуре штата с просьбой о присвоении статуса  адвоката. Как лаконично заметила Лукреция, «их выслушали доброжелательно», и Эмму допустили к юридической практике.
Вскоре после этого она получила письмо от Элизабет Кэди Стентон с просьбой о помощи в работе над давно обещанной книгой об истории женского равноправия. Не желая отвечать формальным посланием какого бы то ни было рода, Лукреция откладывала ответ в течение трех недель, и, наконец, написала длинное письмо с рассказом о судьбах нескольких первых женщин Нантакета. «Но в своей будущей книге ты должна отдать себе должное, – советовала она Элизабет. – Помни, первая конференция начиналась с тебя». 
В своем письме Лукреция упомянула, что была весьма занята семьей из двадцати человек. После короткого периода жизни в северном Нью-Джерси Пэтти и Джордж вместе со своим ребенком Нелли, вернулись под родительский кров. «Семья должна быть вместе», – сказала Лукреция. Возможно, она думала о Таллмэне. В конце 1853 года он снова отправился в путешествие, на сей раз в Чили. На какое-то время Райты потеряли с ним всякую связь, затем до них дошли слухи, что он возвращается домой на корабле. Однако в гавани Сан-Франциско произошла трагическая случайность: Таллмэн погиб, когда гик порывом ветра перебросило с борта на борт. Лукреция делала все, что могла, чтобы утешить Марту, и пригласила двух племянниц Райтов погостить в Филадельфии.
Жизнь продолжалась – Элизабет Кавендер ждала третьего ребенка в мае, а Анна Хоппер в январе родила мальчика. Анне было сорок три года. В своих семейных рассылках Лукреция писала, что была удивлена не больше, чем, если бы сама родила ребеночка!
В эпицентре всей этой бурлящей семейной жизни Лукреция Мотт была счастлива, занимаясь подготовкой к очередной свадьбе. Кэролайн Чейз Страттон, вдовствующая кузина Коффинов и большая любимица Лукреции собиралась замуж за вдовца Чарльза Вуда из Оберна, Нью-Йорк. Предстояло побывать на бесчисленном количестве свадебных приемов, подрубить несметное число простыней, сшить новые платья. Сама Лукреция отдавала предпочтение простым и скромным квакерским цветам и фасонам, но ее дочери и внучки осваивали новые фасоны. Хотя ни одна из них не отваживалась на такие мирские модели, как новомодные юбки с кринолинами.
Предвидя огромный объем шитья, Лукреция решила сэкономить время, купив одну из тех изумительных швейных машинок, что были выставлены на Всемирной выставке в Нью-Йорке в 1853 году и уже  начали появляться в частных домах. Она наняла женщину, чтобы та пришла к ним и дала ей и дочерям несколько уроков  работы на «машине». Но предприятие провалилось. Учительница шитья появилась в доме около полудня, и ее пригласили к обеду вместе со всей семьей. Как обычно, за столом было много смеха и шуток. Что-то из сказанного пришлось портнихе не по нраву. Она встала, надела шляпку и удалилась решительным шагом, прежде чем Лукреция могла выяснить, в чем дело. Ну, а после они сами разобрались в том, как работает швейная «машина».
Как обычно, появлялись все новые гости. Марта Митчелл, первая американская женщина-астроном и кузина Коффинов с Нантакета, приехала вместе с отцом. Мария, преследуемая религиозными сомнениями, сконцентрированными на вопросе жизни после смерти, обсуждала с Лукрецией свой недостаток веры. После ее визита Лукреция писала в семейном письме: «Она не вполне укоренилась в своей религиозной ереси».
Поддерживать бесперебойную рассылку семейных писем Коффинов стало огромной работой. Лукреция настаивала на том, чтобы, невзирая на мольбы детей, включать в письма абсолютно все и обо всех – все новости личного плана и  все прочие новости («Рассказывайте о своих проблемах, нуждах, семейной жизни, мы хотим знать все», – твердо писала она). Ей нравилось, когда вся семья собиралась послушать каждое новое письмо. Поскольку письма приходили часто, то и семья собиралась почти каждый день.
Собственный метод Лукреции в написании писем заключался в следующем: она перечитывала письмо, ответ него писала, комментируя каждый пункт, а затем сообщала собственные новости в форме дневниковых записей. Дочь моряка, она так и начинала каждое письмо с описания погоды. «Облачно, прохладно для мая, дует северо-западный ветер».
Первого мая Люси Стоун вышла замуж за Генри Блэквелла, аболициониста и брата Элизабет Блэквелл, первой женщины-врача в Америке. Лукреция была посвящена в тайну их помолвки  с самого начала. Она одобрила брак, но считала, что Люси не должна на годы отказаться от любой активной работы, как того требовала от новобрачной старая традиция. Женское движение слишком в ней нуждалось. Она не знала о решении Люси оставить девичью фамилию, и была сначала удивлена. «Почему бы просто не добавить Блэквелл, как делают французы, – Люси Блэквелл Стоун? – предложила она. – Конечно, это твое дело». Решение Люси в итоге заставило ее изменить собственные привычки. На конверте с письмом к своей племяннице Анне Темпл Браун, она поставила ее имя, а не имя ее мужа, Уолтера Брауна. «Поскольку нас, истинных защитниц женщин, так мало, то кому-то нужно быть и экстремистом, – поэтому я пришла к поддержке решения Люси Стоун оставить свое имя».
Многие годы Лукреция Мотт энергично возражала против любой свадебной церемонии, включающей обет послушания со стороны жены, и в нескольких случаях даже поправляла священника, когда он объявлял пару «мужчиной и женой». Лукреция настаивала на том, что правильно говорить «мужем и женой», поскольку несправедливо подразумевать, что роль женщины изменилась и она стала женой, тогда как мужчина так и остался мужчиной, не став мужем. Когда ее просили дать автограф или подарить фотографию, она часто писала свой любимый девиз: « В истинном брачном союзе муж и жена равно независимы, их зависимость взаимна, и их обязательства обоюдны».
Когда Мотты поздравляли Друга, недавно унаследовавшего дом и много иной собственности, он возражал, утверждая, что не так уж и обеспечен, поскольку нужно содержать мать. А разве его мать не работала упорно много лет? – жестко спросила Лукреция. И разве не лучше было бы сыну сказать, что ему позволено жить в ее доме?
Домочадцев в доме 338 по Арч-стрит становилось все меньше. Эллен Райт поступила в школу Иглсвуд, открытую как часть утопической коммуны Теодором и Ангелиной Уэлд вместе с Сарой Гримке в Раритане, Нью-Джерси. Туда же, когда они достигали нужного возраста, посылали и  других детей Райтов. Райты и Мотты интересовались этой школой и выручали Теодора Уэлда, когда у того случались финансовые затруднения. Источником радости для Лукреции стало председательство ее сестры на конференции по правам женщин в Саратоге летом 1855 года. В прошлом Марта старалась держаться в стороне от реформистских движений, и уговаривала Лукрецию играть менее активную роль. Теперь же,  однако, она сама становилась лидером. Частично это объяснялось ее растущей дружбой со Сьюзен Б. Энтони, жившей неподалеку. Сьюзен была любимицей Лукреции.
К другой соседке Марты, Эмили Хоуланд из Шервуда Лукреция испытывала куда более спокойные чувства, ведь Эмили говорила, что предпочитает более спокойную  работу на общее дело. «И я так рада, что есть еще среди нас люди, помимо Эмили Хоуланд, готовые посвятить свое время и таланты борьбе за Дело Женщин. Что ж, пусть будет очередная Эмили. И пусть она делает всю спокойную работу, какую только может, – но только пусть не умеряет ни на йоту свой искренний чистосердечный пыл С.Б. Энтони, и ни единого слова не выбрасывает Э.К. Стентон из своих энергичных и живых литературных произведений. Люси Стоун стоит дюжины таких Эмили Хоуланд, или любых иных спокойных помощниц – я хочу, чтобы нас слышали все, чтобы мы были настоящими ораторами-громовержцами».
Пропустив конференцию в Саратоге, Лукреция была полна решимости попасть в Цинциннати, где проведением всего мероприятия собиралась руководить Марта. В октябре, после рождения ребенка Пэтти, она одна отправилась в четырехдневное путешествие. После Цинциннати обе сестры вместе посетили Кливленд, Сиракузы и Олбани, где Марта председательствовала еще на одной конференции по правам женщин.
Из Олбани Лукреция, теперь уже в одиночестве, поехала в Нью-Йорк проповедовать на собрании Роуз-стрит. Ее старый нью-йоркский антагонист Джордж Ф. Уайт уже умер, но новый оппонент Ричард Кромвел взял на себя задачу поправлять теологические высказывания Лукреции, сделав из этого занятия чисто личную заботу. Он следовал за Лукрецией от собрания к собранию, постоянно держась поблизости, и добрался до Филадельфии, чтобы посмотреть, что можно сделать, дабы добиться исключения ее из членов Общества.
На Роуз-стрит в ноябре Лукреция осудила «Искусство правления и вмешательство духовенства в мирские дела», заявив, «что протестантство было всего лишь модификацией, но отнюдь не исчерпывающей реформой суеверия»,  и призвала к «религии, опирающейся на веру в способность человека к совершенствованию, и следующую примеру Христа, делающего добро». Ее проповедь, опубликованную в «Нью-Йорк Таймс», сочли красноречивой и эмоциональной. Ричард Кромвел, однако, думал по-своему и поднялся со своего места предостеречь слушателей: «Остерегайтесь, чтобы уберечься от порчи, которую могут наслать на вас через философию и суетное лукавство и столь же суетное тщеславие», махнув при этом рукой в сторону Лукреции. На следующий день Кромвел был среди слушателей, когда Лукреция говорила на Бруклинском собрании, и снова встал, на сей раз протестуя против упоминания  имени Элиаса Хикса рядом с Уильямом Ллойдом Гаррисоном. «В задних рядах послышалось шиканье, и кто-то даже потребовал «вывести  его», но я ничего этого не слышала», –писала Лукреция Марте. Пожалуй, это был один из последних моментов, когда на квакерских собраниях Лукреции пришлось столкнуться с открытыми нападками на себя. Симпатии хикситов медленно, но верно склонялись в ее сторону – возможно, частично потому, что она привела в организацию много новых членов, возможно и потому, что она четко формулировала либеральную религию, хорошо подходившую к социальным и экономическим условиям нового века. Однако некоторые нью-йоркские квакеры продолжали подозревать Лукрецию в ереси. «Она, скорее, уравнивает милосердие природы человеческой с  усилиями Божественного Духа, – раздраженно писал один проповедник. – Она совершенно  не уделяет внимания … второму рождению или духовному возрождению».
Вернувшись в Филадельфию, Лукреция приняла участие в заседании, посвященном подготовке Ежегодной аболиционистской ярмарки. Там она услышала, как Плиний Чейз, квакер и бизнесмен, читал отрывки из «Листьев травы», книги, только что  опубликованной бруклинским печатником Уолтом Уитменом. Лукреция слышала, что Эмерсону стихи понравились,  и решила для себя, что эта поэзия «несколько в эмерсоновском стиле; своего рода безграничная и чрезмерная поэзия, восхваляющая Америку и показывающая нам, что есть истинная поэзия». Эдвард Дэвис пришел в такой восторг, что послал за экземпляром для своей семнадцатилетней дочери Анны. В то время, когда многие консервативно настроенные люди считали Уолта Уитмена аморальным, его либеральный дух нашел живой отклик у Лукреции и ее семьи.
3 января 1856 года Лукреция отпраздновала свое 63-летие. На семейном празднике присутствовали двадцать два взрослых и тринадцать внуков. Радость события была омрачена тяжелым гриппом любимого восьмилетнего внука Джорджа Хупера. Грипп перешел в круп, и ребенок через  несколько дней умер. Лукреция боролась за его жизнь, она пригласила нескольких врачей. «Даже лучшие из них знают так мало», – горевала она. Грипп обрушился на город. Через несколько недель она узнала, что у ее племянницы, Анны Темпл Браун, которая жила в Германтауне, на руках оказалось двое больных детей. Стояла снежная ночь, на улицах остались лишь немногие экипажи-конки, но Лукреция, ускользнув от бдительного семейства, проехала до конца маршрута конки. А затем шла с полмили против снега, бившего ей в лицо. Она добралась до Браунов и сказала, что ее высадили у ворот, но не уточнила, у чьих ворот, как призналась потом Марте. У обоих деток была высокая температура, всю ночь они не спали. «Каждый час что-то было необходимо, и я была рада, что оказалась там. Не то, чтобы я могла многим помочь, но Анна призналась – ей стало намного легче от  одного сознания, что кто-то делил с ней все волнения».
Оба ребенка Браунов выздоровели, хотя младший мальчик частично оглох. 
Лукреция вновь сосредоточила внимание на движении за женское равноправие. В апреле к Моттам с визитом приехала Кэтрин Бичер, помимо этого она намеревалась прочитать несколько лекций. По отношению к Кэтрин у Лукреции были смешанные чувства. Она помнила, что когда-то Кэтрин возражала против того, чтобы сестры Гримке выступали с публичными лекциями – аргументы ее  опирались на стандартные библейские доводы. Однако она стала защитницей женского образования. И все же Лукреция пригласила ее остановиться в доме у Моттов и согласилась сидеть с ней рядом на трибуне, когда Кэтрин обращалась к аудитории, в которой сидели более тысячи учителей средних школ, в основном женщины, причем школы в этот день отменили занятия, чтобы учителя могли присутствовать на лекции.
«Она говорила хорошо, только слишком тихо, – писала Лукреция Марте. – Для настоящего громкого голоса нужен настоящий квакер… Она же просто публикует еще одну работу, и, согласно своему характеру настоящего янки, она, преследуя свои личные цели, постаралась привлечь внимание к своей последней работе и к другим пособиям, и объяснила, где их можно приобрести». Лукреция напомнила ей, как когда-то она предсказывала, что женщины будут выступать публично, и даже смогла удержаться от ехидных упоминаний, что некогда Кэтрин выступала против Сары Гримке.
Вечером после лекции Лукреция пригласила восьмерых гостей присоединиться к семье Моттов-Дэвисов за чаем. Как обычно, чтобы вечер выглядел по-настоящему парадным, подали устрицы, маринованный язык и мороженое. Как только разговор зашел о  том, сам ли Шекспир написал свои пьесы, Лукреция спросила – а зачем, собственно говоря, нужны доказательства того, что был только один Шекспир? Почему бы всем не быть гораздо счастливее от мысли о том, что их было целых десять, точно так же и Бог заслуживает того, чтобы ему приписали несколько мессий, а не только одного-единственного? По словам Лукреции, Кэтрин Бичер «стерпела это еретическое высказывание лучше, чем ожидалось. Когда все направились в гостиную, Миллер задержался, чтобы посмеяться, и спросил меня, вернее, поздравил со столь весомым высказыванием на тему моего любимого конька – разговора о Мессии. И это были не просто слова, а как говорила моя  мама, сама суть его отношения к вопросу».
Хотя Миллер и Сара МакКим по-прежнему присутствовали на почти каждом званом вечере у Моттов, Миллер и Лукреция теперь постоянно ссорились. Миллер возражал против пацифизма Лукреции, против ее бескомпромиссной защиты прав женщин и против ее еретических высказываний. У Лукреции были опасения, что в его характере вновь проступают черты фанатика. Но, несмотря на это, между ними сохранялась глубокая и прочная связь.
Муж и дочери Лукреции снова умоляли ее замедлить темп жизни, но она и слышать об этом не желала. Она считала, что этой весной чувствует себя лучше, чем уже в течение долгого времени, и все это благодаря решению отказаться от всех диет и попросту есть все, что хочется, следуя указаниями природы. Ей в руки попала книга, перевод с французского, пропагандирующая такую натуральную систему, и она послала ее Марте, беспокоившейся о внучке с «расстройством» желудка.
К несчастью, природные предпочтения Лукреции вели ее к жирной и острой пище, ей нравилось пить много кофе, лакомиться крыжовником и клубникой со сливками, а тут еще и устрицы, маринованный язык или селедка, жирная отварная треска и кукурузный пудинг. Она попробовала сидеть на диете Грэхема и есть отруби, но осталась о ней невысокого мнения. Не удовлетворила ее и модная водная диета. Лукреция была уверена, что ее проблемы со здоровьем проистекают от умственного перенапряжения, и поскольку у нее не было ни малейшего желания от этого отказываться, она была обречена на взлеты и падения.
В промежутках между гостями, встречами по поводу ярмарки и домашней работой Лукреция еще всегда занималась нищими. К тому времени ее репутация щедрой филантропки привела к тому, что поток мужчин и женщин к семейным дверям не ослабевал. Многие из визитеров были черными, поскольку широко распространилось ее имя – «Богиня чернокожих». Во времена отсутствия общественных организаций, призванных заниматься нуждами бедных людей, попавших в трудную ситуацию, Лукреция, хотя ее семья и протестовала, делала для своих посетителей все, что могла. Вместе с обычными нищими приходили мужчины и женщины, собиравшие деньги на такие проекты, как Школа дизайна для женщин и Женский медицинский колледж. Лукреция всегда щедро давала деньги, обещая себе ввести еще более строгую экономию в хозяйстве, дабы возместить чувствительные потери из семейного кошелька.  
Как писал Джеймс Мотт другу в этот период: «Практически каждый день к Лукреции являются самые разные люди – всех сословий, богатые и бедные, за советом, за помощью и просто, чтобы выказать уважение, и т.д., и т.д. Иной раз предмет их обращения меня забавляет. Кажется, что некоторые люди считают, что она может сделать все что угодно. На самом деле, она действительно делает очень много. Никто у нас в семье не знает и половины, и уж точно никто в семье не знает всего».
Подходила к концу весна 1856 года. Мотты были заняты семейными делами. Они решили перестроить дом Шауэров, находившийся рядом с Оук Фарм. Джеймс купил его как будущее жилье для Пэтти и Джорджа Лордов. Дэвисы планировали переехать на ферму и жить там постоянно со следующей весны, а Марианна и Томас Мотты тоже собирались купить дом поблизости.
Однако события в Канзасе отодвинули местные занятия на задний план. Конгресс не смог найти выход из тупика и решить, будет ли Канзас территорией, свободной от рабства, или же рабство там сохранится. В результате решать проблему предоставили самим жителям. Поборники свободного штата заняли одну часть Канзаса, сторонники рабовладения – другую. К обеим сторонам примкнули единомышленники из других штатов. Имели место множество инцидентов, но  настоящая гражданская война разразилась в мае. Многие аболиционисты, никогда ранее не выступавшие на стороне непротивления, объединились для закупок ружей, чтобы потом послать оружие силам Свободных Штатов. Кое-кто из непротивленцев поступились своими  принципами и делали то же самое. В конце мая Джон Браун и четверо его сыновей вместе с двумя приверженцами убили в Потаватоми пятерых колонистов, сторонников рабства. Все лето бушевал вооруженный конфликт.
Лукреция Мотт осталась верной непротивлению и поссорилась с Миллером, поддерживавшим Брауна. Казалось, что даже Гаррисон несколько поколебался в своих принципах отказа иметь какое-либо дело с правительством. В выборах 1856 года на пост президента от недавно созданной Республиканской партии, выступавшей  за свободный от рабства Канзас, претендовал Джон Фримонт. Против были демократы во главе с Джеймсом Бьюкененом и Миллард Филлмор, представлявший Партию «незнаек». Гаррисон полагал, что Фримонт был безусловно лучшим кандидатом, и сказал, что принес бы ему миллион голосов, если бы не моральное предубеждение против голосования. Впоследствии он начал все теснее сходиться с республиканцами. Неужели никто из ее давних соратников не был готов хранить верность моральным принципам, лежавшим в основе аболиционистского движения?
В августе Мотты постарались на время отодвинуть все эти треволнения, чтобы насладиться совершенно особенным событием – поездкой на Нантакет. Лукреция хотела показать маленьким внучкам свой родной остров, познакомить их с семейными корнями. Нантакет показался ей таким же чудесным, как и всегда. Южный берег превратился в место для купания, где в любое время можно было обнаружить в холодном прибое до тридцати смельчаков. «Там есть две кабинки для переодевания, и оттуда появляются такие фигуры!» – писала она Марте.
Осень началась с обычной череды заседаний комитетов, семейных встреч и визитов знаменитостей. Среди последних был Джордж Куртис, автор и издатель «Харперз Мансли». Лукреция была гостеприимной хозяйкой, но считала, что Джорджа следовало бы просветить по вопросам женского равноправия. «Я сказала ему, что, если бы Гарвард и другие колледжи были бы закрыты для мужчин так же, как и для женщин, то и среди мужчин не было бы столь утонченного интеллекта, которым мы сейчас так гордимся».
Она не оставляла попыток привлечь в движение за женское равноправие Элизабет Нилл Гэй, когда-то ездившую вместе с ней в Англию. Она послала Элизабет гору литературы, включая книгу Мэри Уоллстонкрафт «В защиту прав женщины», с просьбой передать все Куртису, другу семьи Гэй, с увещеванием, чтобы он приготовил подобающую речь о женщинах. Лукреции казалось, что Лиззи слишком много сидит взаперти и мало выходит в люди. «Мужчины за целый день встречают так много иных людей, что для них спокойный вечер в удовольствие, тогда как их жены, такие как Лиззи Гэй, тоскуют по человеческому общению», – писала она Марте.
Конференция по правам женщин несколько раз откладывалась, и наконец, было решено провести ее в ноябре в Нью-Йорке. Председательствовать должна была Марта. Марта приехала в Филадельфию с тем, чтобы они с Лукрецией могли отправиться в Нью-Йорк вместе. В ночь выборов она была у Моттов. Снова возросло напряжение между силами, выступавшими за и против рабства. За день до выборов вышел экстренный выпуск с критикой «аболиционистов образца и подобия Лукреции Мотт» и Э.М. Дэвиса, ее зятя. Марта втайне опасалась, что толпа нападет на дом. Но Лукреция вместе с семьей были привычны к такому положению дел. «Они не боялись и не тревожились», – писала Марта Дэвиду.
После заседаний в Нью-Йорке, посвященных правам женщин, где выступала Лукреция, в Филадельфию для участия в цикле лекций, читавшихся в Филадельфийском зале музыкального фонда, должна была приехать Люси Стоун. Она собиралась говорить о приграничных проблемах в Канзасе. В последний момент Люси написала, что собирается отменить лекцию, поскольку в зал музыкального  фонда не допускались черные. Мотты, невзирая на весь их либерализм, явно не придавали этому вопросу такого большого значения. Они оба написали Люси по отдельному письму, убеждая ее не отменять лекцию. В конце концов, она не могла изменить весь цикл, а контракт на ее участие уже был подписан. Нарушить контракт, как писала ей Лукреция, как раз и будет выглядеть «женственно и капризно». Джеймс добавил, что Мотты часто посещали лекции в этом зале и пользовались городским общественным транспортом, куда не допускались «цветные», и не видели при этом необходимости «не допускать себя  тоже». Однако Люси дала им почву для размышлений. Несколько лет спустя они участвовали в кампании против дискриминации в общественном транспорте. 
Год закончился, как заканчивались теперь все года в жизни Лукреции – ежегодной аболиционистской ярмаркой. Это событие, проходившее теперь под руководством деловой старшей дочери Лукреции Анны Мотт Хоппер, собрало для антирабовладельческого движения две тысячи долларов. На подготовку таких ярмарок уходили месяцы – женщины собирались в кружки рукоделия задолго до начала работы ярмарки, мужчины и женщины были заняты планированием. Мероприятия носили светский характер, и, конечно же, там обсуждались проблемы аболиционистского движения. Лукреция считала, что система работала отлично, и возражала, когда Миллер предложил заменить лекции. Лукреция, безусловно, была прагматиком, она даже доказывала, что Филадельфийское Женское аболиционистское общество, организовывавшее ярмарки, не должно менять свое названия только для того, чтобы принимать туда и мужчин. Система работала хорошо, так что и не нужно ничего трогать.
Вера Лукреции в способность женщин расти и развиваться, продвигаться вперед «по шкале бытия» укреплялась с каждым годом благодаря деятельности Женского аболиционистского общества, Женского медицинского колледжа и Школы дизайна. И все же нельзя было верить в то, что женское движение станет развиваться само по себе. Его все время необходимо было подталкивать и подстегивать. Лукреция в 50-е годы, вдохновляя, вербуя новых участниц, защищая и объясняя, была матриархом нового движения. Частенько для разрешения конфликтов она брала на себя функцию миротворца. «Передо мною лежат горы писем по вопросам прав женщин, и  все они ждут ответа, – писала она Марте. – Так что же странного в том, что меня скрутило от диспепсии?» 
ГЛАВА 15
Переезд за город
В середине марта 1857 года Джеймс и Лукреция Мотт переехали из своего дома на Арч-стрит к северу от города, в перестроенный деревенский дом в Челтен Хилз, вокруг которого простирались бескрайние поля. Здоровье и настроение Лукреции настолько улучшились, что переезд уже не казался ей необходимым, но Джеймс был так счастлив от этой возможности, что она не собиралась жаловаться. «По крайней мере, пока у меня не появится такое желание», – писала она Марте.
В старом доме 338 состоялся «прощальный вечер», на котором умница Марта прочитала стихи:
Поплачем же о славе дома 338!
Поплачем о Джеймсе и его супруге Лукреции,
Поплачем о том, что в голову им пришла мысль
Продать хоромы дома 338!
Поплачем же о славе дома 338!
Поплачем о знаменитых и неизвестных, 
которым уж никогда не сиживать
в доброй старой гостиной в доме 338!
Поплачем же о славе дома 338!
Поплачем о нищих попрошайках, кто рано утром и поздним вечером 
Валили неослабевающим потоком,
Стучали иль звонили в дверь дома 338!
Вторая поэма Марты, прочитанная в тот же вечер, включала двадцать два стиха, посвященных каждому члену семьи, а кроме них там упоминались и многие гости:
Кому наскучили всемирно известные знаменитости,
Кто ищет мирной жизни, увенчанной
Продажей дома в городе?
Джеймс Мотт

Кто утвердил продажу  дома,
Кто торопил его со сделкой,
Кто так желал ускорить сей процесс?
Лукреция
Кто первым сельский дом нашел,
И кто купил у фермера непритязательный участок,
Но с дивной красотой кругом? 
Эдвард  Дэвис
Кто войдет в тот старый дом,
И сложит на пол все свои пожитки,
И скажет – поживем-ка мы здесь хоть недельку,
А может быть и  дольше?
Друзья из Годового собрания
Кто встретит их там  с ужасом в лице
И скажет им – кормежка завершилась,
Предложит повернуться и уйти, 
И больше никогда не возвращаться? 
Миссис Аллен (новая владелица)
К началу лета 1857 года Мотты уже более-менее обжились в новом доме, который назвали Роудсайд. Лукреция была в восторге от старомодной сельской гостиной, обогреваемой печью Франклина, что, по ее мнению, только добавляло очарования. Она настояла на вырубке кустарника и отказалась повесить тяжелые шторы, модные в то время – чтобы внутрь свободно лился свет. В результате получилась жизнерадостная веселая комната, освещенная «Небесным Светом», в которой самым приятным образом повсюду были разбросаны книжки и игрушки внуков. Ей также нравилось каждый день работать в саду, полоть сорняки или собирать овощи к столу. Рано утром она рвала горошек и никому этого не доверяла. Ей нравился запах влажной земли и сверкание росинок на траве.
Однако ее удовольствие от нового дома омрачал финансовый кризис, начавшийся в августе с банкротства Огайо Лайф энд Траст Компани. По мере того, как нарастала паника, Лукрецию все больше беспокоили условия жизни, в которых оказались трудящиеся. «Что будут делать эти тысячи мужчин, женщин и детей, когда лишаться работы?» – задавала она Марте риторический вопрос. Она вернулась в город, чтобы навестить «цветные» школы и распределить одежду из Промышленного дома, мастерской для бедных. Потом она рассказывала, что доктор-квакер осматривал  больных в столовой для бездомных, где каждый день питались тысяча двести человек, а школа и дом трезвости  использовались под жилье для бездомных. «Продукты и уголь беднякам продают задешево, и все равно тысячи нуждающихся – в лохмотьях, вшах, грязи. Где же радикальные реформы?!!»  
Но в какой же радикальной реформе нуждалась страна? Она слушала бизнесменов, винивших банки в возникновении паники, тогда как другие заявляли, что все несчастья из-за нехватки протекционистских тарифов, и задавалась вопросом, а может и тем и другим следует больше винить «модных женщин, подметающих улицы дорогой парчой». Она была уверена, что в происходящем есть и вина рабства, и что паника в определенной степени есть результат жестокости и злоупотреблений рабовладения. Она, однако, в отличие от многих других, не делала вывода, что Господь наказывает нацию за грехи. Скорее, человечеству в очередной раз не удалось верно понять законы природы, управляющие вселенной. «Все мы преисполнены тревоги и сострадания; но все же происходящее является неизбежным результатом чрезмерного объема торговли на заемный капитал, дешевых кредитов, банковских дисконтов и т.п. и является естественным следствием нарушения физических законов. Странно, что такой здравый философский подход не распространяется на коммерческую практику, в отличие от всех прочих отраслей естественных наук».
Беспокойство Лукреции о финансовой панике нашло свое отражение в ее проповедях того периода. Выступая в Ярдливилле, Пенсильвания, она сказала: «Нужны проповедники, выступающие против существующих монополий и банковских институтов, которые делают богатых еще богаче, а бедных еще беднее… наличие таких богатых противоречит духу нашей Республики». В Бристоле, выступая перед квакерами, она заявила: «Недостаточно быть щедрым и творить милостыню; христианский принцип побуждает истинного филантропа, человека с большой душой, забыть на время о даровании скудного вспомоществования лишь одному единственному конкретному бедняку-попрошайке, вместо этого необходимо подумать о причинах и источниках нищеты. Нам нужно задуматься над тем, что же мы сделали, чтобы прийти к такому положению». 
Невзирая на панику, Мотты летом 1857 года не обошлись без гостей. Путешествие поездом и конкой не помешало их прибытию, что скоро стало слишком очевидным. Даже нищие разыскали Моттов, и вскоре Лукреция вновь была занята, раздавая монеты и еду. Когда подошло время ежегодного квакерского собрания, Лукреция порадовалась, что больше не жила на Арч-стрит, но время от времени какой-нибудь случайный гость, путешествующий Друг, все же появлялся на пороге с ковровым саквояжем в руке. В январе 1858 года к Моттам заявилась престарелая, совершенно незнакомая квакер из Балтимора, объявившая, что поживет у них недельку. Все это время она сидела в гостиной, от корки до корки читая Джозефа Бланко Уайта, а Лукреция, по ее требованию, стирала все ее белье. К счастью, старушка не столько досаждала Лукреции, сколько позабавила. 
Тем временем, новоселы не торопясь закончили все работы в новом доме, и Лукреция, наконец, смогла расставить горы книг по полкам. «Может быть, у меня все-таки хватит времени прочитать сотню запланированных к прочтению книг до того, как умру», – писала она своей сестре Элизе. Однако скоро Лукреция вернулась к своему плотному рабочему графику, и ее частенько не бывало дома.
Общенациональная конференция по правам женщин в 1857 году не состоялась  из-за финансовой паники, а в 1858 году Лукреция не смогла присутствовать, поскольку в это же время проходило ежегодное квакерское собрание. Она, тем не менее, получала доскональные отчеты от Марты Райт. Старушка-тетушка Сара Гримке зачитала длинную и скучную речь. («Хотела бы я, чтобы нам, старикам, вовремя напоминали, что наше время прошло», – прокомментировала Лукреция. «Поколение тому назад она была хорошим оратором. Но у нее нет дочери, которая сказала бы маме, что «у нее было неплохое времечко – пока не стукнуло 60».) Джордж Куртис, издатель, которого с помощью книг и памфлетов Лукреции ввела в курс дела Элизабет Нилл Гэй, выступил исключительно хорошо. Стивен Перл Эндрьюз, писатель, аболиционист и анархист, защищал «свободную любовь». Элиза Фарнхэм, писательница и реформатор тюремной системы, выдвинула довод – женщина по природе своей превосходит мужчину и должна управлять им, отказывая ему в сексе, кроме как для продолжения рода.
Элизабет Нилл Гэй долгие годы не уступала уговорам Лукреции присоединиться к движению за права женщин, но на этой конференции она присутствовала. Происходящее не произвело на нее большого впечатления, и она написала Лукреции «сердитое» письмо, осуждая женщин за то, что они предоставили бесплатную трибуну таким отщепенцам как Эндрьюз и Элиза Фарнхэм.
Миллер МакКим присоединился к критике конференции со стороны Элизабет Гэй – дескать, слишком много побочных тем и вопросов оказались присоединенными к борьбе за права женщин. Лукреция уже слышала подобные доводы, когда многие говорили, что к борьбе против рабства тоже не стоит присоединять другие вопросы. Она продолжала верить, что если у каждого будет возможность выразить свое мнение, тогда и восторжествует истина. «Позволим всем и каждому подробно изложить свои убеждения, а потом будем решать».
Мотты провели  лето дома, выращивали и консервировали  овощи и фрукты, веселились с внуками и наблюдали за тем, как напротив их дома рос и менялся новый дом Томаса Мотта. Выросшая на Нантакете, Лукреция сохранила тонкий нюх на красивые архитектурные детали. Теперь она наслаждалась, контролируя высоту потолков и расположение угловых шкафов.
И у Элизабет Кавендер, и у Марианны Мотт родились дети. Обе пили эль, чтобы было больше молока. Двадцать лет тому назад Лукреция бы яростно возражала. Теперь же она помалкивала, поскольку и сама делала немного вина. Защищаясь, Лукреция утверждала, что, дескать, вино необходимо, чтобы для вкуса добавить каплю-другую в горчицу или дать рюмочку старикам для пищеварения. Когда у нее у самой случалось расстройство желудка, она тоже пользовала вино как лекарство. «Я становлюсь совсем уже пьянчужкой, но зато здоровье улучшается».
Она смягчилась и в других вопросах. Когда Дэвисы привезли для своих детей учителя музыки, Лукреция вынуждена была признать, что ей нравится, как поют внуки, хотя у самой бабушки слуха не было совсем. Когда-то ее мать ворчала: «Ох, Лукреция, если бы ты сейчас была так далеко от города, как от правильной мелодии, то сегодня до дома ты бы уж точно не добралась». Но в зрелые годы она научилась наслаждаться музыкой. Пройдет еще несколько лет, прежде чем она разрешит танцевать в Роудсайд. Она знала, что дети танцуют, но для себя обосновывала это тем, что современные танцы не что иное, как своего рода ходьба, и что они вовсе не такие резвые, какими были запрещенные танцы, увиденные ею с Элиззой как-то раз на Нантакете.
Единственной расточительной привязанностью Лукреции был дом. Она получала огромное удовольствие, приводя его в порядок, со временем в ванной комнате появился «туалет», а немногим позже и биде, привезенное невесткой из Европы.
Даже в течение долгих летних месяцев в Роудсайде всегда находилась масса дел, требовавших пребывания в городе. Покупки, а кроме того квакерские собрания и аболиционистские заседания, на которых нужно было присутствовать. Чтобы добраться до города,  можно было сесть в конку на Оулд Йорк Роуд и ехать до железнодорожной станции Пенн. Конка останавливалась примерно в миле от их дома. Иногда Джеймс, иногда Джеймс Корр, фермер, которого нанимали помощником, подвозили Лукрецию до станции и встречали, когда она возвращалась. Но несколько раз, однако, случалась какая-то путаница, и ей приходилось идти пешком. Однажды, по пути назад, она нашла подержанный детский стульчик для кормления. Не придумав ничего лучшего, она сняла шляпку, водрузила стульчик себе на голову, и в таком виде пошла по полям.
К осени Лукреция потеряла покой. Поскольку Джеймс считал, что нужен на ферме, она отправилась в Балтимору с Анной Хоппер. Там они остановились у друзей, в семье Нидлз. Балтимора потеряла большую часть своей былой враждебности по отношению к Лукреции. Она писала, что вместе с Джоном Нидлзом они организовали большую встречу с «цветными» людьми. «Похоже на то, что людям нравятся радикальные речи, и добрые чувства преобладают!»
 По возвращении в Филадельфию Лукрецию застало долгожданное удовольствие – визит Элизабет Кэди Стентон, которую она долгие годы настойчиво приглашала приехать. К сожалению, визит оказался кратким и в высшей степени неудачным. Чемодан Элизабет пропал по дороге, или был украден. Чувствуя себя каким-то образом ответственным, Эдвард Хоппер попросил список пропавших вещей с указанием их ценности, чтобы передать его полиции. Когда список был получен, Лукреция была обескуражена. Только представьте себе шаль ценой в сто долларов! У нее всегда были опасения, что Элизабет экстравагантна, но насколько именно, она даже боялась думать. И, тем не менее, она послала подруге сто долларов, чтобы хоть как-то возместить пропажу. «На самое необходимое, а не на роскошь», – пояснила она.
Откровенно говоря, мирское тщеславие не совсем покинуло Лукрецию. Несколькими месяцами раньше она позировала Уилли Фурнесу, архитектору, чьи здания изменили облик Филадельфии. На коленях она держала автобиографию Джозефа Бланко Уайта. Лукреция жаловалась, что позировать приходилось бесконечно, но что «художники провозгласили выстраданный портрет твоей сестры лучшей картиной в Академии», – рассказывала она Марте.
В ноябре в Филадельфию снова приехал Джордж Куртис и прочитал лекцию «Справедливость для женщин», написанную с помощью Элизабет Гэй и как результат рекомендаций Лукреции. Лукреция посчитала лекцию великолепной, хотя и недоумевала, почему он так часто упоминал панталоны и бриджи.
В декабре семьи Моттов-Хопперов-Дэвисов в очередной раз с головой погрузились в подготовку аболиционистской ярмарки. Элизабет Гэй прислала декоративные морские камушки. Лукреция пообещала прорекламировать их, но была не уверена, что кто-нибудь их купит, учитывая сугубо утилитарное отношение многих филадельфийцев. В том году выручка составила всего лишь 1421 долларов, что отражало растущую непопулярность аболиционистов.
В январе 1859 года на годовом собрании Филадельфийского женского аболиционистского общества, где был представлен отчет о сборах с ярмарки, некоторые консервативные члены организации предложили исключить из ежегодного отчета резолюцию, выражавшую радость по поводу смерти судьи Кейна. Лукреция никогда не простила судье Кейну приговор Пассмор Уильямсон, и после его смерти шокировала некоторых женщин предложением подготовить резолюцию, «выражающую удовлетворение по поводу того, что беглые рабы более не имею повода страшиться власти этого учреждения (судебной системы)». Приличные дамы не говорят плохо о мертвых, но у Лукреции Мотт не было намерения смягчать свои слова, и ее преданные последовательницы поддержали ее.
После недолгой поездки вместе с Джеймсом по маршруту вокруг Филадельфии, в мае Лукреция Мотт отправилась в Нью-Йорк председательствовать на Девятой общенациональной конференции по правам женщин. Как обычно, она отказывалась от этого задания, и ей казалось, что справилась с ним она неважно. Когда газетный репортер в своем комментарии заметил, что «не было сказано ничего нового», она была с ним   полностью согласна. «Получасовая говорильня, особенно когда вам в этот момент нечего сказать, заставляет слушателей страдать от скуки. Я твердо верю в квакерский принцип – говорить только тогда, когда слова тебе подсказывает дух».
Осенью 1859 года радость Моттов по поводу свадьбы Анны Дэвис и Ричарда Халоуэлла была омрачена трагическими известиями из Харперс-Ферри, что в Виргинии. Джон Браун с отрядом в восемнадцать человек,  захватил федеральный арсенал  и взял несколько местных жителей в заложники. Это должно было стать началом восстания рабов, однако чернокожие не поспешили на выручку к Брауну, хотя это и ожидалось. Браун потерпел поражение, его взяли в плен и приговорили к смертной казни. Наутро он стал героем аболиционистов. Его превозносили в газетах, в его честь проводились митинги, люди спешили в Харперс-Ферри повидать Брауна до того, как тот будет казнен.
Лукреция была совершенно подавлена. Она могла понять нетерпение Джона Брауна и его стремление действовать. После всех этих утомительных лет ей тоже не терпелось действовать. Но она верила, так же твердо, как и всегда, что ответом на рабство должно быть его свержение моральным оружием. И если Браун прибег к кровопролитию, то привести это могло только к дальнейшему кровопролитию. Одно дело, если сами чернокожие брали в руки оружие, чтобы защититься от преследователей. Когда и рабовладельцы, и государство штыками приводили рабство к исполнению, кто мог обвинить рабов в сопротивлении? Но аболиционисты должны менять сердца и умы и на Севере, и на Юге. Кровопролитие тут не поможет.
По мере того, как  шли полные тревог дни процесса над Брауном, Лукреция была преисполнена сочувствием к его жене, потерявшей двух сыновей в сражении при Харперс-Ферри. Через Миллера МакКима она пригласила Мэри Энн Браун пожить в Роудсайд до конца процесса, обеспечив ей покой и утешение дома Моттов и поддерживая ее как только возможно.
Брауна казнили 2 декабря. Днем позже Мэри Браун прибыла в Виргинию, где ей выдали тело мужа, но не сыновей. Филадельфийские аболиционисты провели день траура, когда тело Джона Брауна пронесли через Город Братской Любви, по пути к месту его последнего упокоения в Адирондаках. Лукреция говорила о великом грехе рабства, предсказывая, что оно принесет в страну кровопролитие. И снова на ежегодных встречах Филадельфийского Женского аболиционистского общества и Пенсильванского аболиционистского общества Лукреция выплеснула на слушателей конфликтующие меж собой чувства. Она по-прежнему верила, что аболиционисты должны и дальше отказываться от материального оружия. И, тем не менее, те, кто избрал главнокомандующего и поручил ему использовать армию и флот, чтобы держать рабов в цепях, не должны осуждать аболиционистов за то, что те восхваляют Джона Брауна. «Мы превозносим не Джона Брауна солдата, для нас Джон Браун – герой высоконравственный; … Роберт Пурвис сказал, что никогда не встречал «более воинственного Непротивленца», нежели я. Я принимаю это определение. И я горжусь им. Я не знаю, почему я Непротивленец, но только не потому, что смиренно подчиняюсь несправедливости, чинимой либо мне, либо рабу. Я буду противостоять такому положению дел со всей моральной силой, которой обладаю. Я не защищаю пассивность. Квакерство, как я его понимаю, отнюдь не равняется квиетизму. Ранние Друзья были агитаторами, они тревожили мир, и обвинения, которым они  подвергались в свое время, звучали гораздо ужаснее, нежели обвинения в наши дни, звучащие в наш адрес».
События в Харперс-Ферри вызвали в Филадельфии крайний накал страстей из-за проблемы рабства. В день казни Джона Брауна несколько сот студентов-медиков из Виргинии прошли по улицам Филадельфии с красным ленточками в петлицах, хвастаясь тем, сколько у них «ниггеров». Кое-кто из их числа предупредил, что не позволят аболиционистам провести свою ярмарку, назначенную двумя неделями позже.
Неустрашенное Филадельфийское Женское аболиционистское общество продолжило подготовку, и ярмарка открылась как обычно утром 15 декабря. Первый день прошел достаточно спокойно, но утром второго дня мэр распорядился, чтобы женщины сняли аболиционистский флаг, пересекавший Честнат-стрит. Вскоре после этого прибыл шериф, занял помещение и приказал закрыть ярмарку. Женщины решили перенести мероприятие в Здание Собраний, где им предложили помещение, и через три часа ярмарка заработала снова. Тем временем Лукреция Мотт говорила шерифу и его юристу, что женщины «не упрекают их за участие в подобных действиях, но сожалеют, что им приходится работать в таких организациях, которые вынуждают их так поступать».
В тот вечер Джордж У. Куртис должен был выступать в Национальном Зале с речью под названием «Основные аспекты текущего момента в нашей стране». Тема, конечно же, должна была затронуть рабство. Мотты пришли на лекцию и сидели на трибуне. В зале были также 650 филадельфийских полицейских, присланных нервным мэром для поддержания порядка. Но даже при этом, у входа в зал начались беспорядки, толпа бросала камни и бутылки с серной кислотой,  несколько прохожих были ранены.
Кое-кто из собратьев-аболиционистов Лукреции, похоже, был  даже рад этому взрыву уличных волнений, точно так же, как когда-то они радовались пожару в Пенсильвания Холле и принятию Закона о беглых рабах, предсказывая, что из зла родится добро. Лукреция решительно возражала. Она не разделяла взгляды своего друга Ральфа Уолдо Эмерсона, когда он сказал в «Законе успеха»: «Природа использует все – и добро, и зло». «Так может быть в животной экономике, но в мире морали, сказала я ему, безнравственность порождает только зло,  и этому процессу нет конца».
В то же самое время, когда Лукреция пыталась пережить трагедию Джона Брауна, она силилась справиться и со своими чувствами по поводу болезненного события в большой семье Коффинов. Ее любимая кузина Кэролайн Страттон Вуд никогда особо не рассказывала о своей жизни в Оберне, но стало ясно, что она несчастлива. Чарльз Вуд не проявлял особого интереса к своим приемным дочерям, и его пришлось уговаривать, чтобы он приехал на свадьбу, когда Августа Страттон выходила замуж за Джона Нидлза. В конце концов, в завершении 1859 года Кэролайн приехала домой в Маунт Холли уставшая и измученная, и объявила, что возвращаться назад не собирается. Лукреция пришла в ярость. Она понимала, что Чарльз Вуд выжил Кэролайн из ее собственного дома. «Низость и мелочность некоторых поступков порождает большее негодование, чем допустимо переосмыслить за одну ночь, – писала она. – Давайте все-таки попробуем сдержать свое стремление отомстить, с тем чтобы не нагрешить во гневе».
Эта фраза многое открывает в меняющемся характере Лукреции. По мере того, как она становится старше, она становится более способной принять и понять гнев, направленный против отдельных личностей, а не только против институтов, таких как рабство, сектантский фанатизм и тому подобное. Гнев жил в ней, укреплял ее пробивную мощь, придавал ей силы в войне с противником. Она была, как называл ее Роберт Пурвис, «воинственным непротивленцем». Для Лукреции гнев в виде морального негодования был вполне приемлем и не вызывал чувства вины. Но стремление отомстить, поставить себя на один уровень с противником, означало бы, по ее мнению, опорочить себя. С точки зрения ее внутренней экономики, где каждый грамм энергии использовался наилучшим образом,  места для подобных конфликтов не оставалось. Поэтому она обычно прощала и пыталась понять, что заставляет ее оппонентов поступать так, как они поступали. Теперь она постепенно обретала способность открыто высказывать свое негодование против судьи Кейна, против Чарльза Вуда, и позже, против «негодяя» зятя. Современники, создавшие живую легенду из ее праведности, иногда бывали весьма поражены выплесками эмоций против этих немногих людей.
Лукреция никогда не упоминала, что затаила зло на Сэмюэля Герни, британского банкира-квакера, сказавшего ей как-то, что боится ее влияния на своих детей. Или на его сестру Элизабет Фрай, которая молилась за нее на открытом заседании. Скорее с жалостью, нежели с гневом, наблюдала  она за последователями Джозефа Джона Герни, брата Сэмюэля, боровшегося за контроль над ортодоксальным крылом Общества Друзей с консерваторами, последователями Джона Уилбура, называвших себя уилбуритами. По мнению Лукреции, обе группы были одинаково неправы и одинаково упрямы. И все же именно Герни, более чем любая другая отдельно взятая квакерская семья, представляли собой евангелическое влияние, которое, по ощущениям Лукреции, сводило квакерство к некоей форме сектантства. У нее не могло не быть глубокого возмущения по отношению к ним.
Следовательно, ей наверняка было крайне интересно – назовем это таким мягким словом, как-то раз в 1860 году взять в руки экземпляр «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» и прочитать длинное, довольно шокирующее письмо Мариан Герни (невестки Джозефа Джона Герни), сбежавшей на континент со слугой мужа. В письме, адресованном неназванному другу, она пыталась объяснить происходящее в семействе Герни – она писала об их самодовольстве, конформизме, родственных браках. Все это вынудило Мариан, которая и сама принадлежала к семейству Герни, взбунтоваться. Ее собственные родители, по ее утверждению, тоже восставали против семейных традиций, и она родилась до того, как они поженились. Письмо занимало почти целую газетную страницу и сопровождалось осуждающей редакционной колонкой.
Лукреция писала Марте, что нашла письмо слащавым и сентиментальным, и что, по ее мнению, его не следовало публиковать. Она сочла глупым утверждение автора, что «полем деятельности  женщины, равно как и мерой женского сердца и ума, всей целью женского существования является любовь». Конференции по правам женщин непрестанно боролись с представлением о том, что любовь и  замужество составляют сущность жизни женщины, а для мужчин остаются чем-то побочным, второстепенным. 
Однако же, Лукреция полагала, что, когда так много браков заключаются из соображений положения в обществе и  денег, совершенно не удивительны печальные результаты. «Не след нам удивляться, что до тех пор, пока существуют законы, регулирующие брачные союзы, и пока церковь признает абсолютный контроль супруга, то будут существовать и госпожи Герни, предпочитающие выйти вон». Редакторская колонка в «Трибьюн» была чересчур сурова. Почему вся критика обрушилась на одну заблудшую женщину, когда всем известно, что многие мужчины грешат против брачного союза и, тем не менее, их принимают в приличном обществе?
Конечно же, Лукреция думала о Чарльзе Вуде, требовавшем развода и, как думала Лукреция, у него была связь с другой женщиной. Она поддерживала требование Кэролайн получить как можно более выгодное решение имущественных вопросов при разводе. Вся эта история заставила ее пересмотреть отношение к разводу, и эта тема тем летом очень активно обсуждалась в ее кругах. В мае Марта Райт председательствовала на Десятой Общенациональной конференции по правам женщин, проводившейся в Нью-Йорке. Элизабет Кэди Стентон представила там несколько резолюций по разводам, которые сочли слишком радикальными. В результате, на протяжении всей конференции обсуждался именно этот вопрос, в ущерб, по мнению некоторых, основной теме. 
Большую часть лета 1860 года Лукреция и Джеймс провели в своем доме, развлекая внуков. В августе их дочь Мария Дэвис поехала в Бостон, чтобы быть там рядом со своей дочерью, Анной Дэвис Халоуэлл, ожидающей рождения первого ребенка. Родилась девочка, Мария. «Скажи Ричарду, что в наши дни девочки ничуть не менее важны, нежели мальчики. Поэтому пусть не огорчается, что у них родился не мальчик», – писала Лукреция.
Пока в сентябре Мотты были в Оберне, заболела Бесси Лорд, годовалая любимица всей семьи. Она умерла от желудочно-кишечной инфекции, так называемого «летнего гастроэнтерита», до того, как бабушка с дедушкой смогли вернуться. И снова Лукреции пришлось заниматься похоронами. Маленькое тельце лежало во льду, пока Лукреция пыталась утешить свою убитую горем дочь Пэтти.
Осень приносила неутешительные новости и на общенациональном уровне. Мотты мало что знали о республиканском кандидате Аврааме Линкольне, хотя Миллер МакКим и Уэнделл Филлипс были о нем достаточно высокого мнения.  Все только и говорили об отделении радикального Юга и о продолжающихся беспорядках в Канзасе. Было похоже, что длительная аболиционистская борьба перерождается в насилие. Как-то раз октябрьским вечером Эдвард Дэвис пригласил капитана Стюарда провести ночь в Роудсайде. Мотты сочли интересными его рассказы о беглых рабах, но разговор об открытой войне показался им далеко не таким захватывающим. И хотя их сыновья и внуки, казалось, были увлечены волнующими событиями дня, Лукреция воскликнула «Избавьте меня от политики!»
Гораздо более приятным оказался обед, где они встретились с Гарриет Бичер Стоу, вместе с ее дочерями-близнецами. Лукреция обнаружила, что автор «Хижины дяди Тома» оказалась красивее, нежели она ожидала. Ей  также было приятно узнать, что Гарриет Бичер Стоу интересовалась тюремной реформой. И пока вся остальная компания говорила о политике, они с Гарриет и с Джеймсом обсуждали тюрьму в Оберне.
В ноябре Мотты, как обычно, отправились в Балтимору на ежегодное квакерское собрание. На сей раз они задержались, чтобы принять участие в заседании по поводу учреждения школы-интерната – чтобы мальчикам-хикситам не нужно было посещать ортодоксальный Хаверфорд. Лукреция и Джеймс были среди тех, кто настаивал на том, чтобы новое учебное заведение, Свортморский Колледж, планируемое к открытию в 1864, предлагало  совместное обучение.
Телеграф принес новость об избрании Линкольна. Уэнделл Филлипс объявил, что его избрали рабы, и что нация перешла через Рубикон. Гаррисон не был так в этом  уверен, и они ссорились на страницах «Либерейтора». Лукреция, отпраздновав в Роудсайде в январе 1861 года свой шестьдесят восьмой день рождения, всем  сердцем стремилась к тому,  чтобы вернуть всех к чистым моральным принципам, на которых когда-то был основан поход против рабства. Момент как никогда был подходящим для откровенных высказываний. Когда пожилая кузина Джеймса, Лидия Мотт, пригласила Лукрецию принять участие во встрече по правам женщин в Олбани, она согласилась. Джеймс боялся, что у нее не хватит сил, и отказался сопровождать ее. «Но мне лучше, и сейчас не время оставаться в стороне», – писала Лукреция.
В Олбани она, вместе с Элизабет Кэди Стентон и Эренстиной Роуз отправилась в Нью-Йорк выступить перед законодательным собранием штата по проблеме развода. По дороге туда она настойчиво уговаривали своих соратниц быть как можно более умеренными. Однако перед законодателями она произнесла страстную речь, заявив, что брак есть священный союз между двумя людьми, и что закону там делать нечего. Давайте уберем все законы, регулирующие брак и развод! На тот момент это было крайне радикальным высказыванием. Когда ее  коллеги по женскому равноправию стали поддразнивать ее, она раскопала пример в английском законе, поддерживающий ее точку зрения.
К моменту ее возвращения из Олбани, семь южных штатов отделились, избрали Джефферсона Дэвиса временным президентом и захватили арсеналы США. В своей инаугурационной речи в марте 1861 года Линкольн сказал, что у него нет намерений чинить препятствия рабству, но он не потерпит выхода штатов из союза. Лукреция опасалась, что Линкольн окажется жалким соглашателем, и была удивлена, когда оказалось, что Миллер  МакКим, Марта Райт и даже ее собственный Джеймс придерживаются несколько иного мнения.
10 апреля, в разгар кризиса вокруг Форта Самтер, Лукреция и Джемс праздновали пятидесятую годовщину свадьбы. Все их дети, внуки и один новорожденный правнук собрались в Роудсайд на торжественный вечер. Были там и многочисленные родственники Фольгеров, Коффинов и Моттов, а также старые друзья. Достали брачное свидетельство и его заново подписали все присутствующие, причем среди них оказались и три человека из числа бывших на самой свадьбе. Когда кто-то заметил, что уголок пергаментного свидетельства оторван, несентиментальная Лукреция призналась, что сделала это лет сорок тому назад – ей нужно было починить детскую игрушку.
Брак Моттов, и без того крепкий, стал еще крепче за годы, проведенные в Роудсайде. Их дети замечали, как часто родители тесно общались друг с другом, как часто Лукреция подбегала к Джеймсу, чтобы прочитать ему отрывок из книги или газеты, которую читала сама. Они по-прежнему одинаково смотрели на борьбу с рабством. «Мы с Джеймсом еще сильнее любим друг друга, потому что вместе работаем на великое дело», – объясняла Лукреция. Ей было шестьдесят восемь лет, здоровье было слабым, Джеймсу семьдесят три, но он был крепкого здоровья, разве что со зрением были проблемы. Ну, теперь уж, думали дети, они угомонятся и замедлят темп своей причастности к великим событиям современности. Но Лукреция давным-давно забросила попытки сопротивляться очевидному чувству долга. Ее осознание личного долга бросило обоих Моттов в самый центр урагана. 
ГЛАВА 16
Тень Гражданской Войны
Несмотря на начало Гражданской Войны, в июне 1861 года Лукреция и Джеймс отправились в поездку на Нантакет – отпраздновать пятидесятую годовщину свадьбы. Кузены Лукреции Фиби и Эдвард Гардинеры приготовили для Моттов обед с великолепной жареной свининой. Еще там был индейский пудинг, «особенный, только на этом острове» соус к свинине и клюквенное желе – все для того, чтобы доставить особенное удовольствие вернувшимся в родной край уроженцам здешних мест. Когда тетушку Фиби девяноста трех лет спросили, узнала ли она Лукрецию, она проворчала:  «Еще бы…» Следующие несколько дней промчались в череде нескончаемых визитов. Лукреция писала домой: «Ваш отец наслаждается долгими прогулками и поездками. Похоже, он чувствует себя как дома с моими родственниками; как я бы хотела быть такой же с его родными». На обратном пути Мотты остановились в Бостоне, где Лукреция выступила в Бостонском Концертном зале. «До чего приятно видеть женщину, приглашенную выступить перед публикой и демонстрирующую при этом ту непринужденность и спокойную уверенность в себе, которые наилучшим образом доказывают здоровье разума и тела», – писал восторженный репортер. Выступление госпожи Мотт, говорил он, подобно не рукотворной моцартовской мелодии, а некоему изначально  естественному творению.
	В кратком изложении самой речи репортер отметил, что Лукреция говорила о войне и о том, как она надеется, что «поскольку война основана на таком справедливом деле, то и пройдет она с энергией и верой. Она считает, что самая большая опасность заключается в возможных компромиссах, которые приведут к возобновлению прежней битвы».  Хорас Грили был одним из первых, кто отметил – высказывания Лукреции едва ли можно рассматривать, как слова непротивленца. Огорченная подобным заявлением  Лукреция написала длинное письмо с пояснениями, предполагая напечатать его в «Нэшнл Анти-Слейвери Стандарт». По ее словам, в своей речи она имела в виду тот факт, что наконец-то моральное оружие пробудило нацию от летаргического сна касательно рабства, и моральное оружие следует использовать в борьбе за окончательное уничтожение оного.
Нация, почувствовав вину по поводу рабства, была, однако, охвачена духом вражды,  в результате чего возник конфликт, в котором взявшие меч от меча и погибнут. С другой стороны, теперь, когда борьба против рабства получила широкое распространение, она надеялась, что эту борьбу уже невозможно остановить во имя несуществующего мира. Долгие годы нация вела войну против рабов с использованием всей силы армии и флота, поддерживавших рабовладение. Нет, пусть битва продолжается, но давайте все же прибегать к правильным средствам ведения битвы. «Итак, наблюдая в данный момент теперешнюю катастрофу, возникшую как естественный результат наших прегрешений и нашей отвратительной жестокости, катастрофу ужасную, как любая война, давайте надеяться, что никакой компромисс не отсрочит неравную, жестокую войну за права и свободы миллионов наших бесправных собратьев, войну, которую в течение поколений вело наше правительство и наш главнокомандующий».
В середине лета зять Лукреции Эдвард М. Дэвис был призван в армию в чине капитана и направлен к генералу Джону Чарльзу Фремонту, командовавшему военными действиями на западном фронте из штаба в Сент-Луисе. «Кто мог бы подумать, что Эдвард, прилагавший такие усилия, чтобы обращать людей к принципам мирных действий, и распространявший работы Эдина Баллу, окажется среди действующих офицеров в этой войне? Он льстит себе мыслью, что цель –  уничтожение рабства – цель оправдывает средства». Эдвард рассказывал своей теще, что между ним и его командиром существовало взаимопонимание по вопросу освобождения рабов. Вскоре после этого в Роудсайде узнали из газет, что Фремонт освобождал рабов на завоеванных им территориях, хотя это и не совпадало с политикой правительства, вследствие чего он был освобожден от командования. Лукрецию рассердили нечистые махинации администрации. Больше, чем когда-либо старина Эйб казался ей жалким сторонником компромиссов, жертвующим молодыми жизнями, а затем увольняющим Фремонта по «личным причинам и за партизанское поведение».
Однако Райты не во всем с ней соглашались, и Дэвид признавался, что поддерживает администрацию и военные действия. Лукреция признавала, что она не вправе утверждать, будто он «сбился с пути истинного», принимая во внимание, что сами они «жили в стеклянном доме». Она, однако, по-прежнему осуждала применение варварских военных методов. В следующем месяце, когда Вилли Райту исполнилось девятнадцать, и он стал солдатом, Лукреция сочувствовала горю Марты при расставании с сыном, но сказала, что остается при своем убеждении – в будущем, по мере развития цивилизации, найдутся лучшие способы разрешения конфликтов.
Дома появился очередной повод для горя. Лу Хоппер, старшая дочь Анны, медленно и болезненно умирала от туберкулеза. В августе ее кашель стал разрушительным, скоро она уже не могла выходить из дома. Ей было всего двадцать три года. Анна рыдала всякий раз, когда видела ровесниц дочери. Лукреция была в глубоком горе, когда ее старшая внучка умерла в последний день года. Ну почему, непокорно вопрошала она, почему старики все живут и живут, а самые лучшие, самые светлые уходят? Она отказывалась забивать свою голову домыслами о загробной жизни. Лучше было сосредоточиться на жизни этой и предполагать, что все, что ни делается, к лучшему.
В сборнике рецептов Лукреции  был только один, подсказывающий, как преодолеть горе – заняться чем-нибудь. В начале 1862 года Миллера МакКима назначили генеральным секретарем Комитета по оказанию помощи Порт Роялу. Комитет оказывал помощь рабам, освобожденным, когда в конце 1861 года войска Севера захватили острова на побережье Южной Каролины. Лукреция начала работать над проектом, который затем продолжался всю войну, а именно – сбором одежды и денег для освобожденных рабов. Сначала она занималась этим по собственной инициативе. Позже она помогла организовать Женскую ассоциацию помощи освобожденным при Собрании на Рейс-стрит. Лукреции казалось занятным видеть, как некоторые из самых консервативных членов собрания теперь шили и паковали тюки с одеждой и одеялами для только что освобожденных рабов.
В июне Миллер МакКим отправился в Порт Роял, чтобы лично ознакомиться с ситуацией. Он взял с собой двадцатилетнюю дочь Люси, которая занималась музыкой в Иглсвуд, в школе Теодора Уэлда. Люси была глубоко  тронута услышанными там негритянскими спиричуэлс, и начала собирать их. Когда отец и дочь вернулись, Лукреция пригласила Люси на званый вечер в Роудсайд и попросила ее петь. Позже она посоветовала Люси издать эти напевы. «Кати свои волны, Иордан» и «Там, где живут старики» стали любимыми песнями Лукреции.
Эдвард Дэвис, по-прежнему обитавший на западе вместе с армией, сообщал, что виделся с Фремонтами, и что Джесси Фремонт называл Эйба ослом. «Фремонт говорит, что тот продался пограничным штатам – и что мы никогда не добьемся успеха, пока не будет объявлена всеобщая отмена рабства». Самого Дэвиса Собрание Рейс-стрит исключило из своих членов за то, что он пошел в армию. После этого Мария тоже предпочла выйти из Собрания. Теперь из всех детей Моттов только Кавендеры оставались членами Общества Друзей.
Во времена, когда нация разорвана войной, путешествовать казалось стыдным. И все же Лукреция чувствовала – теперь, когда Вилли  на поле боя, Марта нуждается в ней. В августе, в старомодной коляске они с Джеймсом отправились на север штата Нью-Йорк. Прошло несколько лет со времени последнего визита Лукреции к  Марте, и она нашла, что кусты и деревья вокруг дома очень выросли. Она, например, избавилась бы от деревьев «ради того, чтобы видеть солнце на закате, или растущую грозовую тучу, – прошлой ночью нам пришлось пробираться через заросли, чтобы полюбоваться на восход полной луны». Любовь Лукреции к свету, казалось, росла с каждым годом. Ей не удалось убедить Марту расстаться с деревьями, но как только Лукреция вернулась в Роудсайд, она вырубила несколько деревьев у себя.
С фронтов приходили плохие вести: поражения при Харперс Ферри и второе сражение при Булл-Ран. Лукреция не в состоянии была избавиться от чувства тревоги за Вилли и других молодых родственников Коффинов, ушедших в армию. «Нас не ждет ничего, кроме поражений и  отступлений – я нахожу некоторое утешение в том, что стараюсь не вникать глубоко в их безрассудные поступки  – с самого начала это были всего лишь детские игры. Но следует признать, что надежды рабов возросли».
Прокламация «Об освобождении рабов», выпущенная Линкольном 1 января 1863 года, не успокоила радикальных аболиционистов, и Лукрецию в их числе. Если вчитаться внимательно, становилось ясно, что рабы освобождались только в мятежных штатах, где США не имели власти. Рабы в штатах, уже занятых федеральными войсками, как и рабы в пограничных и южных штатах, не присоединившихся к Конфедерации, не подлежали освобождению. И все же Лукреция не теряла надежды, что 1863 год может стать Святым годом, несмотря на то, что она по-прежнему не верила в оружие мирское и кровавое.
Непреходящая нужда в новых рекрутах заставила армию принимать в солдаты чернокожих, хотя им платили меньше, чем белым собратьям. В самом начале января 1863 года армия арендовала у Эдварда Дэвиса большую часть Оук Фарм и устроила там тренировочный лагерь для чернокожих солдат, достаточно неуместно названный Лагерем Уильяма Пенна. Вскоре из окна гостиной Лукреции можно было видеть, как занимаются строевой подготовкой одиннадцать черных полков. Несмотря на то, что Лукреция была настроена резко против военных действий, она не могла не интересоваться происходящим. «Сейчас весь мой интерес отдан этому лагерю, что расположен поблизости. И разве это изменение в отношении и симпатиях к угнетенному классу не было тем самым, чего мы и ожидали превыше всего?» – писала она друзьям, работающим в Порт Роял.
В январе пришло известие, что в сражении убит один юный кузен Коффинов, а другой ранен. Лукреция вела с собой упорную борьбу, чтобы как-то примириться с такими  потерями. «Почему складывается так, что уничтожают молодых и красивых?... Но я все-таки хотела бы сравнить эти ужасные жертвы с теми, что были числом в десять, нет, во много раз больше, с теми жесточайшими смертями из поколения в поколение. И если с помощью тех средств, что находятся сейчас в нашем распоряжении, мы сможем остановить жестокость, раз и навсегда положив конец праву собственности одного человека на другого, то нам не следует … «беспокоиться» – зная, что «так надлежит сему быть»… Однако, моя вера в превосходящую силу «могущественного оружия», не являющегося «кровожадным», остается непоколебимой».
Весной пришлось пережить известие еще об одной смерти: Уолтер Браун, молодой внучатый племянник, к которому она когда-то зимней метельной ночью добиралась на перекладных, умирал от туберкулеза. Лукреция поспешила к своей любимой племяннице Анне Темпл Браун, жившей в Нью-Йорке, чтобы утешить ее, но когда она приехала, на дверях уже висел черный креп. Она оставалась с Анной несколько недель. За это время Лукреция повидалась с несколькими  старыми друзьями. Среди них были Элизабет Кэди Стентон и Сьюзен Б. Энтони, занятые планированием первого подготовительного заседания новой организации, Национальной лиги лояльных женщин. Они намеревались продемонстрировать, что во время войны следует сосредоточиться не на защите права женщин, а доказать способность женщин помочь нации  добиться главных военных целей и задач. Для этого они собирались распространять петицию, призывающую к полному уничтожению рабства. Лукреция не ощущала потребности демонстрировать свою лояльность, но идея петиции пришлась ей по душе, и она посетила учредительное собрание.
Майская встреча Американского аболиционистского общества была омрачена разногласиями. Охваченный энтузиазмом по отношению к Линкольну и делу Севера, Гаррисон пришел к заключению, что уничтожение последних оплотов рабства и предрассудков будет приведено в исполнение на волне широкого народного движения, и что малая горстка непопулярных аболиционистов, раздражая и критикуя общественное сознание, теперь не нужна вовсе.
Вследствие этого, потрепанное временем Американское аболиционистское общество явилось свидетелем нового раскола. Уэнделл Филлипс, долгое время бывший близким другом и единомышленником Гаррисона, встал во главе коалиции из радикалов – непротивленцев, сохраняющих во время войны верность принципам, а также чернокожих – таких как Дуглас и Пурвис, предвидевших необходимость белых союзников в будущей борьбе. И хотя Джеймс и Лукреция ненавидели подобные расколы, они неизбежно оказались втянутыми в группу Филлипса.
Когда встречи в Нью-Йорке закончились, Лукреция привезла к себе домой Сьюзен Б. Энтони – как раз вовремя, чтобы успеть на Филадельфийское ежегодное собрание. В  Филадельфии появилась еще одна женщина, выступления которой против рабства привлекли внимание всей нации. Это была Анна Дикинсон, симпатичная девушка двадцати одного года, чьи душераздирающие рассказы об ужасах рабства собирали полные залы. По мнению Лукреции, она была слишком воинственной, и отказывалась примкнуть к женскому движения, несмотря на неослабные усилия Сьюзан Б. Энтони, которая до глубины души была эмоционально близка с этой молодой женщиной. И, тем не менее, Лукреция восхищалась ее успехом в Бостонском концертном зале и позже – в Купер Юнион, и, если искали оратора, радостно предлагала ее кандидатуру.
Весной и в начале лета 1863 года вести с войны приходили зловещие. Генерал конфедератов Ричард С. Юэлл  разгромил в июне гарнизон Союза при Винчестере, в Виргинии, переправился через Потомак и пошел на Йорк и Карлайль. Вилли Райт был с генералом Джорджем под Геттисбергом. С особым волнением вся семья в Роудсайде вслушивалась в новости, по мере того, как они достигали города – о великой битве, произошедшей там в первых числах июля. Вскоре оправдались самые худшие опасения: Вилли был серьезно ранен. Дэвид Райт поспешил на поле боя, и Марианна Мотт помчалась за ним. Доктора не были уверены, что Вилли выживет, но родственники видели, что он полон решимости выздороветь. «Он понимает, в каком опасном положении находится, но собирается бороться так же мужественно, как сражался во всех битвах, я думаю, он победит», – написала Марианна матери. 
Через несколько недель Вилли уже поправился настолько, что его можно было перевезти в Роудсайд. Как только Лукреция убедилась, что Вилли будет жить, она приняла приглашение выступить в Лагере Уильяма Пенна. Что бы она ни думала о войне, она верила в то, что эти юные черные солдаты тоже нуждались от нее в духовном утешении. 12 июля она вышла из своего дома и направилась к лагерю. Командир показал ей, где она сможет взобраться на какие-то ящики (местная легенда гласит, что это был барабан), чтобы ее – такую маленькую – было видно и слышно. Затем перед ней выстроились примерно шестьсот солдат. Она говорила с ними, особо подчеркивая тему одной истинной религии и своей веры в то, что настанет время, когда больше не будет войны.
По-прежнему нужны были солдаты, и был введен в действие первый вариант нового закона о призыве. Поскольку от службы можно было откупиться, заплатив триста долларов, призыв в неравном отношении пал на бедняков. В июле в Нью-Йорке произошли беспорядки, во главе которых стояли  ирландские демократы, или, как их называли, «медные головы» – сторонники южан среди северян. «Медные головы» линчевали нескольких негров, подожгли и разграбили несколько домов аболиционистов, среди них дом Джеймса и Эбби Хоппер Гиббонс, сестры и зятя Эдварда. Невзирая на то, что все ее чувства были с теми многочисленными родными и близкими на полях сражений, Лукреция поддерживала молодых пацифистов, квакеров, да и всех других, кто отказывался от призыва и службы в армии по соображениям совести. Позже в том же году она выступила в Филадельфийском Женском аболиционистском обществе и поддержала «возвышенную точку зрения тех, кто боролся  исключительно духовным оружием и вынес все, не нанеся ран другим». Альфред Лав, отказчик от военной службы по убеждениям совести, получил повестку той осенью. Лукреция поддержала его и  отправилась вместе с ним на слушание его дела в суде. Когда судья, уже готовый огласить приговор,  заявил, что боится – мол, религиозные взгляды Альфреда близки к взглядам Лукреции Мотт, «готовой подрывать основы всей нашей истинной религии», Лав ответил, что гордится тем, что его имя связывают с именем Лукреции. В  итоге его освободили от службы по медицинским показаниям – он был близоруким. Другим отказчикам не так повезло. Кое-кто все-таки попал под призыв, кто-то сел в тюрьму, и даже подвергался пыткам за отказ идти в армию.
Замкнувшись в своем пацифизме, Лукреция попадала все в большую изоляцию. Миллер МакКим вступил в Союзную Лигу, чтобы поддерживать войска северян. Внучка Лукреции Мария Хоппер, вместе с Эбби Хоппер Гиббонс, стала медсестрой на полях Гражданской войны. Джеймс Гиббонс написал популярную песню, агитирующую за вступление в армию: «Силой в триста тысяч». Лаура Страттон, дочь Кэролайн Вудс, вышла замуж за Фитца Бирни, сына Джеймса Бирни, бывшего как-то раз кандидатом в президенты США от Партии свободы. Фитц был лейтенантом союзной армии, и свадьба была военной. Лукреция, которая никогда раньше не присутствовала на церковных свадьбах, решила, что «военные мундиры никак не усилили впечатление от происходящего». Год спустя Фитц погиб на поле боя, а Лаура осталась горюющей молодой матерью.
Никто, кроме Джеймса, не разделял тяжелое чувство Лукреции, что все эти жертвы трагически напрасны. В Роудсайд пришла новая печаль. Умер Генри, четырнадцатилетний внук Кавендеров. Для Лукреции шок был настолько сильным, что она слегла с приступом периодически повторяющейся диареи. Она выздоровела, но сильно беспокоилась о своей дочери, Элизабет Кавендер, которая все глубже и глубже погружалась в депрессию.
В октябре Пэтти и Джордж Лорды покинули Роудсайд и переехали в Нью-Йорк, где Джордж собирался заняться бизнесом вместе с Уолтером Брауном. Лукреция руководила переездом, она купила большую часть новой мебели для Пэтти и поехала в Нью-Йорк, чтобы расстелить ковры. Казалось, она так никогда и не смогла осознать, что ее младший ребенок уже вполне способен жить собственным умом.
Лукреция сильно зависела от присутствия Пэтти, и новости о переезде дались ей нелегко. «Место Пэтти здесь. Анна Д. Хэллоуэл потребует присутствия Марии, ведь мы не можем жить без детей и малышей». Даже когда Дэвисы решили переехать в Роудсайд и занять место Лордов, она не утихомирилась. Конечно же, за обеденным столом у Моттов редко когда было мало народу. Мотты продолжали привлекать знаменитостей. Заехал с визитом Роберт Дейл Оуэн, сын члена коммуны. Джеймс Фримэн Кларк и Октаваиус Фротингэм, унитарианские священники и трансценденталисты – всех принимали в Роудсайде. Гарриет Тубман, беглая рабыня из Мэриленда, заехала к ним и снова отправилась в путь, назад на Восточное побережье, помочь членам своей семьи и друзьям бежать в Канаду. По пути в Вашингтон, где она работала с «контрабандой» (так называли беглых рабов),  заглянула к ним Эмили Хоулэнд. Навестила их и Корнелия Хэнкок, медсестра и квакер из Нью-Джерси.
Молодых людей, навещавших Роудсайд в годы войны, особо привлекали специфическая теплота и ободрение, исходившие от Лукреции, а помимо этого Лагерь Уильяма Пенна. В моду вошли вечера, на которых Люси МакКим пела спиричуэлс чернокожих. В атмосфере веселья на трагическом фоне войны расцветали любовные истории. Состоялась помолвка Эллен Райт с Уильямом Ллойдом Гаррисоном-младшим, а Люси МакКим – с Уэнделлом Гаррисоном.  Это стало достойной вершиной тридцатилетней дружбы между Гаррисонами и Моттами.
В декабре 1863 года аболиционисты собрались отпраздновать тридцатую годовщину основания Американского аболиционистского общества. Там были все ветераны, включая Моттов, Гаррисона и Миллера МакКима. Лукреция вспоминала, с какой робостью она организовывала Филадельфийское Женское аболиционистское общество. «В то время я не имела ни малейшего понятия о вступлениях, резолюциях и голосовании. Женщины никогда не участвовали в собраниях такого рода». Момент был ностальгический, но разногласия внутри группы оставались. Оптимистическое утверждение Гаррисона, что расовые предрассудки исчезнут вместе с рабством, не оправдывалось. За доказательствами Моттам далеко ходить не пришлось. Многие гости Роудсайда были черными, и близлежащий Лагерь Уильяма Пенна привлекал жен и девушек чернокожих солдат. Черным не разрешалось ехать с белыми в конных фургончиках, перевозивших пассажиров в Челтен-Хилз, для чернокожих резервировали каждый пятый рейс. Или же им приходилось ехать снаружи. Как-то холодным дождливым днем Лукреция возвращалась домой из Филадельфии, когда кондуктор велел чернокожей старушке ехать снаружи, под дождем. Лукреция пришла в такую ярость, что потребовала дать и ей место снаружи. Тогда запротестовали и другие пассажиры, и кондуктор нехотя позволил обеим женщинам расположиться внутри. Несколько месяцев спустя Джеймс простудился, потому что ехал снаружи под дождем вместе с черными рабочими, которых он нанял помогать ему в Роудсайде.
В январе 1864 года, когда образовалась Ассоциация Друзей для вспомоществования и облагораживания освобожденных рабов, Мотты предложили основать комитет «по исследованию случаев изгнания цветных из пассажирского транспорта». Такой комитет мог бы поддержать работу Уильяма Стилла, организовавшего бойкот конки чернокожими. Естественно, и Джемс, и Лукреция вошли в состав комитета. И точно так же естественным было то, что вскоре в работу комитета оказалось вовлечено Филадельфийское Женское аболиционистское общество. Борьба обеих организаций длилась много месяцев, но успеха не принесла. Лукреция печально констатировала, что на уничтожение расовых предрассудков потребуются долгие годы.
Казалось, что война длится бесконечно. Новый генерал Улисс С. Грант никак не мог добиться серьезного прогресса в борьбе против армии генерала Ли. Радикальные аболиционисты верили, что провозглашение всеобщего и полного уничтожения рабства и проведение мер по радикальной реконструкции Юга в массовом порядке привлечет чернокожих на сторону Севера и тем самым положит конец войне. Линкольн, однако, сохранял осторожность. Лукреция по-прежнему полагала, что он сторонник компромисса и постоянно ссорилась по этому поводу с Миллером МакКимом. Миллер считал, что в разгар военных действий реформаторы не должны критиковать правительство. Лукреция в ответ цитировала своего любимого автора Джозефа Бланко Уайта: «реформаторы должны находить удовлетворение в разрушении – они слишком умны, чтобы быть созидателями». И если реформаторы – ради своей репутации или чтобы угодить кому-то – стараются «восстановить заново то, что они были призваны разрушить», это лишь заложит фундамент для будущих неприятностей и новых сражений, добавила она, ссылаясь в который раз на компромиссы хикситов после отделения.
Были и другие споры. Миллер постоянно критиковал движение за права женщин, непротивленцев, Уэнделла Филлипса. « В настоящее время он полагает, что обсуждать со мной политику не дает заметных преимуществ», – довольно печально прокомментировала Лукреция. Миллер даже как-то раз предположил, что Лукреция и в самом деле превращается в еретичку, теряя религиозную веру, которая когда-то так тесно их связывала. «Ты не слушал моих проповедей, раз говоришь так», – ответила она ему. Лукреция и Джеймс старались держаться в стороне от полемики аболиционистов по поводу Линкольна. Осенняя свадьба Эллен и Уильяма Гаррисона-младшего не должна быть омрачена спорами. Гаррисон принимал все слишком близко к сердцу, считала Лукреция. Движение принадлежало ему так долго, что теперь было непросто выпустить происходящее из-под своего контроля.
Мотты провели лето в Роудсайде. Они консервировали фрукты и овощи, пекли пироги для солдат в Лагере Уильяма Пенна, посылали им деньги для праздничных фейерверков на 4 июля, радовались внукам. Но у Лукреции не затухали семейные тревоги. Лаура Страттон Бирни была безутешна после смерти Фитца. Мария Хоппер, пока была медсестрой во время Гражданской войны, подхватила «лихорадку св. Джеймса». Дела Элизабет Кавендер пришли в упадок, и ее муж Томас был на пороге банкротства.  Лукреция все время планировала больше времени проводить с Элизабет, но дом в Эддингтоне казался ей таким невыразимо печальным. Сражаясь с собственными, иногда случающимися приступами депрессии и плохого здоровья, она не слишком часто туда ездила.
Летом пришли новости – Чарльз Вуд собирается жениться на Эмме Паркер, квакере из Филадельфии. Лукреция ядовито отзывалась об «открытом» союзе Чарльза и Эммы, и называла его дом в Оберне борделем или сералем. Стараясь оградить праведную репутацию матери, дочери пытались убедить ее не говорить такие слова, но она была сердита и непреклонна. Свадьба Эллен Райт и Уильяма Ллойда Гаррисона-младшего была назначена на сентябрь, и Лукреция, захватив с собой Пэтти Лорд, поехала туда пораньше – помочь Марте с приготовлениями. Свадьба прошла очень мило, никто, дабы не испортить событие, не обсуждал аболиционистских разногласий между Моттами и Гаррисонами. Лукреция, однако, устала от поездки и решила не ехать в Балтимору и Вашингтон, как она обычно делала осенью. Вместо этого поехал Джеймс и член его собрания Нелен Лонгстреч, а потом Джеймс получил от своего месячного собрания задание посетить все заседания хикситского Филадельфийского годового собрания и говорить там об образовании. Это был первый и единственный раз, когда Джеймс путешествовал и выступал с речами, точно так же, как это часто делала его знаменитая жена.
3 января 1865 года Лукреции исполнилось семьдесят два года. Здоровье ее ухудшалось. Почти все время она страдала от диареи, диспепсии и головокружений. Она жаловалась, что вся дрожит, и что руки и ноги ее постоянно холодны. Она худела и часто вынуждена была лежать в постели. И все же она по-прежнему большую часть времени была бодра и заявляла, что намерена жить так долго, как только можно. А для этого пробовала каждое лекарство, которое ей предлагали, включая и крепкий сидр. «Иногда два-три глоточка зараз – очень приятное снадобье». Джеймс, ему было семьдесят шесть, тоже иногда болел и пережил несколько довольно неприятных падений. А все из-за того, что вел себя «непредусмотрительно», ворчала Лукреция. Но что было совсем плохо, так это то, что у него катастрофически ухудшалось зрение. Лукреции казались трогательными его попытки найти самое светлое место, взять в руки книгу с самым большим шрифтом – и  все-таки отложить ее. Он всегда любил читать. Мария приобрела привычку читать ему ежедневную газету, а Лукреция читала вслух из своих любимых книг. И муж, и жена Мотты стоически переносили немощи старческого возраста. Да у них были заботы и поважнее. Уже стало совершенно ясно, что Элизабет Кавендер очень больна. Ее муж Томас, казалось, ничего не делал для нее. В начале 1865 года они перевезли Элизабет в Роудсайд. «Некоторые браки распадаются одним способом, другие –  другим», – писала Лукреция Пэтти. По мере того, как ухудшалось состояние Элизабет, рушились и отношения с Томасом. Его ферму отобрали кредиторы и продали с аукциона, а он не предпринимал никаких усилий, чтобы вернуть пять тысяч долларов, одолженных ему Джеймсом Моттом.  Когда Лукреция решила проконсультироваться с доктором Энн Престон по поводу состояния Элизабет, Томас возражал против женщины-доктора, и они поругались. Ради своей дочери Лукреция не пошла на явный разрыв отношений, но про себя думала, что Томас точно «негодяй».
Введение Конгрессом Тринадцатой поправки в феврале 1865 года подняло всем настроение. Возможно, война все-таки положит конец рабству. Лукреция нехотя признавала, что ей весьма понравилась вторая инаугурационная речь Линкольна.  Но она была встревожена политикой реконструкции генерала Натаниэля Бэнкса в Луизиане и озабочена тем, что земли, освобожденные от рабовладельцев, не собирались разбивать на участки и отдавать бывшим рабам под фермы. Миллер МакКим полагал, что все аболиционистские общества и организации по помощи освобожденным рабам должны слиться воедино, чтобы усилить свое влияние на ход реконструкции. Инструментом для такого влияния должна стать новая Союзная ассоциация и газета под названием «Нация», которую собирался издавать он сам вместе с Уэнделлом Гаррисоном. МакКим явился к Моттам с просьбой тысячи долларов на поддержку этого плана. Когда Лукреция достаточно мирно указала, что в новой ассоциации нет ни одной женщины, он ответил: «Если окажется, что женщины понадобятся, то они там и появятся!» Тут Лукреция взорвалась от негодования: «Вдруг окажется, что понадобятся! Половине нации действовать вместе с вами!». Они снова жестоко поссорились.
Но, по крайней мере, новости с войны были обнадеживающими. Успешный марш Шермана к морю, этот долгий кошмар, казалось, заканчивался. В ночь на 9 апреля все домашние в Роудсайде услышали звон церковных колоколов. Они подумали что это, наверное, где-то что-то горит. Элизабет не могла заснуть, и ей пришлось принять вторую дозу морфина. Только за завтраком они узнали, что же произошло: Ли сдался у Поттомака. Едва они осознали эту новость, как колокола зазвонили снова, на сей раз, чтобы сообщить об убийстве Авраама Линкольна. Лукреция прочитала эту новость в утренней газете от 15 апреля и была настолько ошеломлена, что едва могла заниматься своими каждодневными делами. Она сообщила новость Элизабет, стараясь сделать это максимально бережно, и та разразилась рыданиями. Когда Эдвард Дэвис появился с черной материей, чтобы задрапировать ею входную дверь, она не возражала. Хотя подобное демонстративное выражение чувств было не в квакерском духе, Лукреции казалось, что само небо должно потемнеть перед лицом такого всеобщего горя. Однако стоял прекрасный апрельский день, и «Свет Небесный» безжалостно лился на землю. «Когда великое горе постигло народ, мы хотим, чтобы солнце померкло, и луна перестала сиять, – писала Лукреция Марте. – Но «все идет по-прежнему», как сказала Мария после смерти своего дорогого малютки Чарльза, «как будто ничего ужасного и не произошло». Как может добро произойти из всего этого зла? Лукреция по-прежнему не была в этом уверена. По крайней мере, сражения закончились, и солдаты могли вернуться домой. 2 мая из Лагеря Уильяма Пенна вышел последний полк и промаршировал через двор Моттов. Играл оркестр, чернокожие солдаты прокричали «Ура» и сняли шляпы перед маленькой женщиной, стоявшей на веранде, которая так долго была им другом. Лукреция была глубоко тронута. «Я так жалела бедняжек – в надежде, что война закончена – и закончена так, как следовало». В глубине души она не верила в окончательную победу мирского оружия, и она боялась – и, оказалось, правильно боялась – что проблемы черных американцев очень далеки от окончательного решения.
ГЛАВА 17
После юбилея
Наконец война окончательно подошла к концу, но Элизабет умирала от рака. Лукреция отправилась на три недели в Нью-Йорк побыть с Пэтти, у которой родилась дочь Анна. Однако все остальное лето Лукреция провела в Роудсайде, стараясь придерживаться естественного хода жизни, при этом видя, как угасает ее дочь. Д-р Анна Престон постоянно их навещала, делая все, что в ее силах –  у Элизабет случались дни, когда ей становилось лучше. Позже Лукреция вспоминала, как они от души смеялись над «утопическими планами Кэтрин Бехер создать школу домоводства». Но «ужасную болезнь» было не остановить. 4 сентября 1865 года Элизабет умерла.
Прибегнув к своему стоицизму, Лукреция Мотт постаралась закалить сердце и не сдаться смертельному горю. Но все равно удар был сокрушительный. Долгое время она скрывалась от визитеров, с наилучшими намерениями выражавших свои соболезнования, и избегала появляться на собраниях, где Друзья наверняка упомянули бы о потере. Она не могла проезжать мимо кладбища Фэир Хилл, хотя постоянно напоминала себе, что бедная, милая, сломленная душа обрела, наконец, покой».  Ее собственное здоровье было плохим, а настроение оставалось  подавленным еще  более года. «Прелестное звено в цепи нашего круга было украдено смертью», – писала она старой подруге Элизабет Пиз Николь.
Однако жизнь предъявляла Лукреции новые требования. Война вызвала резкое увеличение чернокожего населения Филадельфии, что повлекло за собой рост  безработицы и невзгод. Лукреция оказалась вовлеченной в организацию дома для «престарелых цветных» в Фронт-энд-Пайн. Ради празднования Рождества для солдат в Лагере Уильяма Пенна, она нарушила свои  квакерские принципы. Лукреция варила студень и жарила пироги для дома престарелых, а на Рождество собирала засахаренный изюм и всякие «легкие и воздушные» мелочи сиротскому дому для цветных.
Рождество в Роудсайд планировалось ею и для собственных внуков, лишившихся матери. Мэри и Фанни Кавендер жили со своими бабушкой и дедушкой Моттами, а Чарльз, в котором боролись родственные чувства, время от времени жил со своим отцом. Фанни восстанавливалась не только после смерти матери, но и после неудачного падения. Вместе со своим дядей Эдвардом Дэвисом она шла по Двенадцатой улице в Филадельфии, как вдруг ее ослепило угольной пылью из открытого подвала, куда она и угодила. К счастью, дело обошлось лишь многими синяками.
В начале января 1866 года Альфред Лав, отказчик по религиозным убеждениям, которого Лукреция защищала во время войны, созвал собрание новой группы, Универсального мирного союза, и пригласил всех интересующихся остаться и организовать Мирное общество Пенсильвании. Джеймс Мотт был избран президентом.
Несмотря на всю занятость. Лукреция оставалась подавленной и несчастной. В семье стали замечать, что ей не хватает былого энтузиазма и энергии. Она часто говорила, что «стара как мир», и радовалась, что есть женщины моложе и энергичнее, способные занять ее место в реформистских движениях.
В следующем мае 1866 года группа встретилась в Нью-Йорке, чтобы сформировать Американскую ассоциацию за равные права. Имея в виду, что Элизабет Кэди Стентон, как вице-президент, будет выполнять большую часть работы, Лукрецию назначили президентом. Она была единственной, кто боролся равным образом за свободу черных и женщин. В своем вступительном слове Лукреция сказала – она рада тому, что может ознаменовать начало движения, достаточно широкого для того, чтобы включать в себя проблемы классовые, расовые и гендерные, и будет счастлива предоставить свои имя и влияние, если тем самым вдохновит молодых и сильных на продолжение этого доброго дела. В конце заседания, когда она подводила итоги сессий в нескольких словах, исполненных надежды, на ее лицо упал свет от цветного витража, и многим показалось, что она выглядела как святая. 
Несколькими  неделями позже на Собрании прогрессивных Друзей в Лонгвуде разразилась ссора между различными группами. Четырнадцатая поправка, внесенная Конгрессом и использующая слово «мужчина», при определении лица, имеющего право голоса, в высшей степени встревожила феминисток. Сьюзен Б. Энтони, Элизабет Кэди Стентон и Паркер Пилсбери почувствовали – необходимо начать выпускать новую газету, защищающую права женщин, поскольку «Стандарт» не выглядел достаточно готовым поддержать их. «Я устала от этих постоянных жалоб – дескать, Уэндел П. не соответствует их требованиям по женскому вопросу, вот с этим мы и живем; я не думаю, что нам удастся собрать достаточно денег для выпуска газеты; иногда я рада, что мне уже недолго работать в любом из этих движений», – писала Лукреция Марте.
Пессимизм, столь нехарактерный для нее, отражал ее пошатнувшееся здоровье и удрученное состояние духа. Так продолжалось все лето. Она жила в Роудсайде, изредка сопровождая Джеймса в его поездках на разные местные собрания, где он говорил об образовании. В их ближайшем соседстве было много интересных личностей. Джей Кук, финансист Гражданской войны, построил поблизости большой особняк и заглядывал с визитами. Ее сын, Томас Мотт, разбогател, отошел от дел и построил «дворец» на территории бывшей Оук Фарм. Участки на земле, где ранее располагался Лагерь Уильяма Пенна, Эдвард М. Дэвис продавал и черным, и белым. Вскоре из окон Роудсайда можно было видеть аккуратный ряд из восемнадцати домов. (Поселок, названный Ла Мотт в честь Лукреции, и по сей день является расово интегрированным). Посетители приходили и уходили. Но хотя Лукреция Мотт старалась держаться бодро, казалось, ничто не способно ее отвлечь.
Семья решила, что путешествие на Нантакет может помочь Лукреции восстановить силы. Поскольку Джеймс был занят своими поездками, Мария и Анна предложили поехать в конце августа. По пути туда у Лукреции часто болел желудок, но, оказавшись на Нантакете, она оправилась настолько, что смогла насладиться многими любимыми блюдами – тушеными моллюсками, кукурузным пудингом, ломтиками языка, сладкими пирожками  с начинкой. Прибой на южном побережье был весьма силен, и Лукреции нравилось любоваться на буруны волн. Позже она показала дочерям центральную часть острова – «обширное пространство земли и дорог без оград, без ферм, да и без деревьев». По пути домой самой усталой выглядела Анна. «Путешествия изматывают ее больше, чем меня; и правда, мало кто способен вынести постоянные переезды изо дня в день, кроме твоей жены, – хвасталась Лукреция Джеймсу. – Как восхитительно можно следовать своим планам, если путешествовать по потрясающе точным  железным дорогам. Возношу благодарственные молитвы за то, … что человек создан с такими поразительными способностями».
И все же временное облегчение было недолговечным. Большую часть осени Лукреция проболела, ее часто тошнило после еды. Она снова похудела, ее беспокоило, какой старой она выглядела, как согнута спина, как сильно она дрожит. Она даже начала пробовать ложечку виски в качестве лекарства. Лукреция старалась избегать нервирующих конфликтных ситуаций, и, как обычно, ей это не удавалось. В ноябре, когда она навещала Пэтти, Лукреция была приглашена на ланч в дом Элизабет Кэди Стентон. Там были также Сьюзен Б. Энтони и Люси Стоун. Все время они обсуждали следующее собрание, посвященное равным  правам. У Лукреции все заболело только от одних этих разговоров, она была рада уйти и прилечь отдохнуть на диване у Пэтти.
На следующий день, восстановив духовное равновесие, она произнесла проповедь на собрании Друзей, но тут приехала Сьюзен со срочным сообщением – Лукреция должна отправиться с ней на встречу с Теодором Тилтоном, Хорасом Грили и Джозефиной Гриффин, обсудить создание новой газеты для движения за равноправие. «Я не могла этого сделать», – признавалась Лукреция. Точно также еще через день ее настоятельно пригласили на встречу с Уильямом Стедфастом, издателем нью-йоркской газеты «Френд»  – обсудить, не согласится ли он добавить нескольких газетных страниц движению за равноправие. И вновь Лукреция почувствовала, что не в силах брать на себя такие обязательства. От всех этих разговоров и споров она слабела и у нее кружилась голова.
Вернувшись в Филадельфию, Лукреция с большим удовольствием посетила свадьбу в семействе Ярнеллов. И все же, когда Эдвард с компанией неожиданно приехал в первый день 1867 Нового Года и привез целый бушель устриц, она побледнела. «Мы с большим трудом ели их целый день; … в конце концов, это был приятный визит, вот только если бы этого приятного не было бы слишком много».
В середине января аболиционисты и феминистки  со всего Восточного побережья собрались на три дня в Филадельфии на Мирный аболиционистский фестиваль, Конференцию по равным правам и Мирную конференцию. Выручка Мирного фестиваля составила четыреста долларов (на помощь освобожденным рабам) и могла бы быть больше, если бы не сильнейшая снежная метель, заставившая замереть всю Филадельфию. Лукреция боялась, что ее просто-напросто сдуло бы прочь сильными порывами ветра, если бы не сильная рука Эдварда, на которой она повисла. Но Эдвард рассмеялся и  сказал, что «это мама шустро вела его сквозь бурю».
Лукреция Мотт понимала, что прожила уже дольше матери. «Какой чудной женщиной она была, как много успела даже после шестидесяти». И, тем не менее, она сама была полна решимости жить еще дольше. В те дни, когда ее не мучили тошнота и головокружения, она, как  обычно, отправлялась в Филадельфию на заседания различных комитетов и за покупками. Однажды она подсчитала, что прошла четыре мили. Ее беспокоила усиливающаяся глухота сестры Элизы и пленка, образовывавшаяся на глазах у Джеймса. Она частенько теперь отзывалась о Джеймсе как об «этом добром старом джентльмене». Когда она узнала, что ее старый друг Уильям Ллойд Гаррисон все еще страдал от болей в плече в результате падения, она пригласила его в Роудсайд, где, по ее заверениям, он наверняка поправится.
Вместо этого, Гаррисон решил отправиться в поездку по Англии и Франции – представить там Американскую комиссию Союза освобожденных рабов. Перед отплытием он написал Лукреции длинное нежное письмо, сожалея о ее серьезном недомогании: «И хотя вы, если меня не подводит память, почти на одиннадцать лет старше меня, я очень надеюсь, что вы останетесь в своем теле до момента моего возвращения, дабы я мог уйти в Духовный Мир рука об руку с вами». 
К этому времени, однако, Лукреция почувствовала себя немного лучше. В мае 1867 года она поехала в Нью-Йорк на ежегодные собрания Аболиционистского общества и Американской ассоциации за равные права, где снова председательствовала в качестве президента. На тот момент дебаты по Четырнадцатой  поправке уже поляризовали группу. Одни считали, что необходимо быстро принять поправку, чтобы обеспечить неграм-южанам «защиту избирательного права», надеясь предотвратить насильственное возвращение их в кабальное положение, что уже и происходило по сообщениям тех, кто побывал на Юге для помощи освобожденным рабам. Феминисткам, напротив, казалось, что они должны возражать  против поправки, пока оттуда не будет вычеркнуто слово «мужского пола». Эбби Келли Фостер приняла сторону Уэнделла Филлипса, верившего,  что настало «время негров», тогда как ее муж поддерживал феминисток. Поскольку оба они были пылкими ораторами, сессии проходили весьма оживленно. Элизабет Кэди Стентон продвигала довольно спорный довод в пользу необходимости избирательного права для женщин, особенно в тот самый момент, когда это право собирались вручить освобожденным рабам. «Если голосовать будут все мужчины – черные и белые, грамотные и неграмотные, чисто вымытые и немытые,  тогда интересы нации, равно как и  интересы женщин, требуют, чтобы мы перебороли накатывающий вал невежества, нищеты и порока добродетелями, богатством и образованием женщин нашей страны».
Лукрецию не особо заботило принижение чернокожих. Но она заняла феминистскую позицию. Она напомнила своей аудитории, что в самом начале аболиционистского движения спорили, действительно ли рабы хотят свободы, точно так же как сейчас уверяют, что на самом деле женщины не желают получить избирательное право. В любом случае, это доказывало, что системе, в которой они существовали, удалось разрушить их законные устремления. Сейчас гораздо больше женщин требуют права голоса, и она полагала, что «они  имеют полное право относиться к происходящему с некоей долей ревности, поскольку к обладателям избирательного голоса добавляется большое число мужчин, а цветные мужчины, естественно, всеми силами поддержат противников предоставления женщинам гражданских прав».
После бурных заседаний  Лукреция вернулась отдохнуть в Роудсайд, но спустя несколько недель снова оказалась в дороге. На сей раз в Бостон, на учредительный съезд межконфессиональной радикальной группы, которая должна будет называться Свободная религиозная ассоциация, и в которой будут состоять и иудеи, и христиане, посвятившие себя делу религиозной реформы. Из двенадцати человека, выбранных для выступления на открытии съезда, единственной женщиной была Лукреция. Она начала с заявления, что не представляет Общество Друзей – ни в целом, ни какую-либо его ветвь. Это было по-прежнему необходимо, если она хотела «сохранить свое место» в этом Обществе. Затем она продолжила несколько парадоксально, призвав своих слушателей следовать примеру Джорджа Фокса, «который избегал всяческих организаций своего времени, и которому пришлось уединиться, и там искать наставлений от силы, более высокой, нежели он сам – от божественного слова изнутри. Ему оставалось только провозгласить именно эти силы наивысшими инстанциями, указующими, что надлежит делать – без Библий, без власти человеческой, без священников, без проповедей, без всего того, что может занять  место этого божественного, внутреннего, каждодневного учителя, дающего простые указания».
Но хотя Лукреция всей душой симпатизировала этой новой организации, несколько лет она в нее не вступала, потому что возражала против фразы в уставе, призывающей к «научному изучению теологии». Резко настроенная против самой концепции теологии, которую Лукреция определяла, как рассуждение о Божественном  в противопоставлении личному пониманию оного, она считала – ассоциация должна посвятить себя научному изучению религиозной природы человека. Ее предложения были, в конце концов, приняты, и в устав внесены соответствующие изменения.
Аболиционистский съезд Новой Англии, где Лукреция появилась на следующий день, был повторением Нью-Йоркского заседания по равноправию. Фостеры все так же сражались друг с другом, а ни единого члена семьи Гаррисонов или их сторонников там не было. Лукреции недоставало ее старого соратника. Однако позже, летом она рассердилась, узнав о том, как Гаррисон ухитрился организовать все таким образом, что весь девятитысячный фонд, оставленный  Аболиционистскому обществу, был передан Союзу освобожденных рабов, а не газете «Нэшнл Анти-Слейвери Стандарт», которая боролась за собственное существование и за Четырнадцатую поправку. «Это далеко не пустяки – поступить с нами так несправедливо, лишив возможности выполнять наши праведные обязательства. Скажи об этом Эллен (Райт Гаррисон)», – раздраженно писала она Марте.
Лишь только бостонские встречи закончились, Лукреция поспешила домой в Филадельфию, чтобы побыть с Элизой, чей муж, Бенджамин, был смертельно болен. Лето, проведенное ею в Роудсайде после смерти Бенджамина и его похорон, выдалось относительно спокойным. Пожалуй, самым важным событием было рождение пятой дочери в семье Пэтти и Джорджа Лордов. Девочку назвали Лукреция. Джеймс все еще разъезжал от собрания к собранию, выступая по теме квакерского образования. Лукреция уверяла сестру, что встречи его не утомляли. «Простым Друзьям» не свойственна неумеренность в организации собраний, которые и так теснейшим образом вплетены в их образование», – с гордостью говорила она. Однако как-то раз она предложила Джеймсу сделать перерыв и заняться продажей их акций в угольной шахте, поскольку все более целесообразной становилась добыча нефти. «Теперь топливом будет нефть, и ты должен поторопиться, чтобы те, кто поумнее, тебя не опередили…», – писала она ему из Сафферна. 
Здоровье Лукреции по-прежнему было далеко от совершенства, она часто не выходила к обеду – ее тошнило от запаха еды. Но дух Лукреции был вновь неукротим, и Джеймс обнаружил, что невозможно уговорить ее отказаться от приглашения выступить, если она чувствовала, что долг призывает это приглашение принять. Без особого желания он сопровождал ее в Бруклин в конце ноября, где во Второй Унитарианской церкви она собиралась прочитать проповедь в честь Дня Благодарения. 
Эта речь была сконцентрирована на необходимости привнести религию в повседневную жизнь, в политику, коммерцию и искусство управления государством. Теперь, когда рабы, наконец, обрели свободу, человечество должно обратить внимание на запрещение войн и на достижение социальной справедливости. И пусть ее слушатели примут участие в обозначившемся движении за реформы в строительстве многоквартирных арендных домов! И пусть они прислушаются к требованию восьмичасового рабочего дня! «И пусть наша страна станет такой, какой она должна быть, основным направлением в которой должно быть стремление к равенству в обществе, не посягая при этом на права личности».
На Рождество Мотты вернулись в Роудсайд, но в январе 1868 года вновь прибыли в Нью-Йорк на свадьбу (каких-то своих) молодых друзей. По пути  туда оба они простудились, и Джеймс вскоре слег с сильным кашлем и высокой температурой. Лукреция была озабочена, но не сильно беспокоилась – такие простуды частенько случались у него и раньше. Она разрешила Пэтти послать за доктором Лордов, гомеопатом, и проводила время, пытаясь справиться со своей обширной перепиской. Джеймса пришел навестить его младший брат Ричард Мотт, который с самого начала был обеспокоен состоянием больного гораздо сильнее, нежели все остальные домочадцы. Спустя несколько дней, однако, уже всей семье стало ясно, что Джеймс болен серьезно. Доктор сказал Лукреции, что у мужа пневмония в форме, характерной для старческого возраста. Лукреция начала жалеть, что рядом нет доктора Анны Престон или какого-нибудь другого филадельфийского доктора. «Доктор Моффат здесь весьма востребован, и я не сомневаюсь в его знаниях и опыте, его крошечные пилюльки действительно помогли мне избавиться от простуды и ночной потливости – но в то же время невозможно верить по команде», – довольно жалобно писала она своим детям.
Семья окружила больного максимальной заботой. Пэтти и  Джордж снесли Джеймса в кресле вниз, в свою большую спальню на втором этаже. Джордж сам отправился к каким-то родственникам, чтобы одолжить у них кресло-туалет. После того, как Лукреция призналась, что ночью встает к больному каждый час, была послана телеграмма к Анне и Марии, с просьбой немедленно приехать. 
Сам Джеймс был спокоен, терпелив и сдержан. Лишь один раз он спросил, не может ли Джеймс Корр, фермер из Роудсайда, приехать и отвезти его домой. Он сказал Пэтти, что было очень приятно приехать к ним и погостить недельку-другую, но что он «может задержаться у них и на всю зиму». И неоднократно  он повторял: «Как жаль, что мы уехали из дома». Кроме этого, он говорил чрезвычайно мало. 
Ночью двадцать пятого числа, измученная долгим уходом за больным и беспокойством о нем, Лукреция прилегла, оставив Марию наедине с отцом. Около часа ночи Мария заметила, что дыхание больного изменилось, и решила оповестить остальных членов семьи. В два часа ночи, когда Джеймс испустил последний вздох, они все были у его постели.
Как бы ни были опечалены дети Моттов кончиной их горячо любимого отца, их опасения немедленно сконцентрировались на хрупкой матери. Больше пятидесяти шести лет супруги прожили вместе. Казалось, Лукреция вряд ли долго проживет без мужа. 
Но она выжила, хотя и очень горевала. Окруженная детьми, Лукреция отвезла тело Джеймса в Филадельфию, где в Собрании на Рейс-стрит состоялась похоронная служба. Джеймса захоронили на Фэир Хилл. Город, некогда отвергший молодых Моттов как радикалов, теперь разделял горе Лукреции от потери. В газетах появились некрологи. Его собрание, многочисленные городские организации, где он состоял, Свортморский колледж сделали и прислали поминальные записи. Отовсюду приходили письма, особенно от старых сотоварищей по долгой аболиционистской борьбе.
Все происходившее никак не утешало Лукрецию Мотт, но она смогла прожить первые горестные месяцы с тем особым стоицизмом и решимостью, с которыми она побеждала и другие горестные события и болезни. Ключом к ее секрету была способность озвучить свое чувство потери, а не сдерживать его внутри себя. 26 марта, когда исполнилось два месяца со дня смерти Джеймса, она написала Пэтти, чтобы они отметили этот день. В июне, в день его рождения, она пригласила семью, как всегда, приехать в Роудсайд и вместе с ней помянуть отца. Все то долгое первое лето без него Лукреция постоянно говорила о его отсутствии. «Едва ли проходил хотя бы  один день, чтобы я не думала, конечно, только на мгновение, что я спрошу его о том или о другом». «Мы говорили, сидя при лунном свете, как нам не хватает – тысячами разных способов – любимого человека, занимавшего это большое кресло». И все же она избегала вещей, слишком болезненно напоминавших о нем, и никогда более не спала на широком супружеском ложе, которое они делили почти пятьдесят семь лет.
Томас Мотт, узнав о смерти отца, быстро вернулся из путешествия по Европе, чтобы быть с матерью. Лукреция была глубоко тронута. После этого все жалобы на холодность Томаса исчезли навсегда. Теперь вместо этого мать говорила о своем «любимом сыне» и о  той поддержке, которую он ей оказывал бесчисленными способами. Инстинкт самолечения, всегда бывший одной из ее самых сильных сторон, потянул Лукрецию к сыну и ко всему своему кругу за поддержкой, столь необходимой, чтобы оправиться от страшного удара.
Медленно к ней начал возвращаться интерес к окружающему миру. И в этом мире происходило немало такого, что питало этот интерес. Фанни Кавендер и Бел Мотт, дочь Томаса, собирались замуж за двоюродных братьев, Томаса и Джозефа Парришей. Пэтти и Джордж собирались переехать насовсем в Оранж, Нью-Джерси. Ричард Уэбб, старый друг Лукреции по Ирландии с 1840 года, овдовел и собрался, наконец, выполнить свое обещание навестить друзей в Соединенных Штатах. Он приехал в Роудсайд в сопровождении молодого родственника.
Сильнее всего ее внимание было привлечено расколом в движении за права женщин. В январе 1868 года Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон начали выпускать новое периодическое издание «Революшн», выступая против Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок в том виде, в каком они были предложены, и защищая «просвещенный подход к избирательному праву», невзирая на цвет и пол. Финансово журнал поддерживался Джорджем Фрэнсисом Трейном, богатым эксцентричным демократом, благосклонно относившимся к свободной иммиграции, неконвертируемой валюте, упрощению процедуры развода и прочим идеям «медных голов», при этом выказывая весьма значительное предубеждение против черных. Бывшие аболиционисты в массе своей были в ужасе от Трейна и сердиты на Сьюзен и Элизабет за то, что те принимали его поддержку. «“Революшн” меня не удовлетворяет, и у меня нет ни малейшего желания становиться ее подписчиком… Симпатия Элизабет Кэди к Самбо весьма сомнительна», – писала Лукреция Марте после того, как впервые распространилась новость об этом издании. В сентябре 1868 года, когда Сьюзен и Элизабет навестили Лукрецию в Роудсайде, Лукреция напрямую спросила Сьюзен, что «они могут сказать в оправдание такого вероломного перехода в другую компанию?»
С другой стороны, точно так же ее расстроило, когда Люси Стоун и Джулия Уорд Хоув пригласили Лукрецию на съезд по женскому равноправию, где собирались основать Ассоциацию за избирательные права для женщин Новой Англии, а Сьюзен и Элизабет приглашены не были. По мнению Лукреции, продолжать работу в таких обстоятельствах означало бы слишком явно выказать свою приверженность к той или иной точке зрения. И, кроме того, Лукреция предпочитала радикалов.
В самой гуще всех этих запутанных перипетий, в день, когда ей исполнилось семьдесят шесть лет – 3 января 1869 года, Лукреция нашла время для проповеди в Собрании Рейс-стрит. Темой стал религиозный аспект века, и ее слова были преисполнены собственной веры в прогресс гуманитарных проблем и экспансии просвещения. В речи содержался намек на свой былой оптимизм. Некоторое время спустя репортер, слушавший это выступление, отметил, что осанка Лукреции была столь же прямой, а походка столь же легкой, как у женщины на двадцать лет моложе. Так или иначе, но посреди штормов и бурь, она пришла в себя и оправилась от самой страшной боли, причиненной смертью Джеймса.
Через несколько недель капеллан Сената открыл сессию съезда по правам женщин в Вашингтоне (округ Колумбия) молитвой, в которой упомянул, что женщина была создана из ребра мужчины. Согласно воспоминаниям Элизабет Кэди Стентон, Лукреция Мотт, сидевшая рядом с ней, выпрямилась и прошептала «не могу склонить голову перед подобной нелепостью». Эдвард М. Дэвис заметил реакцию своей тещи и выскользнул из зала. Когда молитва священника закончилась, Дэвис поднялся на трибуну и прочитал отрывки из вступительной главы Книги Бытия. Затем вперед вышла Лукреция и произнесла короткую речь, в которой подвергла критике «ошибку» в молитве священника и настаивала на «изначальном единстве и равенстве мужчины и женщины». Прессу удивило, что таким образом Лукреция подвергла критике молитву, но она сама решила, что получила хороший шанс сказать правду людям, облеченным властью, и сказала, что проделает это вновь, если подвернется такая возможность.
На этом съезде радикальное крыло суфражистского движения выдвигало убедительные возражения против Четырнадцатой поправки. Эдвард Дэвис, поддерживавший поправку, был настолько против их позиции, что попросил убрать свое имя из списка участников съезда. Лукреция, председательствовавшая на заседании, разрешила ему, а также многим другим ораторам, критиковать позицию женщин, но несколько раз сама поднималась на трибуну, чтобы поддержать соратниц. Многие из присутствовавших с интересом наблюдали за двумя членами одной семьи, занимающими  противоположные позиции по одному и тому же вопросу, но явно разрешающие свои серьезные разногласия без взаимной злобы и ненависти.
Лукрецию по-прежнему считали международным лидером в борьбе за права женщин. В апреле она сделала перерыв  в своих занятиях, чтобы написать Джозефине Батлер, британской феминистке, прекрасно аргументированное письмо, в котором изложила позицию женщин в Обществе Друзей.
В мае Американская ассоциация за равноправие провела в Нью-Йорке свое ежегодное собрание, и вновь председателем была  Лукреция. Фредерик Дуглас выступил с заявлением, что избирательное право для черных стало вопросом жизни или смерти: «Вот когда за женщинами начнут охотиться на улицах Нью-Йорка и Нового Орлеана – и  только потому, что они женщины; когда их будут вытаскивать из домов и вешать на уличных фонарях; когда детей будут вырывать из рук, а детские мозги растекутся по мостовой; когда на каждом шагу женщины будут подвергаться оскорблениям и насилию; когда они будут знать, что в любую минуту крышу над их головой могут сжечь; когда их детей не будут брать в школы, – вот тогда их требование получить избирательное право будет равно нашему».
Аргумент был убедительным, но равно убедительными были и доводы женщин, предсказывавших – совершенно справедливо – что, если нация согласится на половинчатую реформу, то может пройти много лет, прежде чем представится возможность предоставить избирательное право всем – и женщинам и чернокожим. А разве чернокожие женщины не имеют такого же права на защиту? На тот момент эти две позиции были заявлены так жестко, что компромисс казался невозможным. Сразу же после окончания заседания Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон собрали присутствовавших женщин на дополнительное совещание и сформировали Общенациональную женскую суфражистскую ассоциацию, посвященную борьбе за федеральную поправку, предоставляющую женщинам избирательное право.
Лукреция была председателем на сессиях Ассоциации за равные права и старалась приостановить поток критики в адрес Сьюзен и Элизабет, указывая, что они были настоящими пионерами движения. Она отдавала должное и Люси Стоун, но про себя считала, что Джулия Уорд Хоу присоединилась к ним на самом последнем этапе, а посему ее заслуги ни в какое сравнение идти не могли. Напряжение непримиримого конфликта привело к тому, что Лукреция почувствовала себя «совсем никакой» и поспешила домой в Филадельфию, где и слегла. Выздоравливала она медленно и никуда не ездила, пока не пришло известие о смерти ее кузена Натаниэля Барни. Лукреция отправилась в сентябре на Нантакет, чтобы сказать прощальное слово на похоронах кузена.
По пути на север Лукреция в сопровождении Эдварда Хоппера остановилась в Нью-Йорке, чтобы поговорить со Сьюзен и Элизабет. Люси Стоун организовывала съезд по правам женщин в ноябре в Кливленде, и Лукреция хотела убедительно попросить их всех приехать туда и помириться. В Бостоне она повидалась с Люси Стоун и поговорила с ней о том же. Лукреция с надеждой писала, что «в разговорах было меньше резкости, чем раньше». И все же продолжающееся напряжение огорчало ее, и она была рада, что впереди на родном острове ее ждал перерыв в делах.
На корабле, шедшем в Нантакет, она встретила женщину по фамилии Чедвик, ехавшую на остров из Бруклина в первый раз за тридцать лет.
«– Из Коффинов.
– Я тоже.
– Из Фольгеров по матери.
– И я тоже.
– Мне 76.
– И мне тоже.
После того, как мы пообщались и  все выяснили, такое совпадение позволило нам почувствовать, что мы знакомы и даже в какой-то степени родня».
Несмотря на печальный повод, путешествие дало Лукреции возможность встретить старых друзей и вдохнуть живительный соленый воздух. Когда Лукреция, после обратного путешествия, полного треволнений, наконец, добралась до Филадельфии, она так спешила попасть домой, что спрыгнула с поезда, пока тот еще двигался, упала и сильно расшиблась. Она, однако, вскочила, уверяя, что не ударилась, и поспешила сесть в экипаж на Челтен-Хилз.
Заметно поздоровевшая после путешествий, Лукреция провела большую часть осени 1869 года, поглощенная планами открытия Свортморского колледжа. Ее дочь, Анна Хоппер, была избрана членом нового совета директоров со специальными обязанностями – следить за ведением хозяйства. Несколько внуков Лукреции собирались поступать туда учиться. В первый раз Лукреция поехала в Свортмор в октябре – помочь Анне в планировке расположения ковров. В день торжественного открытия она привела с собой сына Томаса и фермера из Роудсайда Джеймса Корра. Они привезли два молодых дубовых деревца, чтобы посадить на лужайке Свортмора. Согласно подсчетам Лукреции, на открытии присутствовало более тысячи человек, и многие из них собрались на торжественную церемонию посадки деревьев, сопровождаемую речами и фотосъемкой. После ланча – «легкая закуска – бесплатно», толпа собралась в общем зале, где присутствовали все ученики.
Согласно «Френдз интеллидженс», освещавшей это событие, Лукреция Мотт сказала, что надеется – Суортмор никогда не дегенерирует до обычной школы какой-либо одной конфессии и сослалась на скептицизм, иногда вырастающий из занятий наукой, не подкрепленных религиозной верой.
Вслед за счастливым днем в Свортморе пришли известия о том, что съезд по правам  женщин в Кливленде прошел чрезвычайно бурно: Лукреция сожалела, что Сьюзен Б. Энтони топала ногой; и было прочитано  письмо Уильяма Ллойда Гаррисона с нападками на «Революшн», что добавило неразберихи. Увидев, что примирение явно невозможно, Люси Стоун, Генри Блэквелл, Джулия Уорд Хоу и другие, настроенные более консервативно, основали параллельную Американскую женскую суфражистскую ассоциацию, соперничающую с общенациональной организацией, основателями которой были Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон. «Мне приятно думать, что я не буду работать ни в той, ни в другой – я слишком стара для этого», – писала Лукреция Марте.
В феврале 1870 года любимая сестра Лукреции Элиза скончалась от пневмонии. Всю жизнь они были рядом друг с другом, за исключением тех десяти месяцев, когда Лукреция преподавала в Найн партнерс, а Элиза была в Весттауне. Чтобы как-то уменьшить мучительную скорбь, Лукреция в тот же самый месяц взяла на себя обязательство выступить в каждой «цветной церкви» Филадельфии. «Об этой скромной службе среди наших цветных сограждан я думала последний год или два – как о наследии, которое я хотела бы  оставить перед расставанием… Я так долго скорбела вместе с теми, кто скорбел, а теперь радуюсь с теми, кто радуется. Пока что на всех шести проведенных встречах мы только и делали, что приветствовали друг друга», – писала она Мэри Грю.
В следующем месяце пионеры аболиционистского движения собрались в Филадельфии отпраздновать юбилей принятия Пятнадцатой поправки и окончание долгой борьбы за избирательное право для чернокожих. Другая половина их миссии – положить конец дурному обращению с чернокожими – была далека от завершения. Известия о Реконструкции на Юге были тревожными. Но слишком мало осталось старых аболиционистов, желающих продолжить деятельность старых обществ, и, как следствие, они были распущены. В своей прощальной речи,  обращенной к Филадельфийскому женскому аболиционистскому обществу, Лукреция выразила веру в продолжение прогресса. «Даже в самые оптимистичные моменты мы никогда не ожидали увидеть достигнутого завершения». Она  напомнила своим слушателям, что они всегда апеллировали к моральной силе и интеллекту народа, и с надеждой предположила, что этот пример может оказаться полезным «при проведении подобных кампаний».
В разгар юбилейных мероприятий ей пришло письмо  от Теодора Тилтона, настоятельно просившего подписать обращение к обеим фракциям женского движения с просьбой разрешить разногласия. Это означало, что Лукреция будет вовлечена в полемику – а  она пообещала себе не делать этого. И все-таки желание установить мир, та роль, которая годами составляла самую суть ее существования, оказались слишком сильны и победили ее сопротивление. Лукреция написала в ответном послании, что с огромным желанием готова подписать: «только, пожалуйста, не ставьте мое имя первым, а где-нибудь подальше, гораздо ниже имен тех, кто это обращение готовил».
Когда в апреле Тилтон созвал встречу, пытаясь достичь примирения, Лукреция все же оказалась главным переговорщиком, несмотря на все усилия держать свое имя в тени.  Уклониться от этой роли она никак не могла. Ее любили и уважали обе фракции. Как сообщила Лукреция Марте, присутствовали около дюжины человек. Было внесено несколько предложений,  но ни одно из  них не было принято бостонской группой. Пэтти, сопровождавшая Лукрецию, полагала, что и Тилтон, и Лукреция были слишком ангажированными для того, чтобы оставаться беспристрастными. Лукреция делала, что могла, убеждая всех помириться и возражая против «резких замечаний» в адрес членов оппозиционной фракции в их периодических изданиях. Но она ощущала, что с обеих сторон не наблюдается особого желания уступить. «Я шла туда, не ожидая больших событий, их и не случилось. Рада, что я теперь от всего этого избавилась, и я никогда больше не вступлю ни в какую организацию», – писала она Марте. Похоже было, что этот конфликт между бывшими товарищами означет крушение всего, за что она ратовала.
И все же Лукреция любила старых реформаторов, всех без исключения, и по-прежнему верила в реформы. Когда Миллер МакКим сказал ей, что потерял веру в реформистское движение и может положиться только  на новые социальные науки и журнал «Нейшн», она сочла, что ее старый протеже «говорит странные вещи». Ее вера в прогресс, в способность людей работать вместе, чудесным образом остались на прежнем уровне.  
ГЛАВА 18
«Мой путь к спокойствию не скор»
(пер. В. Белякова)
Теперь Лукреция Мотт стала знаменитой женщиной. На улицах Бостона и Нью-Йорка, а также и в Филадельфии, ее узнавали, незнакомые люди подходили к ней с добрыми пожеланиями. Дочерей называли ее именем, создавались клубы ее поклонников, один из них назывался «Верные сыновья и дочери Лукреции Мотт». Каждый день почта приносила столько писем с просьбами прислать автограф, фотографию или чем-то помочь, что Лукреция повторяла – хочу оказаться в Гвинее. Она никак не могла справиться с этим потоком.  Преданный зять, Эдвард М. Дэвис отвечал на многие письма. Некоторые долго оставались без ответа. Лукреция называла их «скелетами в моем доме».
Новое  общество работающих женщин в Бруклине попросило разрешения назвать свою организацию ее именем. Женский суфражистский комитет в Сан-Франциско донимал ее просьбами прислать надписанную фотографию. Когда она в Нью-Йорке пришла на Вашингтонский рынок, к ней бросился мясник и сказал, что как-то раз давным-давно видел ее в своем родном городе Ватерлоо. В Бостоне молодая женщина остановила ее на улице и вручила экземпляр новой книги Джона Вайса.
«Что-то меня слишком переоценивают, это даже стыдно», – говорила Лукреция родственникам. Похудевшая из-за болезни до хрупких восьмидесяти фунтов или того меньше, она в своем немолодом возрасте выглядела подобно ангелу, отчего  современники слагали легенды о ее святости. Тем временем в частной жизни она вела себя все более несдержанно. Правнуки раздражали ее так, как никогда не раздражали внуки, и она начала задаваться вопросом – а в  самом ли деле лишь любовь есть самое необходимое жизненное правило?  Частенько она употребляла грубые словечки из своего нантакетского детства, шокируя добропорядочных дочерей и внучек. Пару раз она говорила, что «у бабушки есть еще кое-что в шляпке, кроме вошек».  Физические отправления – потение или тошноту – она описывала с ясностью, которая наверняка возмущала викторианскую чувствительность.
Ее идиосинкразии повергали родственников в отчаяние. Годами она писала письма на оборотных сторонах старых листовок и конвертов, пренебрегая модными писчебумажными принадлежностями, которыми упорно снабжали ее сестра и дочери. Она говорила, что так она демонстрирует скромность. Некоторые письма были написаны на таком количестве мелких клочков бумаги, что их приходилось складывать потом почти как паззл. Напрасно Марта упрашивала ее пользоваться более общепринятой писчей бумагой. Как-то раз Марта даже переписала все письмо с обрывков, дабы показать Лукреции – сколько труда надо приложить, чтобы просто прочитать ее бумажки.
Несмотря на постоянное недомогание, Лукреция никому не дозволяла диктовать, что ей следует есть. Она продолжала с удовольствием пить кофе и есть устрицы, мороженое, треску, луковый соус и прочие лакомства, которые, по мнению семьи, были ей противопоказаны. И хотя у нее часто случались простуды, она не куталась от сквозняков и дождя. Так же, как когда-то и ее мать, она не желала возиться с зонтиками, она даже отказывалась надевать галоши, заявляя, что гораздо естественнее, если туфли намокнут, а потом просто высохнут.
Время шло, и семью все больше беспокоило упорное желание Лукреции путешествовать одной. Она отказывалась, чтобы ее провожали на поезд, или помогали перейти улицу, или сопровождали в какой-либо из ее поездок – за исключением тех случаев, когда она сама выбирала попутчика. Часто в нью-йоркском поезде ее замечал какой-нибудь филадельфиец, и тогда она прилагала все усилия, чтобы избавиться  от него и не проводить всю поездку в нежелательных разговорах. По мере того, как она становилась старше, ее привычка отправляться одной в долгие путешествия в Бостон, на Нантакет или в Оберн все больше беспокоили семью и друзей.  Но Лукрецию было не переубедить.
В мае 1870 года Лукреция поселилась у Эдварда и Анны Хоппер на Клинтон-стрит в Филадельфии, чтобы принять участие в целом ряде собраний: ежегодное собрание, квартальное собрание и последнее собрание Аболиционистского общества, а также побывать на выпускных экзаменах в Женском колледже и на заседаниях Мирного общества Пенсильвании и Ассоциации освобожденных рабов. На нем она собрала пятьдесят долларов, чтобы послать их на Юг. Затем она поехала в Бостон – посетить ежегодное собрание Свободной религиозной ассоциации. Она бы поехала одна, но Мария настояла на том, чтобы ехать с ней. В Роудсайде она собирала горох, принимала гостей и готовилась к поездке в Нью-Джерси навестить Джорджа и Пэтти.  (Лукреция помогла им обрезать деревья вокруг дома.) У Миллера и Сары МакКим дом был неподалеку, у Луэлин-парка, и, как обычно, Лукреция навещала их, когда приезжала к Лордам. И на этот раз визит перерос в ссору. Миллер считал, что требование Лукреции о предоставлении всеобщего избирательного права было слишком радикальным. Он полагал, что возможно только предоставление избирательного права черным и женщинам с образовательным цензом. Она вернулась домой, как всегда, огорченная непримиримостью их спора.
Продолжалась распря и между двумя фракциями движения за женское равноправие. Для Лукреции после неудавшихся попыток установить мир, это было особенно  обидно. Она решила не принимать в этом участия и не поехала в Вашингтон на съезд по правам женщин в 1871 году. Эдвард Дэвис, отправившийся в Вашингтон на «цветной съезд», проходивший в то же время, сообщил своей теще во всех подробностях, как хорошо Сьюзен Б. Энтони и Виктория Вудхалл, новичок в движении, выступили перед юридическим комитетом, утверждая, что Четырнадцатая поправка фактически уже предоставила женщинам право голоса.
По пути домой из Вашингтона Паулина Дэвис  и Сара Пью заехали повидаться с Лукрецией, переполненные своими планами найти тех, кто согласится подписать петицию, поддерживающую такую интерпретацию Четырнадцатой поправки. Может быть, Лукреция убедит подписать Анну Престон, а вместе с ней весь факультет Женского медицинского колледжа? Может быть, помогут Мария Райт и Анна Хоппер? Их решительные планы так огорчили Лукрецию, что ее тошнило целую ночь. На следующий год, когда Элизабет Кэди предложила, чтобы Лукреция организовала филадельфийскую секцию ее группы, та сказала, что ей бы хотелось остаться «в тени». 
«Новые лица, которые сейчас интересуются проблемой избирательного права, молодые талантливые умы должны были бы вдохнуть новую жизнь и сделали бы это, если бы мои дни не были бы почти сочтены». В течение нескольких лет после этого она старалась оставаться вдали от центра внимания и полемики. «Как досадно, что мы поделились надвое, хотя это совершенно не нужно», – писала она Марте. И все же когда Пэтти сказала что-то саркастическое о ссорах, Лукреция запальчиво ответила, что ей не обязательно ходить на женские заседания, но что она ни слова не должна говорить против «отважных пионеров».
«Отважные пионеры» былых сражений умирали один за другим. В феврале 1871 года Лукреция и Эдвард Дэвис поехали в Уилмингтон на похороны их старого друга Томаса Гаррета, одного из самых первых кондукторов на подпольной железной дороге. «Такое стечение народа, всех конфессий и рас, я никогда не видела ничего подобного – тысячи – улица заполнена на протяжение полумили, и столько же снаружи, сколько и внутри», – описывала похороны Лукреция.
Приезд сестры Марты поднял настроение. Вдвоем они отправились послушать Викторию Вудхалл, читавшую в Филадельфии свою первую лекцию. Вместе с Эдвардом Дэвисом они навестили Весттаун, ортодоксальную школу-пансион, а затем новое учебное заведение, Свортмор, в то время одновременно бывший и школой-пансионом, и колледжем.  До Лукреции дошли разговоры о том, что Свортмор намного лучше Весттауна, потому что дороже. Уехав из Весттауана, Эдвард сказал: «Да будет благословенна скромность». Уехав из Свортмора, он прокомментировал: «Да будет благословенна культура».
Времена явно менялись. В ту весну на ежегодном квакерском собрании прозвучало предложение, чтобы мужчины и женщины на собрании представителей – внутреннем органе по выработке решений – служили на равноправной основе. Лукреция не верила своим ушам. Ведь это и была та самая реформа, за которую она сражалась в старые времена, когда ее игнорировали как радикала и еретичку. А теперь такие предложения рассматривались всерьез. На следующий год ее избрали в комитет для обсуждения такого изменения. (Пятью годами позже это стало официальным.) Лукреция думала, что время все расставляет по своим местам. Во всех общественных институтах должно быть равенство. Иначе всегда буду появляться деспоты. «Нет в природе такого, чтобы человек, облеченный властью над ближними, сохранил при этом свои изначальные милосердие и благородство при использовании своего права».
Другой значительной переменой было отношение Нью-Йоркского Годового собрания. Годами они ненавидели Лукрецию как еретичку. Теперь же ее настоятельно просили приехать и тепло принимали. Но как же мало осталось тех, кто когда-то были ее друзьями и врагами! «И все же я рада видеть, что появляются новые, молодые, и что они мудрее, нежели их учителя», – писала она Марте.
Из Нью-Йорка Лукреция кораблем отправилась в Бостон на весенние собрания, а в августе, как и каждый год, поехала в Оберн. В короткий промежуток времени между путешествиями, Лукреция, как всегда, занималась разнообразными добрыми делами. Она продолжала интересоваться положением дел в Северной ассоциации для бедных женщин и активно участвовала в ее работе, доставляя в мастерскую целыми фургонами овощи и фрукты с фермы. Постоянным ее заданием были упаковка посылок и сбор денег для освобожденных рабов. Она посылала одежду Гарриет Табман, открывшей дом для бедных черных в Оберне, Нью-Йорк. Помимо того – освобожденным неграм, осевшим в Айове, а позже в Канзасе, Джозефине Риффинг, по-прежнему работавшей с освобожденными рабами в Вашингтоне, округ Колумбия. Она продолжала собирать деньги на поддержку школ для освобожденных на Юге. Школами этими управляли женщины, посещавшие Роудсайд во время Гражданской войны или после нее.
Но по мере того, как Лукреция старела, ее все  больше интересовали события местного масштаба. Она присутствовала на церемонии закладки первого камня Дома для цветных престарелых, который теперь носит имя Мемориальный дом Стивена Смита. Она помогала провести ярмарку в пользу сиротского приюта для «цветных» детей. На Рождество она никогда не забывала прислать подарки и угощение в оба эти заведения. Когда снег сменился гололедом, в канун Рождества 1871 года Джеймс Корр повез ее с подарками – а везла она семь индеек, тридцать сладких пирогов, пятьдесят фартуков, пятьдесят «головных» платков для «цветных стариков», а еще носовые платки с рисунком и коробки конфет для сирот.
Однако превыше всех этих занятий стало дело, в которое Лукреция вложила весь жар оставшихся ей лет – дело мира. Ее долгая, мучительная борьба со своими же принципами в годы Гражданской войны пробудили в ней сильное желание посвятить остаток жизни попыткам предотвращения войн с их зверствами.
В течение долгих лет Лукреция была вице-президентом Всеобщего мирного союза, а в 1870 году ее избрали президентом Мирного общества Пенсильвания, и этот пост она занимала до самой смерти. Она привнесла в дело борьбы за мир всю свежесть и оптимизм, которые годы тому назад она отдавала аболиционистскому движению. Ее коллега Альфред Лов писал, что она «полна энтузиазма как ребенок».
Целью Мирного общества под руководством Лукреции Мотт было убрать военную подготовку из средних школ. Она верила, что любовь к миру заложена в каждом ребенке при рождении, но родителям иной раз не удается это чувство сохранить и развить, потому что они дают своим детям игрушечные ружья, учат защищать свои права с помощью физической силы и пользуются телесными наказаниями для поддержания дисциплины. «Если же, вдобавок, ребенка в школе учат быть маленьким солдатом, то как можно надеяться на то, что вырастет нация, ориентированная на мир?» – вопрошала она. 
Пацифизм Лукреции был основательным и бескомпромиссным. Она возражала против смертной казни и настаивала на том, что общество должно соблюдать положение об «абсолютной святости человеческой жизни». Она видела связь, существующую между экономической эксплуатацией и войной. Мир вовсе не означал всего лишь отсутствие войны. Он означал  третейское разрешение споров  и справедливость для всех – для индейцев, рабочего класса, чернокожих, женщин. «Не может быть настоящего мира без справедливости», – часто повторяла она. На первых встречах Мирного общества она сильно удивила своих слушателей, заговорив о справедливости для американских индейцев: «Мы никогда не рассматривали дурное поведение индейцев как следствие нашего собственного. Мы способствовали тому, что они уходили все дальше и дальше на запад, пока бедные индейцы не сказали: “Вы гоните нас прочь, пока мы не уйдем за солнце на закате”». Она рассуждала, что «если индейцы мстят белым поселенцам, то это потому, что белые люди научили их браться за меч».
На ежегодном собрании Мирного общества Пенсильвании, проводимого в декабре 1871 года, присутствовала делегация в сорок человек от Международной ассоциации рабочих, вероятно, филиал Первого Интернационала, основанного Карлом Марксом. Кое-кто из более консервативных членов считали, что им там не место, но  Лукреция защищала их и сказала, что, по ее мнению, с ними можно работать. «Если наша цель – целиком и полностью поддерживать высочайшие принципы мира, то в то же время мы можем сотрудничать с теми, кто еще видит не так далеко, как мы… Рабочие… преисполнились решимости больше не позволять спокойно втягивать себя в войну, а некоторые зашли так далеко, что решились положить конец войне, даже если им пришлось бы сражаться за это».
После заседаний она писала своему старому другу Ричарду Уэббу, спрашивая его, правда ли, что Союз рабочих Англии выступил с протестом против войны? «Даже женский вопрос, если говорить об избирательном праве, не занимал так все мои чувства, как война».
Франко-прусская война закончилась анти-французской договоренностью, которую многие сочли слишком суровой. Ричард Уэбб собирал деньги на помощь французам, пострадавшим во время войны. Лукреция сказал ему, что квакеры в Филадельфии – и ортодоксы, и хикситы – собирали деньги для помощи пострадавшим от военных действий с обеих сторон конфликта. (Именно во время этой войны впервые была использована красно-черная звезда, которая теперь стала символом квакерского служения по всему миру.)
Антивоенные выступления стали для Лукреции столь же привычными, какими ранее были антирабовладельческие. В мае 1872 года в ответ на теплый прием, оказанный ей Нью-Йоркским Годовым собранием, она произнесла проповедь о претензиях, предъявленных США Великобритании по поводу военного корабля «Алабама», в чем как раз тогда международный трибунал отказал США. Она сказала, что, по ее мнению, все международные конфликты должны и далее разрешаться подобными мирными методами, на чем в течение многих лет настаивало Общество Друзей. Восхищенный репортер из «Нью-Йорк геральд» написал, что ее слова были исполнены милосердия и силы. Лукреция, тем не менее, была недовольна отчетом. Репортер написал, что она сняла шляпку и передала ее сестре. « Вот этого я никогда бы не сделала, да и носовой платок я не разворачивала и не расстилала его на перилах».
Лукреция не могла оставаться дольше и присутствовать на заседании Нью-Йоркской мирной ассоциации, где Джулия Уорд Хоу планировала впервые отметить «День матери» – ежегодное событие, когда женщины могли бы протестовать против войны (таким образом, этот день отмечался несколько лет). Она поспешила в Бостон, чтобы посетить там собрания и послушать великолепную лекцию по теории Дарвина: «никаких страшных слов – только разочек «антроморфизм» (если я правильно помню)». Наконец-то произошло восприятие новой научной мысли, путь к которой проложили либеральные убеждения Лукреции.
Дома Лукрецию ждала непрекращающаяся  тревога за Марианну Пелхэм Мотт. Она болела уже несколько лет после менопаузы, и Томас повез ее в Швейцарию, посмотреть, не поможет ли смена климата. Новости приходили все хуже и хуже, и в начале июля пришло известие, что она умерла.
Прошло так много смертей – в апреле после несчастного случая в сарае в Роудсайде скончался любимый правнук; в тот же самый месяц в возрасте пятидесяти восьми лет умерла Анна Престон, первая женщина-врач в Филадельфии и одна из лучших подруг Лукреции. Теперь Марианна. Кто следующий? В целях самозащиты Лукреция старалась смотреть на вещи оптимистически. Семейный круг был все еще обширным, напоминала она своей горюющей сестре. «Как много у нас тех, кого мы любим и кому сочувствуем».
Осень принесла свежие волнения, которые помогли отвлечь Марту от горя и тоски. Сьюзен Б. Энтони решила пойти напролом и проголосовать на президентских выборах в Рочестере, Нью-Йорк, таким образом, заявив еще раз, что Четырнадцатая поправка предоставляет женщинам избирательное право. Ее арестовали, обвинили в правонарушении и отдали под суд. Там враждебно настроенный судья, не позволив присяжным вынести свое решение, оштрафовал ее. Хотя Сьюзен отказалась платить штраф, дело так  и не пошло в суды более высокой инстанции, на что она надеялась. 
Во время выборов пришло известие о том, что в тюрьму попала Виктория Вудхалл! Ее обвинили в клевете – после публикации информации о связи между Генри Уордом Бехером и Элизабет Тилтон. Ранее Лукреция энергично защищала Викторию, когда более консервативные коллеги опасались, что ее репутация сторонницы «свободной любви» может очернить их дело. И сейчас она снова ринулась на защиту Виктории. Возможно, случилась какая-то психологическая оплошность, заставившая ее временно отступить от истины? В любом случае, «было неправильно наказать ее, когда так много алчных монополистов выходят сухими из воды». Делу никогда не повредят радикалы вроде Вудхалл, а скорее повредит консервативная бостонская клика, собрания которой настолько пристойны, что не вызывают ни малейшего отклика.
В начале 1873 года Анна Дэвис Хэллоуэл отправилась в путешествие по Европе. Там она собиралась рисовать и писать. Ее мать, Мария Дэвис присматривала за детьми Анны в Роудсайде. Лукреции они показались капризными. Она полагала, что это результат того, что современные матери приглашают нянек. Она считала, что Мария превратилась в рабыню для детей. Как можно чаще Лукреция поспешала прочь в Оранж побыть с Пэтти и возобновить свою непрестанную пикировку с Миллером МакКимом. «Скажи Миллеру, что я совсем забыла, о чем мы говорили в последний раз, и жажду видеть его снова. Пусть только Сара не даст нам разбушеваться», – инструктировала она Пэтти.
В мае 1873 года Лукреция отправилась ночным рейсом на корабле из Нью-Йорка в Бостон. Думая, что это ее последний такой визит, она говорила на Свободной религиозной ассоциации от всего сердца, побуждая своих слушателей сосредоточить внимание на внутреннем Свете:
И посему, говорю я вам, проповедуйте свою правду; оглашайте ее, и вы увидите, что каждый человек заговорит своим языком, с которым он родился, и произойдет это без каких бы то ни было видимых чудес, как случалось встарь. И я скажу, что если эти чистые первоосновы найдут в нас свое место и  воплощены будут на практике с честностью и повиновением, тогда все трудности и сомнения, которые  нам придется преодолевать, побеждены будут с легкостью. Найдется сила мощнее, чем они. Назовем ее Великим Духом индейцев, или квакерским Внутренним Светом Джорджа Фокса, или Пресвятой Девой Марией, матерью Иисуса у католиков, или Брахмой, индуистским богом – все они будут едины, и тогда явятся нам такая вера и такая свобода, что спасут они мир.
После заседания ее настоятельно попросили остаться на вечерний прием, где «никогда еще ни одну бедную старушку не приветствовали с таким сердечным теплом». Молодые люди подносили ей цветы, угощали кексом с изюмом и мороженым и попросили сказать несколько слов. «И вот старая гусыня согласилась и стала умолять славных и милых юношей и девушек одеваться поскромнее… и т.д.» Там был и Гаррисон, ставший свидетелем почестей, оказанных его старому сотоварищу. Казалось, наступает конец целой эпохи. К всеобщему изумлению, Лукреция вернулась на собрания в 1875 году.
Когда Лукреция Мотт говорила о Великом Духе индейцев, она, возможно, думала о модоках, которые под руководством храброго Капитана Джека воспротивились насильственному переселению в Калифорнию. В начале июня стало известно, что шестерых модоков схватили и приговорили к смерти. И Всеобщий мирный союз, и Мирное общество Пенсильвании решили вмешаться. Комитет Всеобщего мирного союза надеялся на президента Улисса С. Гранта и настойчиво просил его помиловать модоков. Не будучи уверенной в том, что это обращение принесет результаты, Лукреция решила посетить президента, когда он оказался неподалеку от Роудсайда, навещая финансиста Джея Кука. Впоследствии рассказывали несколько версий произошедшего:
– Но, мама, у тебя нет приглашения, – сказал Эдвард Дэвис.
– Мой дух говорит «иди», а он не будет ждать правил этикета.  Дело мое срочное, и я пойду, – ответила Лукреция.
У Куков ее незамедлительно проводили к Гранту, и президент внимательно выслушал ее горячую просьбу. Когда Лукреция собралась уходить, Грант наклонился и  прошептал ей на ухо: «Мадам, всех их не казнят». В следующем месяце шестерых приговоренных индейцев вывели на эшафот, но повесили только четырех.
Мирное общество Пенсильвании очень  гордилось этой частичной победой, но Лукреция сожалела, что не смогла спасти всех модоков, включая их лидера Капитана Джека. «Он сказал мне, что всех их не повесят, но я должна же понимать, что чувствовали и на Севере, и на Юге. Конечно, мы знали, что просить о помиловании капитана Джека было напрасно», – писала она Марте после разговора с Грантом.
Несколькими  неделями спустя разразился ужасный финансовый кризис 1873 года, и Джей Кук разорился. Поговаривали, что он продал все, чем владел – включая и дворец, который был куплен католическим орденом. Сердце Лукреции, однако, болело за бедных простых рабочих, страдающих от последовавшей депрессии. Она снова решила изучать финансы и законы кредитования. Наверное, ведь существовали же какие-то законы природы, которым надлежало следовать человеку, управляя финансами? В 1874 году она с огромным желанием пошла на лекцию Виктории Вудхал по политической экономии, банковскому делу, земельной монополии и правах рабочего класса и народа в целом. 
Члены ее собственной семьи процветали, особенно сын Томас, купивший землю в Ньюпорте, Род Айленд. Лукрецию беспокоило, что все их богатство складывалось за счет рабочего класса, и старалась проповедовать принципы простоты и скромности. И все же ей так и не удалось преодолеть свой старый страх неудачи, уходивший корнями в трудности ее отца. Когда племянник Уилли Райт подумывал о том, чтобы потянуть с согласием на деловое предложение из Флориды  и дождаться, пока его молодая жена Флора родит своего первого ребенка, Лукреция посчитала, что это может повредить его деловой репутации, как растущего молодого бизнесмена. «Что бы сказал на Нантакете, если бы корабль стоял, готовый к отплытию, а муж ждал бы 4 или 5 месяцев, пока родится ребенок?»
Лукреции исполнился восемьдесят один год. Теперь практически в каждом письме приходили известия о смерти кого-нибудь из ее современников. Она старалась перенести это все храбро, но 1874 год принес глубокую печаль. В марте она узнала, что заболел Миллер МакКим. Лукреция послала ему масло из Роудсайда и с беспокойством писала, спрашивая, как идут дела. Несмотря на все их ожесточенные ссоры,  между ними сохранялась духовная связь. После его кончины в июне Лукреция  горевала так, будто МакКим был членом ее семьи.
Увы, но и в ее собственную семью вновь пришла болезнь. Весной у Анны Хоппер диагностировали опухоль горла. «Все это невыразимо грустно», – писала Лукреция. История Элизабет повторялась. У Анны были и хорошие и плохие дни, но ухудшение здоровья продолжалось, и в августе она умерла. Как писала Лукреция Лидии Лов: «Всеми ожидаемое завершение смертельного недуга… И все же невозможно разорвать нежные узы природы и привязанности без огромной боли». К потерям, уже переживаемым, добавилась смерть девятнадцатилетнего сына Анны, Айзека Хоппера, который умер в следующем месяце, оставив Эдварда и незамужнюю дочь Марию одних в опустевшем доме.
Едва лишь Лукреция перевела дыхание после этого двойного удара, пришло известие из Бостона, что ее возлюбленная сестра Марта заболела пневмонией, когда гостила у Гаррисонов, и через несколько дней скончалась. Ей было шестьдесят девять лет.
Лукреция Мотт верила, что не следует играть со смертью, нужно спокойно ждать ее прихода. Однако какое-то время после смерти Марты она явно уверилась в том, что ее очередь следующая. Она начала собирать и уничтожать все старые письма, которые могла найти «до того, как покину сию юдоль». Она цитировала Экклезиаста: «И отяжелеет кузнечик». Она пыталась придумать, как избавиться от целых гор информационных материалов, которыми ее регулярно заваливал Альфред Лов. Она даже на несколько месяцев вообще перестала писать письма. Но любовь к жизни и привязанность к живущим вскоре вновь заявили о себе. Она начала беспокоиться о будущем Дэвида Райта и переписываться со своей племянницей Элизой Райт Осборн. Мария Дэвис, постоянно рядом с ней, все больше и больше напоминала ей Джеймса. Лукреция дорожила визитами «драгоценной Пэтти», и, будучи уверенной в любви дочери, она считала себя в абсолютном праве требовать, чтобы та приезжала почаще.
14 апреля 1875 года старое Аболиционистское общество Пенсильвании отмечало свое столетие и пригласило Лукрецию в качестве почетного гостя. Поскольку это общество никогда не принимало в свои ряды женщин, выступавших против антирабовладельческих обществ как слишком радикальных, их приглашение Лукрецию наверняка удивило. И все же когда-то Джеймс был там членом и даже секретарем в 1822 и 1823 годах. Были приглашены и другие женщины, даже включая скандальную Эбби Келли Фостер. Лукреция решила пойти, и была встречена тепло и радостно. Ее объявил  вице-президент Соединенных Штатов Генри Уилсон, сказавший: «Я хотел бы сейчас представить вам одну из наиболее достойных почитания и самых великодушных женщин Америки, чей голос был слышен на протяжении сорока лет и мягко затронул многие благородные сердца. Возраст затуманил ее взор и ослабил ее голос, но сердце ее, как сердце любого мудрого мужчины и мудрой женщины, по-прежнему молодо». После бури аплодисментов Лукреция вышла вперед и уверенным ясным голосом продекламировала строфу из стихотворения Вордсворта:
Увы, сердечностью такой
Мне редко отвечали.
От благодарности людской
Я чаще был в печали.
(перевод  И. Меламеда)
Затем она продолжила, сказав, что шла на эту встречу без малейшего намерения выступать перед членами общества, где не ожидалось участия женщин. Она, однако, скажет несколько слов, чтобы напомнить слушателям, как много еще осталось сделать для образования чернокожих людей, и что следует положить конец безобразиям, творящимся против них на Юге. Именно благодаря моральному воздействию антирабовладельческой борьбы удалось добиться освобождения рабов, и это влияние необходимо снова пустить в ход в процессе Реконструкции.
В мае Лукреция выступила на праздновании Дня матери во время Женского мирного фестиваля. Она сказала, что по-прежнему не считает, что женщины сильно отличаются от мужчин, по крайней мере, нет фактов, конкретно это доказывающих. И поэтому она не может верить в то, что, если женщины получат права, причитающиеся им по справедливости, то от этого исчезнет все зло в обществе. До последнего времени очень немногие женщины принимали активное участие в мирном движении. И тот факт, что таких женщин становится все больше, является одним из обнадеживающих признаков времени.
«За последние тридцать-сорок лет все реформы добились самых замечательных успехов по сравнению с прошлыми годами. Люди начинают понимать, что оружие, которым мы ведем наши войны, это не кровожадное материальное оружие, но с ним мы повергаем цитадели».
На следующий год, когда она снова выступала на Дне матери, она изумила слушателей, заявив, что, несмотря на то, что она выступает в пользу мира, она в то же время защищает и войну: «Я имею в виду ту решительность и воинственность, которые характеризовали борьбу против рабства… Я хочу, чтобы были вера и убежденность, способные сдвинуть горы на сторону добра. И если мы верим, что война это плохо – а каждый  должен верить в это, – тогда мы должны верить и в то, что если будем делать все, что нужно, мы сможем положить конец войне».
Наступил 1876 год, год празднования в Соединенных Штатах столетнего юбилея Декларации Независимости. Элизабет Кэди Стентон и Сьюзен Б. Энтони, со своей обычной склонностью привлечь к себе внимание, решили провести съезд Национальной ассоциации по правам женщин в Филадельфии четвертого июля. Штаб по подготовке открылся на Честнат-стрит, и работа закипела. Каким-то образом Элизабет сумела убедить Лукрецию выступить в качестве вице-президента ассоциации и председательствовать на съезде, который предполагалось провести в Первой унитарианской церкви.
Отдавая  дань восхищения ветераном-лидером и признавая роль женщин в жизни Америки, должностные лица ассоциации решили попросить Комиссию по подготовке к столетнему юбилею разрешить Лукреции Мотт в сопровождении Элизабет Кэди Стентон представить вице-президенту во время церемонии четвертого июля в Зале независимости женскую Декларацию Независимости, переписанную и осовремененную соответственно ситуации. Когда им отказали, женщины были недовольны, и одна из них направилась в офис Комиссии заявить формальный протест.
К полудню в штабе Ассоциации стало известно, что им не разрешают представить свою декларацию.  Однако, в качестве своего рода подачки,  им предложили пять мест в зале среди почетных гостей. Лукреция Мотт и Элизабет Кэди Стентон решили отклонить предложение и отправиться прямо в Первую унитарианскую церковь. Но Сьюзен  Б. Энтони, Матильда Джослин Гейдж, Сара Эндрьюс Спенсер, Лили Деверё Блейк и Фиби Кузинс приняли билеты. Утром четвертого числа они присутствовали на церемонии. Как только Ричард Генри Ли из Виргинии, потомок одного из подписавших Декларацию, закончил чтение первоначального документа и оркестр приготовился заиграть национальный гимн Бразилии в честь присутствовавшего там императора Бразилии, Сьюзен Б. Энтони поднялась со своего места и молча вручила женский вариант Декларации растерянному распорядителю церемонии. Затем все пять женщин направились по проходу, раздавая направо и налево распечатанные копии своей Декларации. Пока служители призывали к порядку, мужчины забирались на кресла, чтобы успеть схватить экземпляр. Выйдя наружу, женщины поднялись на помост для оркестра, возведенный для последующих развлечений, и, пока Фиби Кузинс держала зонтик над ее головой, Сьюзен Б. Энтони прочитала женскую Декларацию собравшейся толпе.
Съезд в Первой унитарианской церкви должен был начаться в двенадцать часов. После прочтения Декларации пять женщин, сопровождаемые нескольким любопытствующими незнакомцами, пошли в церковь и успели как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лукреция Мотт открывает заседание. Несколько человек в задних рядах в церкви жаловались, что им ее не видно и предложили, чтобы она встала за кафедру. Она согласилась, сказав при этом, что «я как Закхей в старину, который взобрался на смоковницу, чтобы узреть Господа своего. Однако я собираюсь взойти на кафедру не потому, что ум мой горделив, а потому, что рост у меня невелик, и я хочу, чтобы вы меня увидели». При этих словах певцы из группы Хатчинсон Фэмили запели песню «Nearer My God to Thee» («Ближе мой Господь к тебе»). Многие в аудитории плакали.
«Не обо мне плачьте», – сказала Лукреция, согласно газетным репортажам. «Пусть лучше ваши слезы льются по скорби и печалям многих. Моя работа сделана. Как зрелый плод я жду сбора урожая. Смерть не страшна, ибо есть она мудрый закон природы. Я готова  в любой момент, когда меня призовут».
Съезд продолжался целый день. Элизабет Кэди Стентон зачитала Декларацию прав для женщин, Белва Локвуд, вторая женщина – кандидат на пост президента, обсудила злоупотребления в судебной системе. Матильда Гейдж говорила о семейном праве, Сара Эндрьюс Спенсер о порочности системы двойных стандартов в нравственных нормах для  мужчин и для женщин, Сьюзен Б. Энтони о налогах без представительства.
Лукреция Мотт выстояла на ногах всю четырехчасовую сессию, иногда вставляя несколько слов, анализируя историю движения или добавляя слова энтузиазма и воодушевления.
В честь Столетия в Филадельфии с 10 мая по 10 ноября проводилась Международная выставка. Экспозиция на западном берегу Скулкила занимала 236 акров и состояла из 167 павильонов. Лукреция несколько раз посетила Выставку Столетия. Там были выставлены многие трофеи войны, но она признавала, что «в нынешнем состоянии человечества это вполне ожидаемо». Она радовалась присутствию многих представителей так называемых языческих наций, и нашла интересным заявление одного из них, что он очень удивлен, обнаружив в христианской стране столь активные приготовления к войне.
Но проблемой, которая ее действительно взволновала, была дискуссия вокруг намерения закрывать выставку по воскресеньям, что поддерживали многие протестанты, и против чего выступали только католики, унитарианцы и некоторые хикситы. Лукреция считала, что закрывать экспозицию в выходной день означало бы не только уступку религиозному формализму, но и лишило бы представителей рабочего класса удовольствия посетить выставку в их единственный нерабочий день. О своем неодобрении она говорила в июне на Женском мирном фестивале: «Попытка Комиссии закрыть ворота кажется мне плачевным знаком нашего времени, знаком воинственным, и ходят слухи, что нашлись люди, готовые потребовать соблюдения своих прав силой. Надеюсь, что мы, как истинные сторонники Мира, продемонстрируем нашу любовь ко всем людям  без исключения, поскольку не бывает настоящего Мира, если он не опирается на справедливость и равноправие. И мы используем все приличествующие средства, чтобы посещение было разрешено, свободно и открыто признавая права всех».
Когда Комиссия в итоге проголосовала за то, чтобы закрывать экспозицию по воскресеньям, Лукреция решила, что она выразит свой протест тем, что больше не будет приезжать в город по Первым дням ни для посещения молитвенных собраний, ни по каким-либо иным причинам. Она продолжала свой бойкот до конца жизни, хотя регулярно присутствовала на собраниях в Доме собраний на Рейс-стрит по Четвертым дням [средам, – прим. ред.], глядя на то, как гуськом заходят дети и погружаются в молчание.
По мере того, как она становилась все старше, она все сильнее уверовала в ту искру Божественного, которую видела в детях. «Дети любят мир. Маленький ребенок все понимает, когда говорит: «мама, я всех люблю». В них есть этот Божественный Инстинкт, подсказывающий им это чувство». Посреди всех разочарований 1870-ых, упадка реформ, коррупции «Позолоченного века», провала Реконструкции на Юге, преследования коренных американцев, в сочетании с тяготами старения, она цеплялась за веру в эту теорию.
ГЛАВА 19
Кроткое прощание
Лукреция прожила жизнь со времен Джорджа Вашингтона до Ратерфорда Б. Хайеса, от Томаса Пейна и Томаса Джефферсона до Карла Маркса и Чарльза Дарвина. Она увидела изобретение локомотива и парохода, телеграфа и телефона, нефтяных скважин и пишущей машинки. Она была свидетелем того, как нация выросла от тринадцати колоний, прижавшихся к Восточному побережью до тридцати восьми штатов, раскинувшихся на целый континент. Она была свидетельницей того, как население Филадельфии выросло от 50 до 800 тысяч человек, но в тот же время город потерял титул самого большого города Америки. Она наблюдала, как население ремесленников и торговцев сменили промышленные магнаты и растущий рабочий класс.
Все эти годы она боролась за равенство и видела много побед. Рабы получили свободу, хотя, судя по последним новостям с Юга, они  вновь были низведены практически до статуса крепостных. Движение за права женщин оставалось непрерывной заботой, возглавляемой ее старыми подругами. Лукреция сыграла заметную роль в создании Свортморского колледжа. Теперь одна из его выпускниц стала первой американской женщиной, защитившей докторскую диссертацию. Женский медицинский колледж процветал и выпустил уже более двухсот выпускниц. Больница при колледже, благодаря деньгам, оставленным Анной Престон, крепко стояла на ногах.  В Обществе Друзей мужчины и женщины принимали равное участие в выработке решений, хотя деловые встречи все еще проводили по отдельности. Даже кампания за расовую интеграцию в вагончиках конки, идущих на Челтен Хилз, в конце концов увенчалась успехом.
Случалось и много поражений. Все сильнее тревожило отношение к американским индейцам. Коррупция в правительстве, даже в Филадельфии, Городе братской любви Уильяма Пенна, была в порядке вещей. Мирным обществам  не удалось убрать военную подготовку  из школ, а все растущая тенденция американских президентов вмешиваться в события в Латинской Америке вряд ли обещала успех делу мира.
Лукреция стала совсем старой, такой старой и хрупкой, что казалась бесплотной – более дух, нежели тело. Она точно озарилась светом, который так любила. Хотя Лукреция была простой женщиной, она, дитя Света, была и богобоязненна. Пришло время терпеливо и с готовностью ждать конца.
Семья, которую она так преданно любила, разлетелась по свету. Ее внук Генри Дэвис жил с хворающей женой за границей. Фанни Кавендер Пэрриш и ее муж Томас обосновались в Колорадо Спрингс. Томас Мотт много времени проводил в Ньюпорте на Род-Айленде. Дэвисы каждое лето ездили в Бар Харбор. Последний остававшийся на Нантакете родственник по линии Фольгеров тоже умер. Но по-прежнему оставалась масса адресов, куда нужно было посылать семейные письма – и Лукреция, как и  прежде, добросовестно их рассылала.
С ней оставались только Мария и Эдвард Дэвис, сами тоже немолодые. Она частенько, не проявляя при  этом ни малейших признаков сентиментальности, заговаривала о том, что теперь, когда семья стала такой маленькой, надо бы продать Роудсайд – но год за годом оставалась на месте. Ей нравились щедрые летние дары фермерской земли, и каждый раз, когда она ехала в город, везла с собой яйца, сливки, фрукты и овощи. Как-то раз она пронесла в город под своим широким плащом «дюжину яиц, цыплят и небольшой очаровательный кусочек маринованной свинины. А еще сладкие пирожки и сезонные овощи…  Мы толком не знаем, поскольку она упорно скрывала от нас истину – сколько ей пришлось идти от станции и каким широким был тянувшийся за ней след от разбившихся яиц. Но, наконец, когда она добралась до двери Анны Хоппер и потянула за негнущийся шнур дверного звонка, из ее усталых рук выскользнула большая бутылка сливок и разбилась вдребезги. Возлияние случилось на пороге, но лучше бы оно свершилось в кофе. Разве это не возвышенно?»
Рано утром Лукреция по-прежнему собирала горошек, хотя и признавалась, что Мария просто «выходит из себя», когда видит ее в саду, где солнце печет голову. Запах земли освежал, и Лукреция была полна решимости делать свою часть домашней работы. На обед она часто ела только горошек, если только кто-то из правнуков не приносил ей мороженое как особое угощение.
Вот так она и жила там, вырубив вокруг дома все оставшиеся деревья и кустарники,  стараясь сделать Роудсайд как можно более похожим на Нантакет. Небесный свет, ясный, сверкающий, бескомпромиссный, свет, гармонировавший с Внутренним Светом, с каждым проходящим годом значил для нее все больше и больше.
В 1876 году после празднования Столетия США Лукреция в последний раз навестила свой родной остров, где внучка Анна Дэвис Хэллоуэл сняла на лето дом. Она взяла Анну и ее детей, чтобы показать места своего детства: старый колодец, дом на Фэир-стрит, мельницу, куда она когда-то носила зерно, место, где она видела, как пороли женщину. Анна была растрогана, когда увидела, что Лукреция останавливает каждого пожилого и расспрашивает о событиях семидесятилетней давности или даже более древних. В свои восемьдесят три года Лукреция была старше многих,  так что мало кто мог ответить на ее вопросы. Лукреция уезжала, обещая вернуться на следующий год. Она написала кузине Мэри Ерл, что верит – на Нантакете счастливых дней было больше, и отношения между людьми были долговечнее.
Лукреция никогда не смогла повторить это путешествие, но в 1878 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет поехала в Рочестер, чтобы присутствовать на праздновании тридцатой годовщины Сенека-Фоллз. С ней была Сара Пью, сама всего лишь на семь лет моложе. Семья проводила эту пару из Роудсайда со смешанными чувствами, но поездка увенчалась полным успехом. Лукреция выглядела помолодевшей и выступала на съезде с подробными сообщениями, призывая не только к равноправию гражданскому, религиозному, образовательному и предпринимательскому, но и к «равноправию применительно к политике. Дайте женщинам привилегию сотрудничать при производстве законов, и наступит гармония без жестокости, справедливость без угнетения», –  обещала она. В конце заседания весь зал встал в ее честь, а ветеран-аболиционист Фредерик Дуглас от имени всего съезда, произнес «До свидания, Лукреция Мотт!»
Но долгая карьера Лукреции в реформистском движении все еще не была закончена. Пускай за последние пять лет она не ездила так часто на съезды, тем не менее, по-прежнему прилежно посещала собрания в Филадельфии. До самого конца она председательствовала на большей части заседаний Мирного общества Пенсильвании. Элизабет Баффем Чейс из Род-Айленда считала, что Лукреция впала в детство, и ею манипулирует Альфред Лов. Но Уильям Эйр, более близко общавшийся с ней, полагал, что ее «интеллектуальные способности удивительно сохранились»: «Она очень слаба физически. Приезжает за семь миль из своего загородного дома. Если она что-то не одобряет, это сразу видно по выражению лица и блеску глаз. А ей под девяносто. Был ли когда-нибудь кто-то равный ей по умственным способностям, широте и либеральности взглядов и по божественному врожденному состраданию ко всем?»
Альфред Лов записывал в своем дневнике, что когда Лукреция приезжала на заседания Мирного комитета, она часто проводила там целый день, грызя крекеры и отдыхая между сессиями, не желая ехать домой к семье, которая могла бы не разрешить ей вернуться. В 1879 году Эдвард М. Дэвис высказался на ежегодном собрании о прилежании своей тещи: «Я бы хотел сказать пару слов о своей теще, Лукреции Мотт, которой третьего числа следующего месяца исполняется восемьдесят шесть лет. Слезы навернулись мне на глаза, когда вчера я увидел здесь эту славную женщину, которой следовало бы быть дома, вкушая там благодать. Но она добралась сюда, почти падая в оборок, для того, чтобы стоя пред этим сообществом, свидетельствовать в пользу Мира. Разве этого недостаточно, чтобы вдохновить вас, друзья мои, в защиту этого дела?»
Дома в Роудсайде у Лукреции вызвало энтузиазм напутственное слово декана Артура Стенли в университете св. Эндрю. Обзорную статью по этому выступлению она готовила для публикации в печатном органе Всеобщего Мирного союза. «Мы часто слышим о примирении теологии и науки. Но нам нужно не примирение, но признание того, что они являют собой единое и неделимое целое…  Все, что углубляет наши знания о природе, углубляет и наше знание Божье».
Несмотря на то, что Эдвард Дэвис разделял увлечение Лукреции суфражизмом и мирным движением, а Томас Мотт давал деньги на некоторые из ее проектов, ни один из ее детей не стал активным участником движения за реформы, и ни одна из ее дочерей и внучек не вошла в число активных защитниц женского равноправия. Одна только Анна Дэвис Халлоуэл проявила интерес к независимой карьере, пожелав стать писателем. Лукреция поддерживала ее намерения, но была удовлетворена и тем, что остальные посвятили себя более традиционным ролям жен и матерей. Когда Эллен Лорд раньше времени покинула Свортмор, она даже написала Пэтти, что девочке не нужно большего образования, помимо подготовки к ведению домашнего хозяйства, а это Пэтти может обеспечить ей дома. Это и была та свобода выбора для всех женщин, за которую все время ратовала Лукреция.
Никто из ее детей больше не был членом Общества Друзей, и немногие из ее внуков были квакерами более чем чисто номинально. Казалось, Лукреция принимает и это. В течение стольких лет она испытывала по отношению к Обществу Друзей двойственные чувства – любви и ненависти за его нежелание меняться – так что могла понять нетерпимость молодежи к узам, налагаемым «сектой». Ее собственная вера была сильнее, чем когда-либо, но это была вера, настолько неразрывно вплетенная в ее повседневную жизнь – в чудесное отношение к добру в мужчинах и женщинах и в законах природы – в решительное действие в ответ на Божественный импульс – что ее непросто было выделить и передать другим. Вся ее жизнь говорила о вере и глубоко воздействовала на мужчин и женщин. Как-то раз Уильям Эллери Чанинг сказал: «Она мало знает о том, каким серьезным аргументом послужила для веры тем, кто был рядом с ней». Ее проповеди казались истинно боговдохновенными, людей задевали за живое не только сами слова, но дух.
Роберт Колиер, унитарианский священник, однажды писал, что Лукреция Мотт казалась ему слишком радикальной в религии, «руководствуясь разумом, пожалуй, немного слишком упрямо, и вера здесь проигрывала рассудку». И все же именно она, по его собственному признанию, помогла ему понять уместность католической веры для многих людей. Лукреция верила в разум, но для нее это был дар Божий, дающий мужчинам и женщинам возможность понимания Божьего мира. Ее веру легче было ухватить по наитию, нежели научиться. В результате многие ее слушатели, включая и людей из ближнего круга Лукреции, перешли в унитарианство, бывшее, по ее убеждению, слишком холодным – но не присоединились к ней в попытках разжечь угасающий костер квакерства. Только сейчас влияние Лукреции на Общество Друзей осознается в полной мере и начинает приносить результаты.
Мы можем только догадываться, причинял ли Лукреции боль тот факт, что ей не удалось обратить тех, кого любила, к делам, которым посвятила свою жизнь. Она никогда не говорила  об этом. Однажды, выступая в Мирном обществе, она сказала, что ничто не доставило ей большей радости, нежели видеть своих детей, ходящих путями Истины, и,  «как сказала Соджорнер Труф, “все вы мои дети”».  Подобно Элизабет Кэди Стентон, она, наверное, приняла решение, что ее наследниками в реформаторском движении будут скорее те мужчины и женщины, которых она вдохновила, а не те, которых она родила.
Многие из таких протеже навещали Лукрецию в ее последние годы. Сьюзен Б. Энтони была в Роудсайде в июле 1876 года после празднования Столетия США и уехала с десятью долларами, которые Лукреция заставила ее взять. «Нехорошо для нашего значительно разросшегося национального общества позволять тебе работать без отдыха, при этом еще и без компенсации». Навестила Лукрецию учительница освобожденных рабов Лаура Тоун. Марта Шофилд написала из Айкена, Южная Калифорния, поблагодарить Лукрецию не только за последние подарки для освобожденных, но и за то вдохновение, которое она получала от нее на протяжении всей жизни. Белва Локвуд,  лишь недавно допущенная к практике в Верховном Суде, пришла на чай и говорила о разрешении международных споров через арбитраж. Дважды в Роудсайд приезжал Уильям Ллойд Гаррисон, в последний раз за несколько месяцев до своей смерти в мае 1879 года.
Постоянно Лукрецию навещали дети, внуки, племянницы и племянники. В апреле 1879 года Лукреция заметила, что за ланчем собралось всего лишь восемнадцать человек, но что этого было достаточно. Когда все садились за стол, все чаще Лукреция оставалась в своей комнате, видя своих правнуков только когда они поднимались в ее комнату за мятными леденцами. Как-то раз один из них увидел на блюдце искусственные зубы и в великом изумлении закричал «А это что такое?!» Она  начала стесняться своей согнутой спины, и с остатками былого самолюбия решила – ей вообще не следует появляться на улице.
Тем не менее, когда ее призывало чувство долга, Лукреция продолжала ездить в Филадельфию. На восемьдесят шестой день рождения руководители и служащие железнодорожной компании Норт Пенн написали ей письмо, в котором выражали признательность за «удачное деловое общение», существующее между ее семьей и их железнодорожной линией так много лет. В течение 1879 года Лукреция регулярно ездила в город на собрание Четвертого дня, в ноябре присутствовала на квартальном собрании и представила волнующее обращение по поводу освобожденных рабов, прибывающих в Канзас в большом количестве, которым помогала ее знакомая квакер Элизабет Комсток.
«Мария Хоппер обязательно едет со мной до самой 51-й улицы», – ворчливо жаловалась Лукреция.
В ноябре она посетила юбилейное заседание Мирного общества Пенсильвании, но была слишком слаба, чтобы остаться до конца. В декабре она не смогла появиться на приеме в честь президента Гранта, где он вспоминал о своих встречах с ней, и где ему вручили портрет Лукреции. Весной, однако, она почувствовала себя достаточно хорошо для того,  чтобы присутствовать на ежегодном квакерском собрании на Рейс-стрит. Мария, поехавшая с ней, сообщала Пэтти, что «каждый день ее встречали овацией, множество людей подходили к ней просто, чтобы пожать ей руку», и что «единственной возможностью избежать этой утомительной процедуры был уход до прочтения итогового протокола».
Лукреция выступила лишь раз, когда ей показалось, что собрание слишком медлит с петицией о трезвости. Она сказала, что устала от фразы «путь еще не открылся». Слишком часто в прошлом эти слова служили оправданием бездействия.  Мария слышала, как один квакер прошептал другому: «Лукреция пережила своих гонителей…»
Оживившись после этого собрания, Лукреция подумала, что вполне может поехать с визитами в Бостон и Медфорд. Однако с этого времени она все слабела и слабела, и редко покидала Роудсайд. К началу осени стало очевидным – она угасает с каждым днем, постепенно и не жалуясь. Большую часть времени она оставалась в постели, где любила слушать, как в семье читают свежие новости, или как ее любимый правнук поет «John Brown’s Body» или «Old Folks at Home». Она знала, что умирает, и несколько раз говорила, что совершенно готова. Ее единственной заботой оставались скромные похороны. «Помните, я прожила простую жизнь, так пусть простота ознаменует и то последнее, что будет сделано для меня. Вот мой наказ, не забудьте о нем». Среди знакомых и родственников распространилось известие – пришло время прощания. Приехала Пэтти, чтобы помочь Марии ухаживать за Лукрецией и остаться до конца. 
1 ноября 1880 года Люси Стоун написала из Бостона, чтобы сообщить – на праздновании тридцатого юбилея Первого национального съезда по правам женщин, состоявшегося в Вустере в 1850 году, была единогласно принята следующая резолюция: «Постановили, настоящий съезд передает свои приветствия нашему досточтимому давнему лидеру и другу  Лукреции Мотт, чья жизнь в ее всеобъемлющем совершенстве – жена, мать, проповедник и реформатор – являет собой пророчество будущего для женщин. Та большая свобода, которую Общество Друзей всегда предоставляло женщинам, оправдала себя на ее примере. И разве нет у нас права  верить, что еще большая степень свободы в церкви и государстве, которую мы здесь требуем, будет точно так же благословенна для всех американских женщин?»
«Мы думаем о Вас, дорогая миссис Мотт, с любовной нежностью, – писала Люси, – с сочувствием к Вашему слабому здоровью. Но мы помним и дни Вашей силы, и ту помощь, которой Вы так щедро делились с нами, когда мы были еще так неопытны. И ту твердую веру в то, что справедливое дело, которое мы стремились основать, наверняка одержит победу в недалеком будущем».
Спустя несколько дней после получения этого письма разум Лукреции, до тех пор остававшийся ясным, начал угасать. Ей казалось,  что она распоряжается собственными похоронами, она продолжала настаивать на том, что бы все было «прилично, опрятно и просто». 11 ноября 1880 года, со всеми детьми и внуками рядом с собой, Лукреция мирно испустила последний вздох.
Согласно ее воле, похороны были простые. Родственники и близкие друзья собрались в Роудсайде на панихиду, где говорили несколько старых друзей. Затем маленький гроб отвезли на кладбище Фэир Хилл, где в полном молчании собрались несколько тысяч человек. У могилы лишь один Генри Чайлд, коллега по Мирному обществу, сказал несколько слов. Молчание стало еще более глубоким.  Раздался чей-то тихий голос: «Кто-нибудь еще будет говорить?» В ответ прозвучало: «Кто же может говорить? Проповедник умер…»
Известие о смерти Лукреции  Мотт быстро распространилось по всей стране. Некрологи появились в газетах Нью-Йорка, Бостона, Рочестера и Филадельфии, а кроме того в «Нейшн», «Харперз», Кристиан Леджер», «Баптист уикли» и «Войс ов пис». Проходя по Бродвею несколько дней спустя после ее смерти, Роберт Колиер сообщил, что видел ее портрет в витрине магазина, поставленный там явно для того, чтобы все могли еще раз увидеть это «красивое лицо».
Поминальную службу провели в  церкви Богоматери Вефильской в Филадельфии, говорил Роберт Пурвис. Уильям Фурнесс произнес проповедь о жизненной миссии Лукреции в Первой унитарианской церкви в Филадельфии, а Роберт Колиер в церкви Мессии в Нью-Йорке. Службы прошли также в Бруклине и Джермантауне. Собрание Рейс-стрит написало длинный мемориальный протокол. В январе Национальная ассоциация за избирательное право для женщин провела пышную поминальную службу в Вашингтоне – Фредерик Дуглас считал, что Лукреции очень не понравились бы вся эта музыка и цветы. Мирное общество помянуло ее в день рождения, 3 января 1881 года.
Письма  с соболезнованиями шли потоком в Роудсайд со всей страны. Сьюзен Б. Энтони писала, что крайне сожалеет о том, что не смогла присутствовать на похоронах, и настойчиво посоветовала Марии и Пэтти немедленно начать работать над книгой о жизни своей матери. «Никто больше не может сделать это так, как можете вы, две любящие дочери. И я надеюсь, вы приступите к работе. Каким же исполненным любви занятием будет это для вас».
Элле Сарджент, готовящей материалы для поминальной службы в Национальной ассоциации за избирательное право для женщин, Сьюзен написала: «Госпожа Мотт вела тройное сражение: первое в Религиозном Обществе квакеров, членом которого она состояла, будучи хикситом-унитарием, она подвергалась преследованиям и остракизму со стороны многих лучших и старых друзей…  Во-вторых, антирабовладельческое движение – за эту работу ее почти изгнали из Общества, даже хикситы… И еще за права женщин – здесь она снова потеряла благосклонность многих самых старых и  добрых  друзей, но через все эти испытания она прошла, не теряя мягкого характера и самообладания».
В своем дневнике Альфред Лов писал: «Лукреция Мотт умерла. … Я любил эту женщину. Она была ближе к Богу, чем все те, кого я когда-либо знал. А нам осталась та высшая работа, которой она всегда так страстно жаждала. Она говаривала, что никогда не пожелает себе такого отдыха, чтобы при этом совсем ничего не делать».
Она лежит там, где всегда хотела – рядом с Джеймсом. Вокруг ее дети и внуки. Поблизости посажена молодая березка, но тень не падает на могилу, открытую «небесному свету». Высокая трава колышется под легким ветерком в этот ясный летний  день.
Маленькое кладбище по-прежнему зеленый оазис в одном из худших районов северной Филадельфии. Вокруг стоят дома, выглядящие как будто после бомбежки, двери и окна нараспашку или же временно забиты металлическими листами. Брошенные машины стоят у обочины на осях. Повсюду мусор, отбросы, граффити. Посредине запустения играет несколько черных  и пуэрториканских детей.  Беременная девочка-подросток стоит на углу, пьет кока-колу и пустыми глазами смотрит на незваную гостью.
О Лукреция, что бы ты на это сказала? Что стало с твоим оптимистичным видением радикальной реформы, которая была так близко – еще чуть-чуть? И эта мысль поддерживала тебя все эти годы. Где тот прогресс, казавшийся тебе столь естественным и неизбежным, как только мужчины и женщины обратятся к Внутреннему Наставнику?
Трава колышется, дети кричат. И ничего кроме этого, только ясный свет, так любимый ею, струится вниз, на меня. И из молчания только память о тех словах, что она повторяла много-много раз: Свет – он сегодня точно так же, как вчера, он везде и был везде всю вечность. Но тут же, как будто меня кто-то легонько подталкивает локтем. «Что ты собираешься со всем этим делать?» – хочет знать Лукреция.